Низвержение и вознесение

Инь и Янь— источник жизни. Магия— пусть к смерти. Объединив, получишь силу, Что всех и вся однажды сокрушила.

Ужин закончился поздно: оба не могли оторваться от беседы. Абрам, чьи рассказы небожитель слушал с упоением, не порождали сомнений – они лишь их подтверждали. Незнакомец рассказывал что-то явно из далёкого прошлого, будто бы вспоминая минувшие столетия. Он говорил об этом с такой теплотой и радостью, что невольно хотелось отвернуться от слащавости происходящего. Вокруг Абрама, казалось, расцветал сад, когда его мысли начинали уходить в сторону приключения, которое сейчас тот и совершал. Эндрю, правда, всё же слушал его краем уха, стараясь выглядеть крайне внимательным: изредка спрашивал уточняющие вопросы и давал своё мнение на всякий счёт. По большей части, он лишь выступал слушающим, который внимательно вбирал информацию, подобно сухой глине, что отчаянно хотела стать массой для лепки. Хэтворд был отличным рассказчиком: обилие шуток и остроумных замечаний делали его цепляющим в определённые моменты, в которых Эндрю уже принимал непосредственное участие, ведь чужой язык требовал оторваться от мыслей по поводу чужого происхождения. — А тебе доводилось что-то красть? Перед этим Абрам рассказывал историю, как ради кошки ему пришлось своровать целую курицу, ведь после одной лишь ножки, малышка привела ещё и своих собратьев. И смотрели они так жалобно-жалобно, что даже упрекнуть не в чем. Тогда, глядя на них, Абрам лишь приуныл, понимая, что вновь придётся украсть ради этих милых пушистиков. Сильный напряг с деньгами, появившийся совсем незадолго до их встречи, не позволял и самому себе позволить многое – что уж говорить о других, даже милейших беззащитных существах: но он, безусловно, таки бы потратил все имеющееся деньги на последний кусок курицы, но был вынужден украсть, чтобы просто поделиться пищей с котятами. — Доводилось. Честно признаётся Эндрю, но, говоря совсем уж честно – боится конкретики. У него, знал бы кто, свои особенные замашки. По его мнению, например, воровать мусор – совсем глупо, поскольку он ведь априори уже не нужен. Однако, всё же, для принца собирание подобного, вроде небольших железных вёдер, сразу приписывалось в ряды преступлений. Подумаешь, скажешь ты, пустяк, но он пользуется только совершенно ненужными для других вещами. — И что же, Дрю? Его вежливое и милое обращение также возвращало куда-то далеко в былое, намереваясь окунуть, и так задохнувшегося в пучине парня, ещё глубже; благо, тихий щелчок перед глазами освобождает от оков прошлого, что когда-то исцеловали его грудь кровавыми надрезами, так и до сих пор не пропавшими с кожи, оставшись в качестве уродливого напоминания. — Это, наверное, совсем глупо. Разводит плечами он, понимая, что для остальных мусор – что-то ненужное, брошенное, сломанное. Потому Эндрю— мусорный бог?Для него же мусор является источником новой жизни. Его философия гласит, что даже разбитую кружку можно склеить, если знать, как именно. Это работало не только с посудой: дырявая кастрюля преобразилась за счёт дополнительного кусочка глины, который Эндрю старательно раздобыл, а после и залатал беднягу. Бочку же, в которой недавно купался Абрам, небожитель самолично починил, поскольку на самом дне было несколько трещин, что при нажатии скрипели и расходились, пропуская воду наружу. — Дырявую кастрюлю. Я собиратель мусора, Абрам. Юноша вовсе не удивляется, но его взгляд и не выражает столь ненавистное сочувствие. — Но разве служитель храма может бедствовать настолько, чтобы подбирать мусор? С удивлением спросил он. — Поломанные вещи – не плохие. Они просто оказались не в тех руках. Я здесь очень многое тщательно хранил, после чего вымыл и сделал по новому, чиня старое. Бочка, колодец, крыша, печь – почти всё это было исправлено