Письма к другу Тео

Невыносимо и возмутительно вести диалоги с таким невеждой, так что же он снова соглашается на его правила, глупо стоя перед самодовольным мальчишкой? Только рот не раскрывал, подобно выброшенной на берег рыбе, но в лёгких, казалось, было так же сухо, и горло сжималось изнутри всеми словами, что остались невысказанными. В аудитории, под взглядом десятка студентов, Адам чувствовал свою безусловную власть, но в коридорах, оставаясь один на один с Хатчкрафтом, он терялся как ребёнок. И пока он набирал в грудь воздух, чтобы поставить Тео на место, тот просто прощался с ним и исчезал из виду, оставляя после себя зудящую нервы неудовлетворенность самим собой. Выложив книгу на письменный стол, профессор Андерсон как мог пытался не смотреть в её сторону. Смущение порождало озлобленность, и к полуночи была закончена записка ректору университета: аккуратным почерком без лишних завитушек он сообщал, что мистер Хатчкрафт нарушает образовательный процесс в классе философии. Довольный собой сразу после написания, к утру Адам сомневался, стоит ли брать записку с собой, а после обеда просто смял листок в кармане и выбросил вместе с прочим мусором. Возможно, там, где Хатчкрафт обучался весь минувший год, субординация была не так строга, как привыкли в Кембридже, или как привык сам Адам. Стоит просто поговорить с юношей, объяснить местные порядки, и Андерсон даже чувствовал вдохновение для образовательной беседы при первой же возможности, когда они окажутся с глазу на глаз. «Вам следует понимать, что преподаватель — не ваш приятель, и общаться с ним подобающим образом», — во внутреннем голосе отчётливо слышались проповеднические нотки, и профессору Андерсону это нравилось. В конце концов, указать на несовершенства, чтобы устранить их — это задача педагога, его святая обязанность. — Добрый вечер, мистер Андерсон, — мистер Смит, ведущий хобби-класс фотографии, махнул ему рукой ещё издалека, стоя на небольшом пригорке у озера. — Как жизнь, Генри? — щурясь лучам близкого к заходу солнца, которое медленно опускалось к водной глади прямо за спиной Смита, Адам поднял руку в ответ, приветствуя его. На занятия к Генри ходило не так много человек, и к золотому часу, удачно не омраченному сентябрьскими тучами, профессор Андерсон сменил преподавательский костюм на простые брюки и вязаный кардиган поверх светлой голубой рубашки. Камера у него была своя — её он нёс в кожаном чехле через плечо, совсем не обязательно, но по привычке придерживая рукой ремешок. Нередко бродить по окрестностям университета в поисках хорошего кадра они отправлялись вдвоём с Генри, но сейчас на скамейке неподалёку сидели несколько студентов, решившие провести, вероятно, последние погожие дни не в душной библиотеке. — Я знал, что вы придёте, Адам, — мистер Смит широко улыбался и душевно сжимал протянутую ему руку, когда Андерсона подошёл ближе. — Слишком красивое небо сегодня, — улыбнувшись, Адам обернулся, чтобы получше рассмотреть яркий солнечный луч, деливший пополам гору над озером, но вместо поросшего изумрудным лесом холма его взгляд встретился со знакомыми карими глазами. Сейчас они были похожи на глаза невинного олененка, в обрамлении густых ресниц, в предзакатном солнце казавшихся золотистыми, но профессор Андерсон помнил, как они темнеют лукавостью в полумраке коридора, как дерзко дают отпор насмешкам однокурсников в классе и, готов поклясться, смеются над его растерянностью. — Добрый вечер, мистер Хатчкрафт, — решив повременить с морализаторством, Адам кивнул ему и даже нашёл несложным улыбнуться уголками губ. — Какая неожиданная встреча. — Вы правы, действительно неожиданная, — бодро отозвался Хатчкрафт в ответ и Адам моментально потерял свою легкую улыбку, во всяком случае до момента, пока студент не подхватил неоконченную мысль. — Если вспомнить, какой внушительный список заданий преподнёс нам профессор Барлоу в конце сегодняшней лекции. Он снова будто лукавил, но совершенно иначе. Не наблюдал из-под длинных полуопущенных ресниц, не ждал ответа — ни взгляда, ни слова, не говоря уже об эмоциях. Наверное, поэтому