Письма к другу Тео

Выходные в кампусе пролетели монотонно и скучно. За игрой в гольф студенты не замечали времени, преподаватели — без умолку обсуждали ночную выходку, а заведующий по воспитательной работе проводил независимое расследование, которое уже к утру понедельника было объявлено безнадежным и закрытым, и ему оставалось только очистить совесть несколькими строгими словами во время завтрака. Конечно, речь шла о недопустимости такого поведения и последствиях, которые неминуемо постигнут каждого, кто будет замечен хоть в каком-то нарушении дисциплины. Старшие давили улыбки, младшие боязливо оглядывались, а профессор Андерсон первым вскочил из-за стола, спеша на лекцию у второго курса. Гонимый в спину неоправданным чувством тревоги, он стремительно миновал несколько лестниц, поздоровался с будущими магистрантами и едва не сбил библиотекаря миссис Фигг. Суетливо оглядываясь, он раскаивался на бегу, внутри себя оправдывая спешку болезненной пунктуальностью, но ладони потели до блеска липкой испарины. — Всем добрый день! — вторгаясь в гудящую голосами аудиторию, Адам сам не заметил, как, проигнорировав несколько знакомых лиц, напоролся на взгляд карих глаз, один из которых был безнадёжно опухшим, практически скрывая медовую радужку нижним веком. И даже сейчас Андерсон был как никогда прежде рад видеть его. Все выходные Тео удавалось избегать встречи — быть может, тот даже не покидал свою спальню, но теперь неприятно щекочущая под рёбрами тревога испарилась, сменяясь короткой улыбкой, которой Адам ответил на его взгляд прежде, чем занять место на кафедре. — Добрый день, профессор Андерсон, — один из студентов, не самый умный, но уважаемый одногруппниками, кивнул ему, а несколько его соседей вдруг закашлялись, переглядываясь между собой. — Кормак и Брэдшоу, в чем дело? — Адам отвлёкся от своих книг, которые выкладывал из портфеля на стол, и поднял взгляд на молодых людей, требуя ответа. Он не первый день преподавал и насквозь видел наивные попытки студентов скрыть безудержное веселье, и прятать смех в кашле — самая банальная из классик, которую только можно придумать. — Ни в чем, профессор Андерсон, — Брэдшоу сделал невинное лицо, но весь его театр испортил Кормак, снова кашлянув в плечо и метнув смеющийся взгляд в сторону. В сторону крайнего стола — это Адам видел, даже не поворачиваясь к нему. Того стола, что занимал Хатчкрафт, сидя в пол-оборота к двери и так раздражающе царапая бумагу грифелем или пером ручки, когда торопился записать мысль. Профессор Андерсон почувствовал, как внутри все сжимается и он пропускает вдох — будто выпил залпом стакан ледяной воды, от которого тело пробирает крупная дрожь. Что-то мерзкое, гадкое было и в этом взгляде, и том, как студенты смотрели на него самого, кривя губы в усмешках и делая честные глаза, якобы не понимая, за что преподаватель так строг с ними. То, отчего Хатчкрафт предлагал ему уйти в кампус первым и пятился в темноту коридора, когда они оказались прямо под окнами общежития — он знал, что это будет, и хотел защитить. — Не вижу поводов для смеха, Кормак, — сжимая челюсти до того, что на щеках проступили острые скулы, Адам с глухим хлопком бросил последнюю книгу на стол и завел руки за спину. — Лично я едва не плакал, читая ваше эссе. Отрывистым движением открыв папку, где хранил проверенные за выходные студенческие работы, профессор Андерсон быстро пролистал исписанные страницы в поисках нужной. Найдя ту, что была подписана именем Джеймса Кормака, он встряхнул листок и поднёс его ближе к глазам, без очков пробегая взглядом по строчкам. — Вы размышляли над природой любви у Ницше, — сжимая эссе в пальцах, Адам сошёл с кафедры к столам и остановился напротив заметно растерявшегося студента. — И что же есть