мной. Абрам удивлённо ахнул, прикрывая рот руками от смеси восторга и уважения, в котором плескалось его сердце. — Да ты мастер на все руки, братец Дрю! Приписка «братец» означала особую степень уважения между названными родственниками. Это было весьма приятно, поскольку ни капли насмешки или чего-то негативного в голосе не наблюдалось, да и по глазам читалось нескрываемое восхищение. — Ты всё сам, да сам, это так несправедливо! Заключил свою мысль Абрам, явно приходя к выводу, что служитель работает из чистого энтузиазма. Эндрю приготовился слушать чужие возмущения, однако парень выдал: — С утра следующего дня – буду с тобой трудиться! Заявил тот, отставив рис и палочки. Миньярд также не скрыл лёгкого изумления, по его лицу это «маленькое» изумление было понятно сразу же – вздёрнутые вверх брови, которые терялись в небольших завитках светлых волос, широко раскрытые, но не выпученные глаза и лишь слегка приоткрытые губы, собирающиеся уже родить какое-либо новое предложение, однако смогли только закрыться и открываться. — Я у тебя в городе, совсем мельком, видел много растений. С ними и помогу! Миньярд лихорадочно замахал выставленными перед ним, но согнутыми в локтях, руками. — Ну что ты, не стоит. Мне и самому не сложно.. Начал было затирать свою шарманку Эндрю, что всё может сам и сделать непременно, как тут же начавшуюся тираду прервал Хэтворд, осторожно щёлкнув пальцами. Это действие производило на мозг задумчивого небожителя отрезвительный эффект, словно холодная вода. — Я и так тут нахлебничаю, так что моя помощь тебе точно не помешает. Хотя в качестве подношения для храма! Мне и дать то нечего, кроме знаний. Эндрю развел руки в сторону, делая виноватое лицо. — Не думаю, что лучше знаю, что богу подносить, но уверен, что он примет твои молитвы и будет доволен лишь ими. Слегка замялся принц: если Абрам и догадывается о том, кто перед ним, то продолжает тактично отмалчиваться о чужой сущности. Получалось у него удачно. — Всё равно. Каждый бог любит, чтобы ему строили храмы, верно? Эндрю неуверенно кивает, как бы ненароком показывая свою неполную осведомлённость. — Ну вот. Этот храм я помогу тебе завтра подлатать. Дверь, к примеру. Или лестницу! В темноте не разобрать, чуть не свалился, Дрю. Честно признался тот. Миньярд сразу признал, что за этот вечер не услышал даже, казалось, и намёка на ложь. И как давно демоны не лгут своим потенциальным жертвам? Рене, чей покой был непоколебим и вечен, была обмотана по собственной воле вокруг запястья Эндрю, плотными слоями укладываясь от кисти до локтя. Всего слоёв два, и перед сном принц обязательно разматывал руку, осторожно собирая ленту в круг, или вовсе выпрямляя. В такие моменты он слышал тихий женский голос, который благодарил за столь почтительное обращение с ней. После той ночи, когда он(голос) появился впервые, то стал достаточно привычным и, в некоторой степени, Эндрю даже прикипел к замечательной помощнице. Она, также в качестве благодарности, иногда самолично обхватывала всё тело небожителя тонкими слоями белоснежных пут, как бы нежно обнимая. — Раз уж ты такой инициативный, то я не прочь принять помощь. Только обещай, что не будешь усердствовать и, когда бы я не попросил присесть, ты сделаешь это. Хмуро глянул принц, понимая, демон явно чего-то добивается, а если скрепить себя узами договора с ним, то до завершения срока будет действовать закон о неприкосновенности одного к другому. Осознание опасностей и безрассудства его почти пробрало на смешки от собственной глупости. Да и не верилось – демон и согласится на это? Пустой трёп. В слепом ожидании и неверии даже в теорию данного варианта, именно его Эндрю и получает: Абрам неожиданно кивает, произнося вслух заветное.. — Обещаю, когда братец Дрю пожелает, тогда и остановлю работу. Слова слетели с губ так легко и непринужденно, будто бы вокруг них не образовалось что-то совершенно новое. Он знает, что сейчас на его левом запястье появилась небольшая чёрная ниточка, пересекающая сеть уродливых шрамов у самого начала кисти. И понимает, что перед ним демон. Насколько сильный – неизвестно, но конкретно сейчас можно, наконец, выспаться. Принца не тронут, как минимум, до утра. Его прикосновения не были сделаны с целью навредить, но они, Эндрю знал, сильно жгли демоническую кожу, будто бы на неё попали солнечные лучи, которые некоторые особи считали сродни смерти. И он ясно осознавал, что точно такая же ниточка сейчас появилась на чужом запястье, где-то под полами красно-чёрного верха, завязанного на все петельки, не открывающего ни одного участка кожи. Ему хотелось взглянуть, что же под тканью, однако рамки приличия и, распространяющееся на обоих, правило неприкосновенности запрещает ему к тому прикоснуться. Верно всё же говорят, что жадный интерес являлся одним из вредоносных намерений. — Тогда тебе стоит выспаться, чтобы помочь мне завтра. Спокойно сообщил Эндрю, вставая с насиженного места. В его тарелке осталось лишь немного остатков крупы, но заставлять себя её доедать парень не стал – ему ведь не обязательно есть каждый день. — Непременно. Отвечает Абрам, вставая следом. Его часть посуды была пустой и идеально чистой, будто бы к ней вообще не притрагивались. Миньярд забрал тарелки, вынося на улицу и старательно обмывая с помощью воды из ведра, а после протирая руками. В свете луны и небольшого огонька, что служил своего рода фонарём, освещающего весь дом, Эндрю помыл всю утварь, вновь занося в дом. Хэтворд, как истинный верующий, ещё раз поклонился и читал молитву – это делал каждый последователь перед и после еды, перед сном и сразу после, чтобы день точно удался. Часто говорили о том, что, если никому не поклоняться, беды не миновать. Похоже, что поклонение самому себе не считалось, ведь Эндрю не верил ни в кого, кроме, логично, себя: никто ему не поможет свыше, если даже слишком сильно захотеть. Не позволят. Ненавидят. Боятся. Презирают. Как никак – он первый в новом списке на вылет с небес, который создали по прихоти недовольных небожителей, чьи жалобы сложились на бумаге лично и исключительно для Миньярда – больше имён там не было. И это, по правде говоря, сильно обижало. Он ведь ничем не хуже их, так почему сейчас с ним две канги и полное отсутствие духовных сил? Какого демона он, великий бог войны и лучший небожитель своего поколения, вынужден побираться на улицах, питаясь помоями и зализывая раны, как побитая собака? Это и злило настолько сильно, что видеть Аарона и Сэта было выше его сил: не сложно было догадаться, что присланные ему помощники средних небес и есть высшие генералы. Хах. Эш и Майлз. Оригинальность так и блещет. Какие же они, всё-таки, придурки. Но винить их было не в чем – они не давали ему никаких ложных надежд или обещаний. Это сам Миньярд думал, что останется с ними навсегда, пока корона из цветов не перейдёт другому. Сладкие мечты, которые разбились о грани жестокой реальности ещё во время падения его королевства, когда их двоих не было рядом. Они не были обязаны вообще ему помогать после своего вознесения. Вода пригодилась ещё и для того, чтобы обмыть чан для риса и железную плиту для овощей. Они были ещё довольно горячими, а потому помогать себе тот запретил, взяв посуду в свои руки. Абраму же наказал просто ложиться спать: так юноша, казалось, и поступил, однако по приходу с уже чистыми противнями и гремящими тарелками в дом, увидел, как Хэтворд неловко оборачивается, тут же ставя на место метлу. Миньярд хмуро на него глянул, однако демон растопил его сомнения простым объяснением: — Я решил хоть как-то быть полезными и подмести. Это озадачивает Эндрю, но он лишь кивает, спускаясь