секундное смятение профессора его развеселило. Тео не смеялся в лицо открыто, но улыбался, обнажая ряд ровных зубов и совсем ещё молодые, но уже заметные морщинки в уголках губ. Все ещё обманчиво наивный в неожиданном амплуа оленёнка, он вряд ли кривил душой. — Неужели заставил вас вспомнить о том, что в стенах Кембриджа учатся, а не превращают священные стены в кружки по интересам? Скажем, рисования? — профессор будто сам от себя не ожидал такой искромётной дерзости, совершенно несвойственной ему, до последней пуговицы на рубашке сдержанному, но сейчас он смотрел на новенького студента и не мог насытиться моментом, когда они наконец-то выступили на равных. Что, к слову, представляет из себя унизительный оксюморон. И не стоит ли теперь Адаму задуматься о другой записке ректору, уже на предмет сомнений в собственной компетенции? Чушь. Чушь, но это чувство, неожиданно выпорхнувшее из живота и взмывшее верх, щекоча изнутри рёбра, было профессору настолько чуждо, насколько соблазнительно своей неизвестностью. За этими мыслями он даже не сразу заметил, что профессор Смит требует к себе внимания, подзывая студентов ближе, а Тео, все ещё стоявший не более, чем в шаге, не торопился ни сбегать, ни отвечать. Только улыбался, едва поджимая нижнюю губу вовнутрь, не закусывая, но придерживая, отчего уголки тянулись вверх выразительнее, подчеркивая и приподнятые, но не изумлённо вскинутые брови. Он сдержал мысли при себе, но что-то во взгляде темных глаз нашёптывало о том, что колкость профессора попала не просто в цель, а скользнула глубже, задевая что-то внутри. Уязвляя, но не до раздосадовано поджатых губ и опущенного взгляда, скорее цепляя, тонким крючком или иглой под кожу. Не причиняя боли, но заставляя тело чувствовать себя живым. — Прошу вас, прошу! Золотой час вот-вот настанет и у нас с вами, молодые люди, останется не так много времени, чтобы поймать этот момент! А мы ещё даже не выбрали локацию, — профессор Смит звал за собой рукой и улыбался ярче нежных лучей закатного солнца, указывая на дорогу вниз от ворот к реке, где вдалеке уже стелился вечерний туман и прятал в своих облаках противоположный берег. — А вне священных стен? — вопрос, прозвучавший ближе, чем просто рядом, заставил Андерсона несколько раз моргнуть и усилием воли не усомниться в том, что то, что он услышал — не плод его воображения. Ещё меньше минуты назад воодушевленный неизвестным чувством, откровенно взволнованный и незнакомый самому себе, он снова почувствовал себя тенью в темном коридоре, лишенной дара речи и состоящей всецело из недовольства самим собой. Как он мог не рассмотреть в этих глазах то, что мальчишка не принял ничью или поражение, не сыграл на равных, а оттягивал момент, чтобы после снова оставить Адама в удушающих объятьях собственных чувств? — Рад разделить с вами этот вечер, — бессовестно пользуясь паузой, Тео снова улыбнулся и учтиво склонил голову, оживляя перед глазами преподавателя картину вчерашнего вечера, где он остаётся в смиренном молчании, а Хатчкрафт просто уходит, только не в полумрак коридора, а навстречу золотому солнечному свету и бликам реки далеко внизу. — Держим путь к тому холму! — голос мистера Смита прозвучал откуда-то сверху и громко настолько, чтобы вся их нестройная компания из нескольких студентов и одного потерянного профессора расслышала и последовала за ним. Смит — из тех, кого называют энтузиастами. Ему едва ли платили сверх оклада за клуб фотографии, но каждый раз он с упоением лез в самые дебри ради нужного кадра и часто надевал галоши до колен, доводя лондонских дэнди в узконосых туфлях до тихого скрипа зубов, когда тем приходилось месить грязь своей модной обувью. Незавершенность их диалога снова зудела где-то между рёбер, ловко парированный выпад подпортил секундное самодовольство. От Хатчкрафта буквально сквозило прямотой и находчивостью живого ума, а острый язык наверняка был в паре с увлекающимся сердцем, и чем больше он показывал свой характер во всех этих фразах и взглядах, тем сильнее профессору Андерсону хотелось узнать больше. Как диковинный