любовь, Кормак? — Алчность, профессор, — тот ответил негромко, отчего звучал почти вопросом. — И только? — по лицу Андерсона нельзя было понять, принимает ли он такой ответ. — А что Ницше называет высшей формой любви? Кормак молчал, а те, что минуту назад посмеивались вместе с ним, теперь вжимали головы в плечи и прятали взгляд в страницах книг, только бы не привлечь к себе внимание преподавателя. — Уверен, вы прочитали только первый абзац, — оставив перед поникшим студентом его работу, профессор Андерсон сухо поджал губы. — В противном случае вам было бы знакомо, что настоящее имя бескорыстной, идеальной любви — дружба. Смерив прохладным взглядом каждого посмевшего давиться смехом, остаток лекции Адам читал сам, не давая выступить с комментариями даже тем редким желающим, что тянули руки в момент паузы. На Хатчкрафта он больше не смотрел, будто место за крайним столом пустовало, но и тот не напоминал о себе ни скрипом карандаша, ни шорохом тетради. Только раз, в самом конце занятия, профессор Андерсон позволил себе взглянуть в его сторону, когда студенты под диктовку записывали тему нового эссе, а сам Адам быстро выводил несколько строк на желтоватой бумаге. — Увидимся в среду, — прощаясь с группой, Андерсон ждал нужный момент и ухватился за него, когда Тео складывал свою канцелярию в портфель. Вместе с проверенным эссе, где в нижнем углу он оставил развёрнутый комментарий, на стол перед Хатчкрафтом легла сложенная в четыре сгиба записка, наскоро написанная без единой помарки: «Дорогой мистер Хатчкрафт, Я надеюсь, что события минувшей пятницы вас больше не побеспокоят. Знайте себе цену и не опускайтесь до уровня душ, способных лишь на мелкое, ничтожное коварство. У меня есть книга, которой я бы хотел с вами поделиться: это из новейшей философии, которую мы не будем изучать на лекциях, но крайне занимательный трактат. Уверен, вы также найдёте её интересной для себя. Заходите в любое удобное время — комната 14А. С уважением, профессор Андерсон P.S. Ваш глаз выглядит не лучшим образом — надеюсь, вы обращались в медицинский кабинет?» Отдать юноше должное: пряча записку и эссе, он даже не взглянул на профессора и ни секунды не мешкал прежде, чем убрать аккуратно сложенный вчетверо лист в карман брюк. — Увидимся в среду, профессор, — попрощавшись в унисон с другим студентом, Хатчкрафт выскочил из аудитории, разве что спешкой выдавая свой интерес, но какой была его реакция, увы, профессор Андерсон видеть уже не мог. За обедом профессор Дарси снова сетовал на ягнёнка, а профессор Смит — вскользь, но крайне эмоционально комментировал те самые снимки, которые сделал мистер Хатчкрафт. — Вы представляете? — воспользовавшись тишиной за преподавательским столом, Смит начинал снова. — Юноша, который никогда раньше не держал камеру в руках, справился лучше, чем любой другой! Видел я работы ДеПьюси и Кингсли… — Никогда раньше? — острые зубчики вилки так и застыли над тарелкой, не задевая ту, и Адам повернул голову, хмурясь своим мыслям и воспоминаниям. А ведь говорил, что ему только нужно чуть больше практики, стало быть — сорвал? — Да-да, представляете? — не унимался профессор Смит, воодушевлённый интересом коллеги к теме дискуссии. — Мальчонка с такими превосходно длинными пальцами и глубокими ладонями, а никогда не держал камеру в руках! И что вы думаете? Он битый час пытался приловчиться к аппарату, а ведь ему не так-то просто, понимаете? Люди левой руки — левши, как принято их называть, абсолютно иначе воспринимают пространство вокруг! Их точка фокуса смещена, и если мы, правши, этого не замечаем, то заставь левшу воспользоваться классическим фотоаппаратом — разница моментально станет заметна… И всё-таки, возвращаясь к нашему студенту, хочу отметить, что его старания оправдались с лихвой. У него большой потенциал, и я бы с удовольствием пригласил его на свой будущий семинар в Брайтоне! — Думаю, мистеру Хатчкрафту ни к чему сейчас повышенное внимание, — вставил пять пенни Дарси, обращаясь к своему обеду. — О чем это вы, Уильям? — Смит мгновенно изменился в лице, а Дарси заметно потерял аппетит, будто невзначай задевая взглядом Адама. — Так что произошло, друзья? — Мальчишку учили уму-разуму, — Уильям демонстративно прижал салфетку к губам и поспешно откланялся, освобождая пространство для допроса с пристрастием между Андерсоном и Смитом. — Что произошло? Профессор? — Генри тут же воспользовался моментом и подсел ближе, чтобы их диалог остался приватным. — Посвящение, — проглатывая неудачно вставший в горле ком, профессор Андерсон спешно прокашлялся. — Вы верно отметили, Генри, Тео — незаурядный студент, и он имеет смелость это демонстрировать, но… Неловкая пауза почти болезненно зацепила обоих, и ни один не торопился продолжать. — Страх — дурной брат слабости, — только и хмыкнул тихо Смит, запивая горечь на языке ягодным соком. — Очень хочу верить, что наш Тео не позволит этим мелким стервятникам раскромсать себя заживо. К слову, он ведь в вашем классе, да? Не могли бы вы передать ему снимки? Они со мной, здесь, в портфеле. Думаю, мистер Хатчкрафт не огорчится, если вы взглянете на его работу. Прямоугольный конверт из плотной желтой бумаги теперь теснился между алой обложкой «Веселой науки» и невесёлыми эссе третьего курса, а оказавшись наконец-то в одиночестве в своей комнате, профессор Андерсон столкнулся с неожиданным: открыть конверт и взглянуть на содержимое оказалось не так-то просто. Восторженные комплименты подогревали интерес, разыгрывали фантазию и незаметно подворовывали минуты времени, которое ускользало сквозь пальцы, медленно, но планомерно затягивая небо звездным балдахином. Адам не был уверен, что Тео примет его предложение, но в глубине души надеялся, что его, цитатой Генри Смита, не испугает страх быть растерзанным завистниками и глупцами. Но ни через час, ни через два в дверь не постучали, а конверт так и манил взгляд и кончики пальцев, лежа на столе в свете настольной лампы. Часы в одной из башен пробили одиннадцать, и окна кампуса начали гаснуть одно за другим в принудительном порядке. Комендантский час ужесточился после событий пятницы, а последний удар часов означал, что сегодня ночью профессор Андерсон не встретит в своей комнате гостя. Разочарование — громкое слово, но именно от него бежал Адам, с головой укрываясь одеялом и совершенно точно предчувствуя бессонницу. Он ждал, что Хатчкрафт зайдёт за книгой, был почти уверен в том, что сможет ещё лично, а не только в быстрой записке, выразить свою поддержку молодому человеку, но тому, видимо, это не было нужно. Что-то знакомое, но подзабытое ворочалось внутри в такт тому, как профессор Андерсон не мог улечься в кровати, злясь на слишком громкие стрелки часов и самого себя. Ему был нужен человек, пусть не родственная, но понимающая душа, умный собеседник — друг, который будет существовать не только на страницах редких писем, но плечом к плечу, на равных и без той дистанции, что так или иначе чувствовалась между ним и, к примеру, мистером Дарси. Было нужно человеческое тепло, без которого голубые глаза стали казаться холоднее тех, которыми Адам смотрел на те же стены университета десяток лет назад. Конверт остался нетронутым: он не смог коснуться уголка бумаги канцелярским ножом, когда этой мысли вторил чужой голос в его голове: — «Стало быть, вашего ума дело, профессор Андерсон?» Не его. Потому конверт он сложил в портфель, между двух книг, пусть и знал, что вряд ли встретит Тео сегодня в коридоре. Но случайность — капризная штука, которую нельзя недооценивать. Но