в подвал и оставляя там всё, что до этого старательно вытаскивал. Бочка туда бы тоже влезла, но вытаскивать её каждый раз было проблемно. Вылезая из подвала, парень решил, наконец, что и сам может пойти помыться. Каково же было его удивление, когда он, подхватив два ведра, стал спускаться с холма к реке, чтобы набрать воды потеплее, а придя увидел, что бочка наполнена. Это мгновенно показалось подозрительным, ведь Абрам тоже мылся, а вода была чистой и горячей, включая то, что оба они продолжительное время беседовали, да настолько долго, что даже еда местами остыла. Магия определённо была магия –только не его. А, непременно, путника, которого настоятель храма подобрал по доброте душевной. « Это ловушка ». Подумалось ему, но углядеть, как его тело самолично стало раздеваться и залезло в бочку, он странным образом не успел. Принц будто бы очнулся от дурного сна, когда его тело по шею окунулось в воду, моча волосы и буквально заставляя расслабиться в своей теплоте. Руки, однако, не слушались владельца: тот пытался ими пошевелить и, по правде говоря, только пальцы на одну десятую были ему подвластны. Будто бы его заколдовали: догадка прожгла всё тело, как и холодноватый ветерок, что посмел добраться до костей, вызывая дрожь. На мгновение Эндрю ощутил душераздирающий ужас, который контролировать смог лишь спустя некоторое время, что пропустил через себя, чтобы вновь вернуть контроль над телом. Воспоминания удушающей цепочкой накатили сразу после: ему пришлось вынырнуть, чтобы не задохнуться в горячем паре, что всё ещё исходил от воды. Эндрю навязчиво казалось, что сейчас произойдёт что-то настолько неописуемое и страшное, что об этом даже будут бояться говорить, дабы лишний раз не накликать беду. Так оно бы и было, если бы он не являлся небожителем, на которого большинство уловок мелких демонов не распространялось. Но тот, что сидел перед ним – мелким точно не был. Внешность искусно симитированна: тонкие прядки выбивались из неаккуратного, точного сделанного в спешке хвоста, чей конец был переброшен на грудь молодого создания. Ресницы, тонкие и золотые, словно старинные монеты, переливались в искусственном свете от заклинания, а россыпь веснушек, которая выглядывала ещё из-под одежд, казалась до безобразия натуральной. Он не был похож на человека вообще – да и, впрочем, им же по правде и не был. Красивый, прекрасно сложенный, и милый юноша до двадцати, которого боги наделили любознательностью и миловидной внешностью. Был ли это образ или нет – Эндрю не решался сказать точно. Обычно так детально проработать образ мог лишь непревзойдённый, от чего всякие сомнения пропадали. Кому нужен недо-бог мусоросборник, который только и умеет, что чинить рухлядь да жить в ветхом подобии сарая? Руки пробрала дрожь, когда силуэт наполовину высунулся из бочки, чтобы вдохнуть свежий воздух, что буквально заполонил его лёгкие от начала до края, давая возможность вздохнуть с облегчением. Она была мимолётной, но такой приятной, что перед глазами пробежали искры восторга. Опускаться обратно в воду было страшно, и Миньярд еле себя пересилил, дабы вернуться обратно в неё. Всё-таки нужно было помыться. Небольшой кусок мыла, что вновь нужно будет купить, опустился ему на ладони. Смешиваясь с жидкостью, он давал слабый аромат чего-то на подобии цветов, которым пахла вся пена, обвивавшая тело разными своими поделёнными частями. Мыло было вложено обратно, в то время, как Эндрю уже начал мыть голову: процесс этот ему всегда нравился, потому что расслаблял и давал столько уюта, сколько даже нашествие хорошего сна по утру не давало. Массировать кожу головы было до одури приятно. И небожитель был готов уделить этому несколько часов, пока вода не остынет. Но стоило закончить побыстрее, поскольку гостя надолго нельзя оставлять одного. Правила