экспонат среди скучной выставки — отвлекает на себя внимание от всего прочего, на чем едва ли можно задержать взгляд дольше мгновения. Его однокурсники, сплошь наследные лорды и герцоги, высокомерны и одинаково лебезящие перед преподавателями, а где был Тео и что запечатлел в душу сквозь выразительные глаза — Адам не знал, но мыслями цеплялся за каждую из фраз, твёрдо решив узнать, достоин ли на деле Хатчкрафт того внимания, что привлекает собой. Андерсон догнал его в несколько шагов, слегка запыхавшись, но как ни в чем не бывало заложив руки за спину, когда поравнялся с ним и продолжил вышагивать рядом в обычном темпе. — Вы сходили на класс живописи, Тео? — Да, сэр, — он, кажется, был немного удивлён снова видеть профессора философии. — Вам понравилось? — Адам спрашивал все с той же ощутимой прохладой, что скрывала его природную нелюдимость. — Не совсем мой стиль, если признаться — совсем не мой, — слегка пожав плечами, Хатчкрафт в равной степени уделял свое внимание и собеседнику, и виду, который открывался с холма. — Но прекрасно, что у мистера Милборна есть все необходимые материалы. Равнодушный взгляд Адама вдруг приобрёл несколько оценивающий характер: Хатчкрафт единственный, на чьем плече не было футляра фотоаппарата, его рубашка скорее выстиранная, чем с вешалки ателье, а в скучном классе он отметил возможность использовать университетский холст и масло. Весьма показательный набор, и тем более необычный для общества, где почти у каждого юного джентльмена имеется личная конюшня и фамильный яхт-клуб. — А что с фотографией? — вопросы цеплялись один за другой, выстраивая диалог, где говорить приходилось только одному. — Вы любитель? И где же ваша камера, в таком случае? — Мне нужно немного больше практики, — уголки губ дрогнули в улыбке, от которой у профессора появилось ощущение неудобности его допроса. — Думаю, расположимся здесь, друзья, — мистер Смит, оценив открывшийся им пейзаж, уже доставал из чехла свою фотокамеру, и все остальные — кроме Хатчкрафта — повторили за ним. — Интереса ради, предлагаю выбрать тему для снимков. Безмятежность? Что скажете? Именуемые друзья согласно подхватили идею профессора кивками и разбрелись по небольшой поляне, увлечённые мыслью. Кто-то сразу схватился за камеру, другие — ходили друг за другом, кажется, намереваясь подглядеть ракурс, и в стороне, в тени деревьев остался стоять только новенький. Слегка запрокинув голову, он блаженно жмурился, когда тени раскатистых ветвей скользили по его лицу. Чувствовал ли он на самом деле их движение — загадка, но уголки губ приподнимались каждый раз, когда тонкая тень щекотала его подбородок и особенно ложбинку на нем. И профессор Андерсон скрепя сердце, но признавался самому себе, что его профиль с ровным носом и все так же упрямо выпирающим подбородком — куда более соблазнительная цель для объектива, нежели меланхолично журчащая река или сонно скатывающееся к горизонту солнце. Он будто существовал в той самой безмятежности, о которой говорил профессор Смит. Существовал и воплощал: глубокими и размеренными вдохами, какими толкал грудь вверх, призрачной улыбкой на губах и тем, как забавно морщился тёплым лучам. Нежился, не иначе, кажется, забывая о том, что несколько минут назад присоединился к любительскому кружку фотографии. — Снова привносите свои мотивы в скучные занятия? — иронично к самому себе настолько, насколько позволяла маска холодного равнодушия, Адам подкрался со спины, боясь быть уличённым в своей слабости. Тео медленно открыл глаза, словно успел провалиться в лёгкую дрему, а когда профессор остановился рядом, едва ли не соприкасаясь плечом, только улыбнулся, все так же глядя куда-то вверх. — Считаете свои занятия скучными? — вопрос был риторическим и таким же ироничным, но Андерсон смял горечь губами, поджимая те и на секунду роняя взгляд себе под ноги, чтобы после — запрокинуть голову, подражая Хатчкрафту. Но только подражая. Его, не скованного, казалось, совершенно ничем, отличала та самая безмятежность, которая на лице Адама лежала разве что прозрачной тенью, пока глаза щурились