и возлагать на неё слишком большие надежды также не стоит. Фотографии Хатчкрафта так и остались в портфеле, а за книгой Леви-Брюля никто не постучал в дверь четырнадцатой комнаты. Даже на семинаре в среду Хатчкрафт будто нарочно не привлекал к себе лишнего внимания: сидел тихо, в дискуссию не вступал, хотя его одногруппники пустились в невероятно скучные и банальные рассуждения — сам профессор Андерсон украдкой зевал от них в кулак и смотрел в окно, подперев подбородок рукой. Первые пожелтевшие листья стремительной осени уже срывались с веток, а шум ветра в деревянную оконную раму почти заглушил звонок об окончании занятия. От созерцания природы Адама отвлекло только многозначительное покашливание в аудитории, и он, несколько раз моргнув, перевёл взгляд на класс. — Благодарю за занятие, — вопреки привычке не прокомментировав итог семинара, Андерсон поставил по точке напротив фамилий отвечавших студентов в списке. — Прошу оставить ваши эссе на краю моего стола. Аудитория снова зашумела отодвигаемыми стульями и голосами, а вокруг кафедры образовался поток из учеников, спешивших сдать домашнее задание и сбежать по своим делам. Профессор Андерсон едва успевал подравнивать растущую стопку работ, и почерк Хатчкрафта лишь мелькнул между страниц, тут же скрывшись под другим эссе. Тишина вернулась в класс так же внезапно, как и оборвалась: в момент Адам оказался один, в окружении книг и сочинений, а конверт, который давно должен был оказаться в руках Хатчкрафта, так и лежал на дне его портфеля. — Профессор Андерсон! — Да? — он обернулся, уже зная, что позади него в узком коридоре спешит мистер Смит. — Приняли моё ходатайство о семинаре, — Генри довольно улыбался, привычно прижимая к себе футляр фотоаппарата, но продолжил несколько разочарованно, не встретив должного понимания. — Семинар в Брайтоне, мистер Андерсон. — Точно, вы упоминали, — Адам кивнул, прижимаясь спиной к стене и пропуская группу студентов. — Я оставлю объявление о семинаре в студенческом кампусе, пусть запишутся все желающие... Вы поедете, я надеюсь? — мистер Смит озадаченно хмурился, заглядывая в отстраненное лицо коллеги. — Не уверен, Генри, в этом семестре я вычитываю докторские, — профессор Андерсон попытался изобразить соответствующую эмоцию сожаления. — Будет крайне досадно... Кстати, вы отдали мистеру Хатчкрафту его снимки? — Не выдалось возможности, — скупо улыбнувшись и ловя себя на том же неприятном чувстве, что сопровождало всякую мысль о Тео, который показательно избегал его общества, Адам потянулся к своему портфелю. — Возможно, вы встретите его раньше меня. Он протянул Смиту конверт — чуть помятый, но все ещё запечатанный, решив хоть так оградить себя от цепляющего самолюбие напоминания о Хатчкрафте. — Хорошо, — тот слегка нахмурился, забирая конверт. — Что ж, дайте знать, если поездка вдруг войдёт в ваши планы. — Обязательно, — улыбнувшись уже дружелюбнее, профессор Андерсон кивнул ему на прощание прежде, чем скрыться за поворотом к деканату. Ирония жизни посмеивалась и утром четверга, когда в общем зале Адам не сумел выцепить взглядом даже знакомый силуэт. От одной мысли, что Хатчкрафт всерьёз взялся избегать его, Адаму становилось до того горько, что самые дурные мысли лезли в голову и омрачали и без того не слишком солнечные сентябрьские дни. Затяжной дождь с утра до вечера и сонные, снующие по коридорам студенты представляли собой непрерывную грязную реку, за которой и наблюдать не хочется, не говоря уже о том, чтобы искупаться. Профессор Андерсон предпочёл сидеть на берегу, в стороне и без особого энтузиазма рассматривать, как проскальзывают мимо минуты, как стрелки больших часов в одной из башен кампуса догоняют друг друга, пронзительно бьют, а лужи на траве и в выбоинах на дорожках