этикета нарочно всплывали у него перед глазами каждый раз, когда он пытался их нарушить: они засели где-то внутри мозга, отчётливо рисуя изображение книги с их собранием. Казалось, что она стала сводом правил жизни, однако часто и не давала ему покоя – казалась такой далёкой реальностью, чтобы каждый раз, вписываясь в очередную потасовку, Эндрю невольно думал, что пора бы прекратить помогать тем, кого ты не знаешь, и плевать на эти дурацкие правила. Руки же считали иначе: нельзя обижать детей, слабых, больных, молодых и старых. Нельзя осквернять могилы, нападать на людей и лгать. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Это всё никогда не было ему разрешено и, по правде говоря, об этом он никогда и не думал. Ему хватило и осознания того, что мама бы сердито качала головой, упрекая сына в безнравственности и слабохарактерности, ведь всё это – удел слабых, а её сын точно не такой, не может быть таким. « Только сильные люди могут соблюдать правила и блюсти за другими, слабыми, чтобы они их исполняли, не сбившись однажды с верного пути ». Эти слова принадлежали королеве Тильде – его дорогой матушке. И он запомнил их на века. Казалось, что он раз за разом вспоминал эти слова, когда грудь пронзала адская боль потери. И она сдавливала глотку ещё сильнее, хотя на ней уже покоилась знакомая, до одури сильная и цепкая, рука одного из непревзойдённых демонов. Это не мог быть он. Хотя мысли подкидывали самые разнообразные сценарии, пытаясь усомнить принца в достоверности его убеждений. Он ведь даже ни разу нормально не коснулся его. Или тот нарочно избегал этого, потому что по одному лишь холоду рук Эндрю мог определить его. Принц мотнул головой из стороны в сторону, заставляя руку остановиться между его рук, чтобы зажать ими уши. В голове звенел гул, будто бы по черепу нанесли несколько ударов медным молотом. Зарывшись в волосы, надеясь спрятать мыльные пальцы обратно в пене, он не знал, куда можно деться: хотелось просто утонуть в этой бочке. Окунуться, однако, хотелось слишком сильно, а потому Эндрю позволил себе это, зажав нос пальцами, чтобы вода не попала. Золотистые волосы, которые блестели даже в свете луны, сверкали подобно звёздам, озаряя воцарившуюся вокруг тьму своим сиянием, что расползались по плечам светлыми мокрыми прядями. Эндрю спокойно вынырнул, закидывая пряди назад и проходясь пальцами от корней до кончиков, чтобы уложить их. Свет луны, отражающийся в водной глади бочки, что была полна пены и пузырей, заставлял прекрасные локоны переливаться переливаться белыми золотом, будто бы они и вовсе были сделаны из этого драгоценного металла. Белоснежная кожа, покрытая сетками разношёрстных шрамов и рубцов, что были будто бы сделаны недавно, предстала перед ночным небесным светилом, пытаясь получить несколько благоговейных поцелуев ветра, дабы ощутить хоть что-нибудь, кроме всепоглощающего отрешения от мира. Тишина и ночная атмосфера давили на него, заставляя вспоминать совсем нехорошие поступки. « Матушка бы ругалась ». Думается ему, когда пальцы таки выжимают волосы и осторожно расчёсывают их, убирая выпавшие. Бочка остыла лишь спустя несколько секунд, когда он вышел. Опустив туда руку, и почувствовав это, его пробрала уже крупная дрожь. « Магия » Мысли после этого осознания путаются, как и пальцы, что до этого пытались усиленно схватить свежую одежду, что парень незадолго не купания разместил на небольшом пне у бочки. Глаза заискрились волнением, пуская в ход Рене, что тут же принялась закручиться вокруг бочки, дабы сдержать поток злой ци, если он там было. Пусто. — За что.. Неверяще говорит Эндрю, словно под пеленой страха мечась назад. Почему? Что произошло? Всё резко стихло, отчего он даже не успел сориентироваться, куда и как нужно ударить. Нечто отступило, и Миньярд очень надеялся, что