навстречу золотистому свету, что пробивался сквозь желтую листву. — Чёрными крыльями вверх — тенью на солнечный свет; тишиной в ответ, пустотой внутри — оставляя свой неизгладимый след, — Тео заговорил первым и Адам соврал бы себе, признаваясь, что не ожидал этого, но то, что в мягком баритоне не было ни иронии, ни намёка на затянувшуюся игру — заставило перевести взгляд и убедиться в реальности происходящего. Голубые глаза в ту же секунду встретились с другими, карими. Как давно Хатчкрафт наблюдал за ним — Андерсон не мог даже предположить, но ещё живое удивление затребовало объяснений случайных слов. — Прошу? — деликатно переспросил профессор, слегка приподнимая брови, но ему в ответ только усмехнулись, делая шаг назад. Он снова сбегал, готов был сделать это в любую секунду, глядя в глаза все с той же безмятежностью и улыбкой. Обманчивый в своей простоте. — Вороны, — он выдохнул, когда Адам почти принял своё очередное поражение, и запрокинул голову вверх, очевидно, всматриваясь в кроны деревьев, где и прятались птицы. — Во-… — Мистер Хатчкрафт! — голос профессора Смита ворвался в безмятежность звоном колокола, а его руки без смущения легли на плечи студента, выхватывая того, задумчивого, из его мира в реальность. — Я правильно помню, молодой человек? Прошу простить, если я перепутал имя… — Нет-нет, все верно, — Тео продолжал улыбаться, но теперь рассеянно и с едва уловимым оттенком смущения, пока его уводили дальше и дальше, ближе к реке. — Помнится мне, вы, мистер Хатчкрафт — настоящая задачка для меня! Полагаю, своей камеры у вас нет, да и поверить трудно, что вам удалось бы достать необходимую, но… Я готов предоставить вам свою с условием, что вы позволите мне соприкоснуться с вашим ощущением кадра и фокуса! — Берите-берите, — в общем-то не сомневаясь, что Тео хватит смелости взять в руки преподавательскую камеру, профессор Андерсон улыбнулся почти что ободряюще, кивая подбородком в сторону мистера Смита. Ему и самому было любопытно взглянуть на пейзаж, что был одинаков для всех, глазами человека столь запутанного для него. Будто бы книга на неизвестном языке, когда можешь видеть слова и перелистнуть страницы, но едва ли сопоставишь форму со смыслом — так Адам определил бы Хатчкрафта для себя, что было своеобразным комплиментом. Не пестрая брошюра, что прочтёшь за пятнадцать минут и на втором абзаце поймёшь, чем дело кончится, — книга, и он бы весьма огорчился, если догадки ошибочны и ставка не сыграет. — Спасибо, сэр, — Тео бережно принял протянутую ему камеру, придерживая ту обеими руками, и будто бы замешкался, просто глядя на неё вместо того, чтобы поднести к глазам. Как бы ни было Андерсону интересно понаблюдать за ним, во всяком нужно знать меру, и потому он отвернулся обратно к раскрашенным солнцем холмам. Щурясь одним глазом, другим Адам заглядывал в видоискатель и не торопился нажимать спусковую кнопку, возможно, слишком ответственно подходя к простому кадру. Он не любил тратить плёнку на скучные однообразные снимки, всегда высматривая что-то особенное, и из-за этого пропускал самое красивое, что порой вмещается в невозвратную долю секунды. И в этом была его жизнь: наблюдать со стороны, ждать чего-то и не решаться действовать, подменяя живые чувства опытом свидетеля, который ни чем не рискует, а значит — не допускает ошибок, но и не обретает ничего взамен. — Попробуйте немного сместить влево... — только по голосу мистера Смита можно было понять, что тот весьма озадачен, и Андерсон обернулся через плечо, опуская камеру с полностью чистой плёнкой. Он смотрел на Хатчкрафта и Смита, которые склонились над каким-то последним сентябрьским цветочком, и с минуту и не мог понять, что же не так. Они топтались на месте, передавали камеру друг другу, вертели её во все стороны и хмурились поочерёдно, будто решали сложную задачу. Преподаватель сводил брови к переносице все чаще, а Тео улыбался ему, поджимая губы до ямочек на щеках как провинившийся в чем-то ребёнок. — Вот так да... — профессор Смит уже рассеяно чесал затылок, когда Адам решил все же подойти, просовывая голову