Арлекин

      Морщинистые тёмные лапки ворона ворошили хрустящий снег за плотно закрытым окном, и птица улетела сразу же, стоило в обрисованном морозом стекле появиться детскому восторженному лицу. Конечно же, это потянуло за собой реакцию…       — Опять ты клюёшь носом, — неодобрительно отозвался Кай, неся деревянный таз, наполненный выстиранным накрахмаленным бельём, к горящему камину для сушки. Сейчас, в такую сильную зиму и заморозки, когда снегом придавливало двери, их обитель и вправду могла носить гордое название Дома Очага.       Бомгю, вытирая ладонями красные и мокрые щёки, сопел, кашлял от затянувшейся простуды и плакал; ещё сильнее его чувства разошлись при замечании от брата — всегда он давил на больное без мук совести. С первого дня, как в тихом, наполненном лишь двумя людьми доме появился ещё один ребёнок, напряжение стало частым гостем. Видя, как милость Юбин отдавалась второму ребёнку (не в ущерб первому, но хотелось заполучать абсолютное внимание!), Кай рдел и гневался, продолжая выполнять обязанности по дому.       И разве мама не видела, что этот дурачина пользовался своими слезами? Знал ведь, что она так неравнодушна к его печали…       Но в один день Юбин за ужином поделилась с ними одной из идей: заискивающе, словно рассказывала большую тайну. Её тон вызвал в восьмилетнем Бомгю любопытство и нетерпение, и даже похлёбка не шла в горло от незнания; Кай же остерегался её идей к этому времени. И подозревал, что будет что-то неладное.       — Все вы знаете, что такое Дом Очага. Место, где вас всегда ждут, где вас умоют, накормят и будут любить, независимо от того, кем вы родились. Дом Очага — место любви, — Юбин говорила и разрезала мясной пирог, смотря то на одного сына, то на другого. И пускай они с разных концов мира, они всё равно её дети. — Я создала это место для того, чтобы брошенные и несчастные дети могли найти себе любовь и покой. Совсем как вы когда-то.       Кай помрачнел. Он знал, к чему она вела, и перестал жевать; аппетит напрочь исчез.       — Совсем скоро… — Юбин не выдержала вида старшего сына и посмотрела на Бомгю. Тот сиял от радости и предвкушения, — я приведу сюда ещё нескольких ребят. Всего у нас десять мест. Восемь из них совсем пустуют… Что вы думаете об этом, мальчики?       — Да! Я хочу хороших братьев и сестёр!       Таковы были слова Бомгю в тот вечер. Но через два часа он уже рыдал на руках у Юбин, отказываясь ложиться спать, потому что его не отпускало одиночество и желание воссоединиться со своей семьёй: мамой, отцом, бабушкой и тремя братьями. Он не знал, почему ему нельзя уйти, вернуться; Юбин не смогла позволить ему уйти по двум вещам: там, откуда он родом, слишком опасно, к тому же он с самого детства вынужден работать в поте лица, лишённый возможности образования. Вторая причина…       Юбин назовёт её, когда придёт время. А пока она обнимала Бомгю, целовала его в лоб и гладила по волосам, чувствуя, какая сторона правильно взращивалась в нём. Не по возрасту маленькая и чувствительная, игривая… то, что некоторые называли недорослем и глупостью, для неё было самой высокой похвалой — истиной. Она знала, что в её руках росла Мечта.       Следующим, чьи стены Дома Очага стали родными, ждущими всегда в объятья — низкорослый темноволосый мальчик не старше их двоих; видимо, именно о нём спрашивала у них ранее хозяйка. Казалось, он совсем стеснялся новой обители, постоянно жался к юбке Юбин и прятал лицо в складках одежды, когда на него смотрели чужие незнакомые глаза. Бомгю хохотал, смотря на крупные черты лица, на большие глаза, и тыкал пальцем в книгу сказок, указывая на детёныша оленя. Конечно, его смех не был злорадным и издевательским; семя отторжения всё равно зародилось внутри.       