насовсем, потому что из дома никаких звуков ранее больше не следовало. Пальцы ног и рук сжимаются одновременно, когда тихое шуршание листвы нарушает всеобъемлющую тишину, что буквально гудит над головой крон-принца. Он ёжится, обхватив себя за талию. После чего, когда волосы на руках опустились, принялся запахивать одежду: небольшие пояса и два слоя светлого одеяния обвились вокруг слегка мокрого тела, чуть прилипая к явным мышцам. Вода магическим образом стирает все его признаки усталости, заставляя вновь и вновь прибегать к такому методу саморегуляции. Эндрю очень чистоплотен. И не только потому, что ранее являлся королевской особой и неженкой, а и потому, что сейчас единственное, что его никогда не ранило – была именно она. Вновь обхватив себя руками, стараясь на этот раз посильнее и очевиднее сжать в объятиях, он озирается по сторонам, понимая, что чувствует себя одиноко. Чувство не проходит и тогда, когда парень намеренно начинает спускать воду: он окунает в неё ведро, вычёрпывая из бочки всю жидкость. Этот монотонный и однотипный процесс завораживает и всё внимание смещается вновь к спокойному действу. Эндрю с особой осторожностью, чтобы не напоить ни себя, ни землю вокруг, выливает её под забор, который едва оторван от земли, и в мелкую щель под досками тонким ручьём вода стекает до берегов, успевая впитать до того, как река примет воду в себя. Закончив с этим, Эндрю, наконец, получил долгожданный покой. Его больше ничто не тревожило и, когда он зашёл в храм, то увидел, что всё цело: Абрам спокойно спал на циновке, осторожно касаясь плеч. Небольшой огонёк был убран подальше, будто бы был слишком горячим или ярким для чувствительного демона. Миньярд выдохнул, слегка скрипя дверью, чтобы закрыть: захлопнув её и нацепив замок изнутри. Ноги сами донесли его до постели, намереваясь показать хозяину здоровый сон, как он сделал курс в другую сторону, не позабыв, что его обычное место теперь занято. Принц, будучи самым настоящим джентльменом и прекрасно воспитанным юношей, снимает верхний слой ханьфу с плечей, закидывая на сонное существо, что через пелену сна и не поняло, что было ему отдано. Он лишь проходится руками по всему росту, пытаясь укрыть всего Абрама, что старательно пытался согреться. Выглядела эта попытка жалкой, однако когда тот поджал ноги— всё улучшилось. Небожитель разместился на едва мягкой подушке в первом ряду молельного места, подложив руки под голову и оставив у самых ног горящий огонёк, что отлично согревал их, и часть спины нового знакомого, который пусть и открещивался от любой помощи, но всё-таки покорно принял свою учесть. Немного подмяв под себя ноги и прикрыв глаза, неожиданным для себя образом Эндрю очутился в завтрашнем дне. Сегодня опять ничего не снилось. И это, по правде говоря, было самым лучшим из всех доступных вариантов. Уж точно приятнее кошмаров. Пробуждение было новым этапом его жизни каждый раз. И он должен был оставаться. Пытаясь встать, Миньярд обратил внимание на то, что он сам был укрыт своим же пожертвованным слоем одежды – так мало того, что огонёк был совсем у его груди, так ещё и поверх всего был наброшен красный верх. Эндрю резко сел на месте, понимая, что сейчас, возможно, Абраму жутко холодно или зябко. Демоны, по сути своей, тоже люди. Они испытывают холод, голод, жар. Им не безразличны человеческие эмоции и чувства. Ведь когда-то они и сами имели честь быть людьми. Демон, однако, перехитрил его и здесь: чужой силуэт виднелся точно над головой небожителя, а точнее ноги, что стояли твёрдо и уверенно, едва шатаясь. Огонь всё горел в печи, комната постепенно становилась горячей, как и в прошлый вечер. — Доброе утро, Дрю. Ласково, растягивая каждое слово, почти любовно и с нежностью тянет Абрам. И он, снова по правде говоря, кажется ещё большим демоном, чем раньше.