между их плечами и вглядываясь в крошечную полевую ромашку. — Не можете сфокусироваться? — с видом знатока Андерсон щурился и переводил взгляд с одного на другого. — Возможно, если отойти на полшага назад... — Мистер Андерсон, — Смит вздохнул на него с таким выражением лица, будто профессор был несусветным глупцом. — Нет, не в этом дело. — А что тогда? — Адам выпрямился, принимая более подобающую позу и едва заметно задирая нос, так выражая уязвленность тоном замечания своего коллеги. Вместо ответа тот просто задумчиво потирал подбородок, а Хатчкрафт, в чьих руках была камера, снова выворачивал и её, и собственные запястья в самые странные позы. — Вы что делаете, мистер Хатчкрафт? — такого профессор Андерсон никогда прежде не видел, потому наблюдал за ним непроизвольно морща лоб. — Вы камеру в руках прежде не держали? — О, нет-нет, уверен, мистер Хатчкрафт знает, что делает, — профессор Смит ответил вместо студента, при этом его вид казался ещё более озадаченным, чем прежде. — Всё-таки мы никогда не узнаем его ощущения и… У профессора заканчивались слова, а у Адама — силы вникать в проблему, которая по его скромному, но несомненно авторитетному мнению, упиралась только в то, что юноша просто никогда в жизни не держал камеру в руках. И все же, можно ведь догадаться, какой стороной держать инструмент, куда смотреть, а где — держать палец? Абсурдность ситуации обогащалась уже отчасти сформировавшимся впечатлением, потому сейчас профессор Андерсон напрочь забыл о возможных кадрах и был всецело сосредоточен на этом перформансе. — Быть может, стоит попробовать вернуться к варианту со смещением в сторону и… — у опытного энтузиаста Смита откровенно отпускались руки, а стоило им подняться — Тео заставлял их опуститься вновь отрицательным кивком или хмурым сосредоточенным взглядом. Все ещё не более, чем обезьянка и очки, Хатчкрафт вертел несчастную камеру, едва ли не ползал на четвереньках вокруг ромашки, кусал губы и, Адам мог поклясться, ещё никогда не был так строг и категоричен к себе. Недовольство не ситуацией, но самим собой проступала складками на лбу, отдавала резкостью в пальцы и выдавливала воздух из лёгких с тихим сопением. Не стоило забывать и о солнце, что так неумолимо опускалось все ниже, подло выхватывая из-под носа молодого фотографа возможность поймать столь желанный кадр. — Удивительно, — причитал себе под нос профессор Смит. — Просто удивительно! До чего удивительна и восхитительна индивидуальность… Адам, в свою очередь, насильно требовал от себя взглянуть глубже, отбросив предвзятую мысль о неумении, неопытности. И ведь в этом нет ничего постыдного, ради новых знаний и навыков стоит посещать занятия, но в чем удивительность и индивидуальность? В чем сложность хотя бы правильно начать, взяв камеру в руки нужной стороной и следуя элементарным инструкциям? Сомнения в прозрачности ситуации становились ощутимее с каждой минутой бездействия профессора Смита и чудаковатости экспериментов Тео. Игра с фокусом или экспозицией? Что-то из совершенно новых и неизвестных Адаму веяний европейского искусства? Этот поиск настолько захватывал, что Андерсон не заметил, как оставил свою камеру в чехле и освободил руки, а его присутствие из случайного стало поистине навязчивым. Он не отходил ни на шаг, не отводил взгляд, даже когда профессор Смит углубился в монолог и, сложив ладони в треугольник, уединился с пейзажем почти ускользнувшего за горизонт солнца. Последние минуты щекотали траву позолотой, небо полыхнуло коралловыми полосами и затянулось полупрозрачной, будто матовой пеленой, пряча яркие краски. — Думаю, что-то было, — не поднимаясь с колен, отчитался перед самим собой Тео и с чуть более довольным, чем прежде, выражением лица обернулся к своим невольным зрителям. — Сегодня же займёмся проявлением пленки, мой мальчик! — профессор Смит спохватился мгновенно и, забыв о том, что ему было бы неплохо уделить внимание другим студентам, подал руку Хатчкрафту, помогая подняться на ноги. — Или можем подождать до завтра, если вы устали? Признаюсь, я так взволнован, что не могу думать ни