Тэхён, так звали мальчика, не отличался приобщенностью к разговорам и общению, но хорошо справлялся с указаниями и даже, кажется, любил помогать Юбин. Они вместе готовили, выпекали, иногда даже на пару кормили горячим завтраком других домочадцев, и она всегда хвалила Тэхёна за то, что он ей много помогал, и Бомгю с Каем за то, что они так хорошо и плотно ели. Но конкуренция за внимание и любовь всё равно чувствовалась, и каждый раз, когда хозяйка отвлекалась на другие дела, отворачиваясь от них, трое прожигались друг друга взглядом, чувствуя собственное превосходство над другими.       Кай, как старший сын, всегда старался помогать донести сумки, разобрать купленные яства с рынка, подсчитать пенни и даже фунты, присмотреть за играющими братьями, пока перед глазами стол с листом, где пером нужно выписывать буквы.       Бомгю, как средний сын, ревностно поглядывал на Кая и, в очередной раз занимаясь игрой, катая мяч по полу, думал о том, что однажды мама посчитает Кая гораздо более умным, способным и достойным её любви, подарков, внимания; он пытался совмещать игры и уроки, и часто терпел поражение. Это заставляло его чувствовать себя дураком — совсем так, как говорили прохожие и незнакомцы (пускай мама просила их не слушать).       Тэхён, как младший сын, чувствовал себя почти потрясающе — до максимума не хватало совсем немного. С ним иногда играли старшие братья, уроки с ним делала мама, ласково помогая решить примеры или написать короткое сочинение на английском, уверяя, что его точно прочитает сам король Георг II Ганноверский. Эта мысль настолько вдохновляла Тэхёна, что буквы он выводил всё старательнее, а когда на листе появлялась клякса, он заменял его и доводил всё до идеала.       Разница между одним ребёнком и двумя ощутима. Разница между двумя и тремя тоже. Но дальше уже совсем не ощущалась никакая разница, и когда на порог Дома Очага Юбин привела очередное бродячее дитя, все из них не проявили острого удивления или отвращения. Если уж они сумели ужиться втроём, периодически воюя за маму, то смогут и принять четвёртого — уже не дело гордости, дело совести.       Появлялись девочки. Продолжали появляться мальчики.       Не все начинали дружить с самого начала. Девочки дрались похлеще мальчиков и строили друг другу козни, подставляли подножки, запускали лягушек в постель поутру, тянули игрушки в разные стороны, нередко разрывая пополам и потом слёзно жалуясь маме, одновременно с этим стараясь перекричать друг друга, получить больше любви, заполучить маму на свою сторону. Стоило однажды Юбин сказать, что в ситуации кто-то повёл себя неправильно, победитель ссоры задирал нос и затем, за спиной, всячески подтрунивал над проигравшим, доводя до слёз. Тогда руками Юбин эта же корона с головы снималась, и им приходилось мириться.       Нередко они выбирались в школу, играли на улице, ходили на рынок — иногда даже самостоятельно, вызываясь купить немного крупы или рыбы. Однако не у всех было желание выбираться из дома, как казалось на первый взгляд. Чаще всего по утрам бузил Бомгю. Собрать его куда-то представлялось большой сложностью, ведь пока остальные уже завтракали, он только натягивал чулки, и делал он это с такими нежеланием и медленностью, что приходилось одевать его взрослыми руками.       — Не хочу никуда, мам, — он болтнул ногой, чуть отпихивая от себя руку Юбин. Она взглянула на него с неясностью в глазах и немо потребовала объяснений. Бомгю, не выдерживая долгого наблюдения, надул губы. На ресницах его тут же скопились слёзы, и ей перестало казаться, что это просто капризы. — Они меня обижают…       — Кто? — Юбин думала, что, раз им всем настал двенадцатый год, то и перепалки должны оставаться только игривыми перепалками, не неся за собой что-то тяжёлое. Иногда она со стороны наблюдала за детьми, и они ладили гораздо больше, чем в младшем детстве. — Кай снова донимает тебя? Я же ему говорила…       — Нет, — Бомгю поднял руку к лицу и вытер рукавом рубашки слёзы. — Это другие мальчики. Из нашего класса. Мистер Браун уже совсем старенький и ничего сделать не может, он только поит меня чаем после чистописания, но Паркеры…       — Уильям и Джоан? — происходившие из аристократической семьи, где детям не уделялось совершенно никакого времени, Паркеры унаследовали избалованность и вседозволенность. Порой мистер Браун жаловался на их поведение, но чтобы они смогли добраться до издевательств над другими детьми… Насколько ей известно, сейчас их отец, Джордж Паркер, отправился в путешествие по Италии, и они остались на попечении нянечки и дворецкого. И, кажется, совсем отбились от рук. — Разве твои братья не заступаются за тебя?       — Они… — Бомгю всхлипнул. — Да. Но всё равно…       После завтрака Юбин собрала всем восьмерым домочадцам небольшие бумажные конвертики с едой, которой они смогут наесться во время обеда. Никаких излишеств, но очень питательно и вкусно — каждому то, что нравится. Бомгю ел последним, понуро опустив голову и вяло пережёвывая подстывший завтрак. На улице мела зима. Самое весёлое время начиналось к вечеру, когда все выходили на заснеженные тропинки с санями таскали друг друга по снегу, валялись в сугробах, кидались снежками и поправлял шапки, съехавшие набекрень. Перед самым выходом оказалось, что школьное платье одной из дочек оказалось порванным у швов, и пришлось немного притормозить, чтобы заштопать нитками и иглой.       Не хватало двоих детей. Юбин искала их среди улиц, городов, в других странах, пробираясь сквозь время и пространство во тьме ночной. И никак ей не удавалось найти тех самых, что подойдут ей.       Однажды дети вернулись домой из школы, и Бомгю нетипично бросил свой портфель а коридоре, убегая в комнату, даже не сняв верхнюю одежду. Остальные дети столпились в прихожей, закрыв дверь, разуваясь и раздеваясь — никто из них не поднимал взгляда на Юбин, но каждый отсылал короткие переглядки друг другу, страшась выговора — хотя не за что.       — Что стряслось? — хозяйка подняла брошенный портфель и осмотрела его. Оторваны пряжка, заклёпка. Где-то грязь, пускай видно, что её тщательно пытались отмыть. Когда она присмотрелась к другим детям, оказалось, что Тэхёном тоже немного измазан в грязи со спины, волосы Кая спутаны и воротник изляпан, а девочки не сдержались и заплакали, выдавая всеобщее состояние.       — Мам… — расхрабрился Тэхён, выступая вперёд. — Они… Паркеры снова приставали к нему. И мы подрались с ними…       Юбин знала, что это значит. Дети графа подрались с её детьми. Это значило, что совсем скоро их детский дом навестят, и никто не знает, чем это закончится. Никто. Кроме Юбин, готовой принять удар на себя.       