метель убивает цветы

в отражении осколков

ведь это не насилие

со шрамами красивее —

я так хочу.

спасать тонущего всегда бесполезно, ведь так? ко дну в любом случае пойдут оба. и это нельзя оспорить. саше казалось, что он – другой случай. они с глебом другие. ну, правда, вытянет же его! вытянет туда, где все хорошо и сам сухим из воды выйдет! глупость какая. липкая пустота. душная. царапается, да так больно, больно удушающе, тяжело. он падает в бездну. ударяется о здания, какие-то железные палки. об асфальт. и все равно остаётся живым, молча смотря на серое небо серого города. смотря за тем, как викторов себя убивает. а сам сделать ничего не может, ведь тот к себе ближе не подпускает. не дает души коснуться. кричать хочется, но цепкие лапы страха режут горло. и глаза болят от слез, но он не плачет. потому что нельзя. ему именно нельзя. он ведь и без того слаб. но глебу можно. и быть с теми, кто ему небезразличен. и кричать, потому что сил нет молчать. и смотреть в глаза ясюкевича без угрызения совести, потому что для него это игра. с глебом сложно. невозможно. но так же невозможно отрицать рвение к этому человеку. хочется быть рядом бесконечно, ловить чужой взгляд и отводить собственный. бояться коснуться, но случайно специально задевать, улыбаться мягко и искренне. дышать одной сигаретой. пропитывать одни и те же строчки. но это просто бред. каждый раз просто. всегда просто не выспался, просто не заметил, просто боится чувствовать.

глеб, ты ведь обещал прекратить. —

саш, скажи, что я не прав, что всё из-за меня. что мало думаю о будущем, и все усилия зазря. —

я ведь не об этом.. —

но никогда не просто крепко обнял, просто был все время рядом, просто не оторвался от чужих губ. ясюкевич страдает. но понимает лучше, чем кто-то ещё. викторов смеётся, треплет волосы собственные и кивает. счастливый, довольный и хитрый. хочет висеть на шее и целовать в обе щеки. и так ему чудесно тепло, что сашу бесит. раздражает. невыносимо слушать. когда надо — ясюкевич нужен. для острых касаний, для горячих выдохов, для тяжелых откровенний. а искренности ноль. но каждый раз прокатывает. как до жути мерзко заливаться алкоголем. искать себя на дне каждой бутылки каждый день. и все равно не найти в итоге. до побелевших костяшек сжимать горлышко бутылки также, как страдания сжимают собственное горло. задыхаться даже сил нет. ударить бы себя посильнее, чтобы опомниться. чтобы уйти. заставить себя остановиться. умереть не страшно. но умирать не хочется. любые слова викторова остаются в памяти, ножами режут и рыдают громко, внимание привлекают лишнее. а потом исчезают. резко. неожиданно. как звон в ушах. потому что на их место приходят новые.

хватит бежать от всего и прятать то, что болит. ты ведь можешь довериться мне. —

оставь меня сейчас. я хочу спрятаться от всех надолго. —

глеб просто попросит остаться один. саша не знает, что будет с ним. ведёт себя, как ребёнок. убегает. как, блять, малолетка. хочет лицо закрыть руками, спрятаться и дать волю слезам. потому что устал. устал тащить все на себе. глеб не хочет, это не любовь совсем, если чувствует только ясюкевич. викторов хочет собрать вещи. уехать. убежать. скрыться ото всех и забыть. всех на свете. чтобы никто больше не знал о том, что там на личном. с его чувствами. с его эмоциями. но саша ведь не пустое место. он понимает каждую эмоцию. и от этого лишь становится страшнее. каждый раз хуёво по-разному. и викторов хочет об этом сказать. но лишь закуривает и молчит долго. волны бушующего внутри моря эмоций о скалы разума ещё адекватного разбиваются. режут. шумят. и мешают.

зачастую один человек остается с чувствами, а другой уходит, потому что думает, что у того самого не осталось ничего. эти.. молчания.. —

и ты боишься именно этого, глеб? —

боюсь. в голову пришла снова та идея, что запряталась во мне надолго. будто что-то делаю не так. —

викторов думает обо всем на свете одновременно, но сформулировать не может. и от этого ему становится неловко. вдруг наговорил чего-то, что саша поймет не так, как понимает сам он. скажет потом.. потом. потом.. потом... никто не скажет, что будет потом. не факт даже, что глеб вспомнит об этом. забудет, когда солнце поднимется. разбиваться. разбивать. убиваться. убивать. жить, чтобы умереть. умирать, не пытаясь жить. разрушая чужую жизнь. разрушая собственную. себя. они играют в любовь, не зная, что она значит на самом деле. резкие фразы, грубая сила, пустые взгляды. получают страсть, а затем выбивают жизнь друг из друга, оставляя лишь пустоту, которая каждый раз будет крепко сжимать сердце и выть, когда в очередной раз влюбишься. чужая пустота тянет руки к собственной, хочет забрать ту и освободить от оков. от тяжести давней разлуки, которая разбила сердце на тысячи маленьких осколков, которые и не соберёшь вовсе. но родная пустота уже стала частью собственной и не хочет уходить совершенно. в этих бетонных стенах глеб никогда не чувствовал уюта. вода в раковине смешивалась со слезами, во рту ощущался солоноватый привкус. усталость. усталость от этого мира, усталости от себя и своей жалкой личности сейчас. каждый порез на запястье становится всё глубже и глубже. кровь чаще и сильнее стекает по руке, капает в воду, расплываясь алыми разводами. паника. дрожащие руки снова к телефону тянутся, в истории вызовов самый последний звонок — сашен. три ночи, как по расписанию. обычно днем перезванивал, о встрече договаривался, но сейчас случай другой. на часах пять утра и хватает пару гудков, чтобы услышать чужой голос. приезжай, пожалуйста. он бы сейчас обсудил все. сколько раз за день хотел бросить все, сколько было вылито бокалов на любимый белый ковёр в спальне. сколько не сказал слов, которые хотел услышать всем сердцем. из последних сил держится. ему не смешно со своих попыток сбежать. он хочет, чтобы этот путь скорее закончен был, чтобы больше не жалеть о каждом слове, которое слетело с губ. чтобы не жалеть о взглядах. о касаниях. чтобы эта квартира больше на него не давила. и чтобы блядский балкон не соединял их для того, чтобы подышать сигаретами, проблемами и болью. викторов прикрывает глаза от наступившего из ниоткуда головокружения. прекрасно знает, что слабость здесь не боль физическая. что даже кровь на руке роли не играет. закончилось бы все. и уже неважно — смертью, темнотой или молчанием. в коридоре слышатся шаги. глеб уже не помнит, когда и зачем успел дубликат ключей сделать. может для того, чтобы в крайнем случае ясюкевич всегда попасть в квартиру смог, если будет совсем мутно. саша зовёт. викторов лишь хмыкает тихо, пока на холодном полу в ванне сидит. мерзкая картина. дно пробито – летят оба. кровь, что на руках, останется на осколках их счастья. осколки, которые не были собраны, ведь это единственное, что грело. саша падает на колени рядом, смотрит так отчаянно-сожалеюще, ведь не успел. не смог спасти в очередной раз. — ты ведь знал, что мог позвонить мне раньше. ты ведь знал, что я бы приехал. — со шрамами красивее. глеб больше не поднимает взгляда, потому что стыдно. стыдно, что вышел дураком из собственной же игры. — и чего ты добиваешься этим? молчание. такое, что слышно, как кто-то на верхних этажах на работу или учебу собирается, как шумит ноутбук в соседней комнате, как на улице разъезжают машины. — я так хочу.