о чем другом, кроме как о ваших кадрах и стакане бренди! — Я не против продолжить наш урок, сэр, — Тео учтиво склонил голову и протянул профессору камеру. — Признайтесь, в чем был секрет успеха? — глаза Смита заблестели любопытством. — Перевернуть, ну… — Хатчкрафт попытался изобразить приём, но без камеры в руках. — Перевернуть наоборот. Чтобы кнопка оказалась внизу, а объектив — точно под правой ладонью. Мне показалось, это наиболее удачный вариант, но не увидим снимки — не узнаём. — И то верно! — профессор не удержался и потрепал студента по плечу, только после оборачиваясь к Андерсону и замечая его полное замешательство. — Что-то не так, мой друг? — Вы мне скажите, — прочистив горло, негромко ответил тот и покосился на кожаный чехол, в котором только что спряталась камера. — Такие… Сложности — чего ради? Неужели эксперименты мистера Хатчкрафта? — Ах, вот вы о чем, — Смит рассмеялся собственной недогадливости. — Дело все в том, что… — Я левша, — Тео пресёк развёрнутый ответ своим лаконичным и емким, вдогонку улыбнулся одними уголками губ, и было в этой улыбке едва заметное, но горькое послевкусие, лишь на долю секунды, прежде чем он снова стал лёгок и невозмутим, обращаясь к Смиту. — Знаете, профессор, я всё-таки хотел бы отдохнуть сейчас, но если вы захотите проявить пленки сегодня, пожалуйста, пусть мое отсутствие вас нисколько не сдерживает. — Что вы, мой дорогой… — нетрудно догадаться, что профессор лукавил, прижимая ладонь к груди. — Правда, я буду только рад, если вы проявите мои снимки, а я обещаю заглянуть к вам завтра после обеда и обсудить результат. Надеюсь, вы не разочаруетесь, отдав предпочтение полумраку и фиксажу сегодня вечером! Доброй ночи, сэр! Профессор Андерсон, сэр, — он уже по привычке пятился, когда вскользь задел взглядом Адама, но быстро опустил голову, прощаясь и неспешно уходя по слегка влажной от росы траве. Неловкость момента было трудно передать словами: профессору Андерсону хватило душевной чувствительности осознать, что его непонимание очевидного и едкое замечание задело Тео. Всего секундной эмоцией, в тех самых уголках губ и взгляде прежде, чем он распрощался и скрылся за холмом. — Дождь завтра будет, — мистер Смит вклинился в его мысли ворчливым замечанием, и когда Адам обернулся на голос, то обнаружил профессора с поднятым вверх указательным пальцем, которым тот ловил порывы усиливающегося к ночи ветра. — И холодает, — все ещё досадно поджимая губы, Андерсон обхватил плечи руками, пытаясь согреться от вдруг пробравшего сквозь ткань кофты дуновения. — Буду отправляться домой. — А проявлять плёнку? — Смит развёл руками, когда ещё один из его клуба вот так просто уходил. — Я не сделал ни одного кадра, — махнув ему на прощание, профессор Андерсон отчего-то улыбнулся этому простому признанию собственного безделья, и осторожно спустился по влажной траве, которая хранила чуть смятые подошвами следы Хатчкрафта. А сам он встретился на ближайшей скамейке у реки, что после захода солнца могла бы стать самым уединенным местом. Тео сидел, опустив взгляд на сложенные в замок руки, и покачивал ногой, в такт этому движению касаясь подушечкой большого пальца ладони. Слишком занятый самим собой, он вряд ли заметил, что в нескольких шагах от него остановились, а затем, покачавшись с пятки на носок туфель, подошли ближе, останавливаясь за его спиной. — Вы же хотели отдохнуть, — голос Адама не звучал слишком дружелюбно, но стоило только поднять взгляд, чтобы заметить тень улыбки на губах. Профессор Андерсон оперся локтями на спинку скамейки и повторил жест своего студента, сцепляя пальцы между собой и искоса поглядывая на него в ожидании ответа. — Прекрасное место, — вместо этого Хатчкрафт кивнул на реку и узкий мост через неё, как будто бы преподаватель так же, как он, мог только открывать для себя красоты Кембриджа. — Да, весьма... Тео, — вместо постного разговора о ландшафте да погоде Адам набрался решимости и вдохнул поглубже, отчего имя Хатчкрафта почти потерялось в шумном выдохе. Красивое имя. Не Теодор — жёстко и отрывисто, но Тео — спокойно и мягко, каким