Дети по очереди пошли принимать горячую ванну, рассевшись в деревянном коридоре на втором этаже, ожидая ушедшего первым Кая. Они держали полотенца и сменную одежду, зная, что их школьную форму нужно будет положить отдельно на трубу, чтобы в дальнейшем хозяйка её отстирала и привела в прежний вид. Бомгю сбросил уличную одежду на пол комнаты, ботинки раскидал по разным сторонам, а сам запрыгнул в кровать, прямо в грязной одежде зарываясь с головой под одеяло. Постель слегка тряслась, и Юбин медленно подошла к ней, подбирая по пути зимнее пальтишко, сапожки. От вида потрёпанных вещей её сердце сжималось от тревоги и злости.       — Гю-я, солнце моё, — Юбин опустилась на край кровати, кладя гладкую бледную ладонь на дрожащий комок под одеялом. Она нащупала бок и руку, прижатую к груди. Он не шёл на контакт. Это делало больнее в сотню раз.       Её ребёнка довели до слёз.       Разыскивая детей для Дома Очага, она не думала, что человеческая привязанность сыграет с ней злую шутку.       Вечером этого же дня к ним пожаловала карета, запряжённая бравыми грудастыми лошадьми. Дети все разошлись по комнатам по команде, собрав игрушки с ковра перед камином, а Юбин, облачившись в пальто с меховым воротником, вышла на улицу для встречи с ожидаемыми гостями. На следующий день оказалось, что дворецкий и паж графской семьи исчезли без вести. И все, кто отсылались к Дому Очага от Паркеров, тоже. И никто не мог найти доказательств, что это дело руки молодой хозяйки и её своры детишек, ведь никто из людей ещё не научился искать пропащих в другом, подземном измерении, связанном из нитей Ноя.       К моменту шестнадцатилетия всех появился предпоследний житель Дома Очага — Субин. Его она встретила в одиночестве на улице, он искал работу, но подмастерьем его никто не брал — совсем нет ни опыта, ни сноровки, а возиться с глупым юношей никому не доставляло удовольствия и желания. И, поразмыслив над своей судьбой (и услышав шёпот ядовитого змея), Субин всё-таки взялся за руку. Ему осталось до взросления всего два года, как и всем им; каждый ребёнок уже задумывался о том, что когда-то им нужно будет покинуть родные стены и навсегда исчезнуть в серости английских улиц.       Многих беспокоила последняя кровать, никогда не принимавшая в себя человеческое тело. Для кого она?       В одну ночь, когда Юбин почтила принадлежность первого сына, прекрасного и нежного Кая — цветка Палестины, они праздновали суккот, построив палатку во внутреннем дворе приюта: три полные прочные стены, покров крыши сделали из веток — достаточно плотным, чтобы в сукке́, даже если листья покрытия завянут, было больше тени, чем солнца; однако крыша не должна быть слишком плотной, ведь через ней они будут лицезреть звёзды и, возможно, ловить ладонями дождь.       Каждый член семьи принимал участие в украшении, в приготовлении блюд; это много значило для Кая. Юбин знала, что его сердце по-прежнему принадлежало землям пороха и пепла, и временами он скучал по прежним традициям, по родной кровной семье, с которой ему не суждено больше встретиться. Каждый праздник, отмечаемый им, сопровождался его мягкой грустью и ностальгическими воспоминаниями.       В эту же ночь Юбин выпустила тизов. Под ночным светом и мерцанием звёзд бабочки пролезли сквозь кровь и плоть, соединяясь с горячо бьющимся сердцем, и тогда она впервые посерела, покрываясь стигматами; ласка из глаз её не прошла, и она с бесконечным чувством любви смотрела на длинный стол внутри палатки, а за ним сидели изменившие облик дети. Пепельные, улыбающиеся, сменившие не только внешность, но и вспомнившие свои характеры. Вот она — её настоящая семья.       Юбин больше не могла покидать их, и они оставили Дом Очага, отправляясь по всему миру в поисках последнего члена семьи — Второго Апостола, который не мог пробудиться уже семь тысяч лет.