становятся глубже. Холодало. Пальцы неприятно щипал холодок, голова сама вжималась в плечи, и третий курс, особенно безнадёжный сегодня, даже не пытался хотя бы изобразить заинтересованность в трактатах Гете. В обед Уильям Дарси в который раз не постеснялся высказать свою обеспокоенность самочувствием коллеги, а когда крайний из звонков оповестил, что учебный день окончен, перед профессором Андерсоном стеной вырос ещё один рубикон. Карабкаться ли, рыть подкоп или просто уткнуться лбом в холодные камни без надежды — выбор непростой, но до начала занятия в классе профессора Смита оставалось чуть меньше четверти часа, и принимать решение нужно было уже сейчас. Уже не смущаясь постыдных откровений с самим собой, Адам признавался, что если и заставит себя посетить занятие, то только потому, что там есть шанс встретить Тео. А поскольку последний перестал появляться даже на обед, Андерсон вынужден был принять до обидного неприятный факт: студент его избегает осознанно, и если не появится сегодня на закате в группе хобби-фотографии, очевидно же, что искать встречи больше нет никакого смысла. Собственно, ответ оказался прост, как скучная серость сентябрьского вечера — Хатчкрафт не появился и на занятии профессора Смита. Тот, к слову, был крайне озадачен пропажей и даже пытался улучить момент, чтобы поговорить с коллегой об этом, но Адам старательно пересчитывал капли дождя на широких листьях декоративного плюща и настраивал экспозицию. Труднее всего оставить мысль. Заставить себя не возвращаться к образам и отдельным сценам, не воспроизводить колкие реплики или изгиб губ, когда Тео улыбался, едва поджимая нижнюю губу так, что та, казалось, лукаво прикушена. Тогда за обедом мистер Смит рассуждал о том, что не желает Хатчкрафту быть разодранным стервятниками, теперь же сам Адам отказывался верить в то, что Тео, тот самый юноша, что вторгся в его внимание, мысли и жизнь — уступил, спасая свою шкуру. А ведь он казался ему сильнее. Сильнее его самого, а уж тем более вычурно наряженных папенькиных сынков. Стало быть, ошибался? Возвращаясь в кампус, Адам думал о количестве кадров, которые сделал над бедным плющом и сколько наверняка испортил, когда руки неприятно вздрагивали от голоса Генри, в очередной раз упоминающего имя Хатчкрафта. Поднимаясь по боковой лестнице и сворачивая в нужный коридор, профессор перебирал в памяти стопку непроверенных эссе и тихо радовался тому, что ему удалось задвинуть образ Тео за эту кипу студенческих работ. Иронично, но он даже в своём молчании и отстраненном холоде был интереснее десятка исписанных страниц. Пальцы нащупали ключ в кармане, потянулись к замочной скважине и вдруг замерли, так и не щёлкнув замком. В углу, зажатая между дверью и рамой, была втиснута записка, старательно сложенная в несколько сгибов, и Адаму понадобился лишний вдох, чтобы придушить в себе постыдное волнение. Пряча ключ в руке, он торопился уединиться за закрытой дверью, и когда комнату озарил тёплый свет настольной лампы, пальцы предательски дрогнули, но развернули записку, пока глаза уже выхватывали первые строчки. «Профессор Андерсон, сэр. Мне остаётся только надеяться на то, что мое невнимание к Вам и Вашему приглашению не обидело Вас. Позвольте мне не оправдывать своё молчание. Однажды Вы предложили помощь в совершенствовании навыка фотографии. И я имею наглость и смелость надеяться на то, что Ваше предложение все ещё в силе. Не утруждайте себя ответом на бумаге: будь это отказ или согласие — я вряд ли достоин и пары строк. С уважением, Тео Хатчкрафт P.S. Студенты института природных наук и ресурсов обсуждали, что в субботу на рассвете небо украсят перистые облака необычного лилового цвета. А у западных ворот, вниз по реке, редко встретишь случайных прохожих»