он и мог порой казаться, или наоборот — не хотел быть, когда закусывался с тем самым силуэтом Мефистофеля в тёмной радужке. — Я был неразборчив в словах, — он продолжил говорить сразу же, как к нему обратили вопросительный взгляд. — Мне стоило быть внимательнее и не торопиться с выводами о вашем... Неумении. Поджимая губы, Андерсон старательно планировал каждое слово, будто отмерял шаги до границы между справедливостью и самоуничижением. Он смотрел на свои сложенные руки, на облезлый уголок скамейки, на воду, а, наконец взглянув на Хатчкрафта, с ужасом обнаружил, что тот повернул голову в его сторону и внимательно слушает. — Вы хотите извиниться? — выразительные брови заметно приподнялись, и Адаму казалось, что его вот-вот высмеют. — Я? — привычка взяла верх, и профессор Андерсон вздернул подбородок, вспоминая все свои убеждения в том, какой же этот юноша наглец. — Вы, — Тео кивнул, и уголки его губ вдруг медленно потянулись в улыбке, вероятно, по мере того, как возмущение на лице преподавателя сменялось смущением. — Да, — мысленно послав Хатчкрафта к черту, Адам расцепил пальцы и сложил руки за спиной, выравниваясь, чтобы хоть как-то напомнить о своём авторитете. — Конечно, не ваша вина, что вы родились левшой, и что наше общество заточено под нужды большинства, то есть правшей, я имею в виду все удобства и технику... Тео смотрел на него так, будто едва сдерживал смех, а оттого вдвойне серьёзно кивал в ответ на его слова, хмурился и поджимал губы. — И если вы так увлечены фотографией, как я сегодня заметил, я буду рад оказать вам помощь... — дальше профессор импровизировал, так как все продуманные слова закончились, а Хатчкрафт даже не думал вмешиваться в его монолог. — В совершенствовании этого навыка. Очевидно, что его импровизация стала неожиданным поворотом и для Хатчкрафта. Если до этого он просто изо всех сил изображал серьезность, подавляя улыбку или даже смех, то сейчас он вряд ли притворствовал, приоткрывая рот, беззвучно закрывая снова и будто силясь подобрать какие-то слова. Хмурился, через секунду высоко вскидывал брови и уже не прятал улыбку, а поджимал губы, кажется, не уверенный в словах, которые смог подобрать. — Вы… — начало не задалось, но просто так признавать поражение новенький точно не был намерен. — Не стану кривить душой, я очень удивлён и… Где-то внутри, да и не слишком-то глубоко, профессор Андерсон наглаживал своё самолюбие, моментально избавляясь от хотя бы намека на недавнее смущение. Изумление на лице Тео стоило ему нескольких капель испарины на висках и нервно укушенной губы до красноты, но сейчас, глядя на то, как карие, всегда лукаво прищуренные глаза, смотрят на него с неподдельным детским удивлением, он наслаждался каждой секундой этого момента. — Я, конечно, не профессор Смит, но осмелюсь признать, что владею мастерством фотографии ничуть не хуже, — в бессовестном продолжении этого самого момента, Адам подхватил брошенную реплику Хатчкрафта. — Так что, надеюсь, вы примете мое предложение. — В знак извинений? — бессмертной цитатой «недолго музыка играла» и всё-таки, но Тео нашёлся, что ответить, чтобы не остаться в долгу, но теперь в его глазах не было ни капли лукавства. — Допустим, но… — до конца профессор с этим согласен не был, но факт на лицо. — Но у меня нет своей камеры, сэр, — напомнил вдруг Хатчкрафт, снова пуская тень на лицо. — Думаю, мы что-нибудь придумаем, — это были хорошие слова для того, чтобы деликатно сбежать, пока юный и удивительно острый на язык студент не придумал чего-нибудь в ответ. — Не засиживайтесь у реки, мистер Хатчкрафт. Здесь бывает ветрено, а местный фельдшер не слишком добр и не располагает сладкими сиропами, предпочитая проверенные и жесткие методы. Хорошего вечера. Он впервые первым сделал шаг назад, незаметно кивнул и, развернувшись, пошёл прочь, оставляя Тео одного со своими мыслями, а внутри не в силах совладать с эмоциями, которые проступали на щеках алыми пятнами. И все же, Адам был собой очень доволен, правда, пока не столкнулся лоб в лоб с мыслью о том, что его необъяснимо влечёт к этому мальчишке.