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

      Палаточный городок уснул под действием ночи. Тигры, слоны и медведи мирно спали, видя свои собственные сны. После выступления и волнения в крови практически все забылись сном, хорошо и радостно поужинав — совсем скоро всеобщая история подойдёт к концу, и это чувствовали все вокруг. И Ева, с любовью и трепетом следившая во время ужина за своими детьми; и Авель, рассказывающий ей шутки и бесчисленное количество раз целуя щёку; и Моше, лапающий время от времени рассерженного Каина, прерываясь на любование новым блестящим браслетом на запястье; и сам Каин, пускай бесящийся от приставаний, но всё равно чувствующий приближающийся апофеоз, расслаблялся на стуле и скидывал кудри с глаз, покрываясь пеплом; и Сара с Эстер, что обсуждали сплетни прямо за столом, прикрывая свои рты ладошками, косо поглядывая на всезнающего Сифа; и Сиф, уставши и сонно подпирающий подбородок, улыбался, глядя на напарницу, рассказывающую ему о новостях Йорка; и Тамар, наконец-то почувствовавшая прежнюю близость с Сифом, его тёплые взгляды и извечную улыбку с ямочками; и Ицхак с Ципорой, сидящие чуть поодаль — он упёрся стопой в сиденье стула между её ног, а она чинила ремешок его чулка, выбившимся во время выступления; благо под самый конец, когда его черёд прошёл.       Они всё такие же, какими и были прежде.       Один только Адам сидел несколько скучающе напротив Евы, поддерживая её зрительный контакт и отпивая понемногу её любимого шампанского (его он терпеть не мог, в отличие от кофе, который иногда готовит Сиф).       — Предлагаю в Первый День Ночи устроить вечеринку! — Моше хлопнул ладонями по столу, останавливая галдёж. — Это будет просто потрясающе. Пока все людишки гибнут под казнями божескими, мы будем пировать и наслаждаться нашей долгожданной властью!       — Какой ты жестокий, Тэхён, — Авель заболтал ногой под столом, расплываясь в улыбке. — Но идея мне определённо нравится. И я думаю, что в этот раз Субин присоединится к нам.       Сиф убрал взгляд с напарницы и перевёл его сначала на лукавого Авеля, затем на Моше и только потом на Еву. Она смотрела с одобрением и ожиданием, желая, чтобы каждое её дитя принимало участие в веселье по собственному желанию. Если уж торжество будет не по вкусу большинству, ему не время и не место.       — Конечно, — впервые за все семь тысяч лет Сиф согласился, запуская волну удивлённых вздохов по столу. — В этот раз я приму участие.       — Кажется, в этот раз случится Армагеддон!       Адам улыбнулся, вновь встречаясь со взглядом Евы. Да. Определённо Армагеддон — думал он, когда сидел там, с ними. Сейчас же он стоял в свете керосиновой лампы в темноте ночи, пока огонь играл на стенах трактирного номера, и готовился к недолгой вылазке за Кубом Чистой Силы. Он смотрел на себя в отражении тёмного окна и не мог насладиться предвкушением скорой победы и полного искоренения зла. Субин, лежащий на своей кровати в полуобнажённом (привычном) виде, наблюдал за подготовкой и очаровывался в который раз, уже не сомневаясь в том, что должно произойти. Наверное.       — И ты всё-таки пойдёшь? Будешь хранить Чистую Силу в нашей комнате, пока не наступит день Икс? — Субин усмехнулся, вставая с постели одним движением и подходя ближе, чтобы встать позади Ёнджуна, посмотреть через отражение на стекле ему в глаза.       Ёнджун повернулся к нему лицом. В его ладони материализовался золотой пистолет, который он поднял и направил себе в висок, тут же выстреливая. Но его тело не упало, лишь голова опустилась, а тёмно-фиолетовая кровь потекла и закапала на пол. Волосы к концам загорелись подсолнухом и отросли до плеч, стигматы разрезали глаза, и когда Адам поднял голову, Субин улыбнулся и погладил его по щеке; оба глаза обрамлялись звёздами. Он пробудил своего Ноя, чтобы проделать операцию быстро и менее затратно.       — Уверен, Субин. Это моё предназначение. Моя жизнь. Как было семь тысяч лет назад, так и сейчас, но в этот раз я смогу уничтожить Еву. В прошлый раз я начал не с тех… Совсем не с тех. Я думал, что если взять количеством, то всё прекратится, ведь Ева теряет силу с каждым мёртвым Апостолом, — Адам усмехнулся, растягивая губы в безумной острозубой улыбке. — Какая чушь.       Субин не мог отпустить Ёнджуна без поцелуя. Вновь. Они упёрлись в подоконник, и Ёнджун отклонил голову назад, подставляя шею под губы, и когда чужое колено протиснулось между его ногами, принудительно натирая пах, Ёнджун выдохнул и оттянул от себя за волосы.       — Потом. Сейчас совсем не время, — Адам ещё раз впился в губы, кусая за нижнюю, и царапнул в желании по голой пояснице.       Ему всё-таки очень сильно нравился Сиф. И Субин тоже — любая форма заставляла его желать.       Адам испарился в воздухе тёмным туманом, насылая на Сифа лишь лёгкую печаль и сонливость. А пока тень Ноя, пролетающая по улочкам Йорка, отражалась в окнах домов и витринах, иногда в тени можно увидеть улыбку — всего лишь иллюзия, конечно же, обман человеческого воображения.       Поместье как стояло, так и продолжало стоять. Ему не составило труда появиться внутри пустого холла, он наизусть знал, когда и во сколько проходили дежурства, здесь у прислуги всегда день по минутам — почти как день сурка. Отряхнув себя от уличной пыли, Адам, не скрывая истинного обличия, отправился по начищенным полам особняка в сторону комнаты миледи на третьем этаже. Ему не хотелось так быстро заканчивать своё путешествие, именно поэтому ноги несли его неспешно по знакомым помещениям, оснащённым люстрами и канделябрами.       Служанка, появившаяся в поле зрения и испугавшаяся до бледного лика, вдруг замерла по щелчку пальцев — на её глазах появилась темно-фиолетовая маска, благодаря которой теперь он был совершенно невидим лишь для неё; и видела она иллюзии, пол уходил у неё из-под ног, и голос пропал совсем внезапно, заставляя бояться видений в абсолютной гробовой тишине. Эта участь ожидала каждого, кто встречался по пути.       Кроме леди Барбары.       Она нашлась в своих покоях. Воздушная бело-голубая постель с бантами на краях, с полупрозрачными пологами, подвешенными к креплениям мягкими украшениями, дорогие игрушки у подушек. Барбара восседала перед трюмо, когда в трёх зеркалах одновременно отразился Адам, совсем, кажется, не пугая девушку — миледи наносила эфирное масло на кожу, сидя полуобнажённой фигурой в тёплом свете канделябрских свечей. Сорочка скрывала её тело лишь частично, открывая тонкие плечи, шею, изгиб ключиц. Распущенные волосы манили своей вульгарностью, и Адам подошёл ближе, кладя руки на её плечи. Прикосновение обжигало девичью кожу.       — Ты вернулся, — Барбара опустила глаза на столик, будто бы смущаясь своей открытости, но затем вновь взглянула на Ноя. — Я знаю, зачем ты здесь.       — Верни его мне, Марьям.       Барбара вновь подняла взгляд. Теперь уже не смущённый, а чистый, искренний и заинтересованный. Конечно, она понимала, что он вспомнит её. Он не мог не вспомнить. И она чувствовала принадлежность к нему ещё в те дни, когда Адам был Ёнджуном. Не зря он попал именно в их поместье, усеянный обещаниями богатства и счастливой семьи.       — Так много лет прошло…       — И наше время настало только сейчас. Армагеддон. Спустя семь тысяч лет…       — Готовы ли люди?       — Более чем. Иначе я бы не пробудился.       Барбара — Марьям? — повернула голову и поцеловала серую ладонь на своём плече, посылая по холодной коже волну тепла. Адам вспомнил те далёкие дни на хребте горы Синай, когда они вдвоём сидели на песчаного цвета камнях, смотря на исчезающий за горизонтом диск солнца. Они совсем не должны проводить друг с другом так много времени, но они проводили; он сидел, свесив ноги с обрыва, а она, в платье из козьего полотна, сидела и поджимала к груди колени, обнимая их руками. Её волосы развевались на ветру, и стигматы на его лбу, кажется, загорались ало-розовым каждый раз, когда он подглядывал за её беспокойным ликом.       Терновый куст всё ещё горел.       — Как думаешь, как скоро мы встретимся после приближающейся беды?       Между ними на пыли горной земли лежал жёлтый целостный куб, хранящий в себе великую мощь. Адам отвёл взгляд от Марьям и уставился на брезжащий небосвод; ему не нравится задумываться о худшем неизбежном.       — Неважно когда. Мы всё равно встретимся, Марьям.       Семь тысяч лет прошло с их расставания. Тогда она погибла вместе со всей Древней Цивилизацией, и Адам тоже погиб, унесённый яростным потопом. Кристалл Бога расщепился на тысячи кусков, утопая в волнах и разносясь по всему миру, по осколку в город. И только сейчас все осколки наконец-то собраны воедино — на Кубе нет даже царапинки, трещинки; он восстановил свой прежний облик.       — Ты снова убьёшь всех?       — Убью только Еву. Остальные умрут сами, без моей помощи.       Он моргнул, опуская ресницы и смотря на неподвижную макушку Барбары из-под опущенных ресниц. Она лишь кивнула ему, веря на слово и, вероятно, в худшем случае готовясь к очередной кончине, когда третий период возрождения будет неизвестен. Но её ладонь всё-таки открыла шкатулку, доставая оттуда сияющий золотом Кристалл. Адам замер, втягивая воздух, и медленно поднёс одну руку к артефакту; его демоническая сторона противилась, отторгала Чистую Силу, и ему стоило огромных трудов коснуться кончиками пальцев Куба. Пошёл пар, шипение наполнило комнату.       Куб Чистой Силы в его руках.       Перед тем, как вновь исчезнуть, он замер перед вставшей Барбарой — Марьям… — и позволил ей оставить поцелуй на его губах, зарывшись двумя руками в его чёрно-светлые волосы. Им суждено встретиться потом… и никогда больше не быть вместе.

—————~ஜ۩۞۩ஜ~—————

      Адам вернулся в трактирную комнату. Чистая Сила заставила Сифа пробудиться ото сна, тревога разлилась по груди, и он сел на краю кровати, уставившись на сияющий куб, оставленный на прикроватном комоде. Затем он переместил взгляд на Адама, инстинктивно чувствуя к нему врождённую ненависть из-за предательства, но как только пробуждение перестало управлять телом Адама и он подошёл расслабленно к Субину, седлая его бёдра, природное наваждение Ноя сошло. Глаз во лбу перестал гореть фиолетовым, считывая мысли противника, теперь он считывал мысли любовника — считывал и управлял сознанием, заставляя сползти на кровать и растянуться, взявшись руками за железное изголовье кровати.       Если уж Субин вынужден предавать всю Семью, сегодня, в свою последнюю беззаботную ночь, он возьмёт всё, что захочет. И Ёнджун совсем не против.       — Не забывай, Сиф, что ты не можешь управлять мной. Я могу противиться твоей воле, какой бы сильной она ни была.       Сиф навис над телом Адама, упершись обеими руками в его твёрдый живот, сдавливая пальцами с чёрными ногтями. На сером лице расширился Демонический глаз, заменяя все черты: лишь большая чёрная бездна и алые подтёки, формирующие зрачок и радужку. Пробуждение. Адам негромко рассмеялся, чувствуя давление во всех сторон — он здорово взбудоражил его принесённым артефактом, и истинная сущность перестала поддаваться контролю так, как раньше.       — Сегодня я твой. Эта ночь может быть последней.