Письма к другу Тео

В воскресенье целый день шёл дождь, а в большом обеденном зале подавали мясную запеканку. У мистера Дарси стало на одну причину меньше высказать своё негодование, а у профессора Смита — лазейка для обсуждения грядущего семинара на берегу Северного моря. — Мистер Андерсон, надеюсь, вы переосмыслили мое предложение и уже достали свой чемодан, готовясь к поездке! — Генри заискивающе ухмылялся и салютовал стаканом сока, а Адам поджимал губы и отмалчивался от прямого внятного ответа. Соблазн вязаться в эту авантюру был велик настолько, насколько велико было желание провести время с Тео. В том, что Генри уже пригласил его, Андерсон даже не сомневался, но уже через минуту что-то неприятно зудело чуть пониже рёбер, напоминая, что они с Хатчкрафтом все ещё не друзья, и между ними пропасть глубиной в несколько лет и кандидатскую диссертацию. В памяти услужливо всплывали уединенные сцены из темных коридоров, где Тео так показательно забывал о субординации и лихо перепрыгивал эту самую пропасть, но ладони Адама помнили тепло чужих плеч слишком хорошо, чтобы с легкой опрометчивой безрассудностью провалиться в этот омут с головой. Противоречия, задевая друг друга, теснились в груди и снова выдворяли аппетит и всякий сон, а когда на утро понедельника профессор Андерсон практически бежал по коридору навстречу полуторачасовой лекции у второго курса, рёбра практически трещали от нетерпения просто увидеть Тео и взамен почувствовать на себе его внимательный взгляд. Он снова сидел с левого края, одним своим видом отодвигая от себя однокурсников. Отстранённый, будто и не было субботнего утра, он большую часть лекции смотрел в свои конспекты и непрерывно чёркал несчастные страницы, а когда звонок выгнал всех из аудитории, он будто разучился ходить, топчась возле своего стола и складывая вещи в сумку. Демонстративное равнодушие, неприятно отдающее ощутимым холодом, отталкивало Адама ровно настолько, насколько притягивало. Молчаливый, он не поднимал взгляд карих глаз, шуршал бумагами и всем своим видом создавал ощущение одиночества, будто он остался в аудитории сам, а не делил пространство с профессором, взгляд которого тянулся к силуэту вопреки всем уговорам здравого рассудка и совести. Наконец-то щелкнула застежка сумки, и Хатчкрафт сделал шаг навстречу, сминая в пальцах домашнюю работу, — то самое эссе, которое стало поводом сбежать и не уединиться в тёмной комнате за проявкой пленки. Ни одно из слов или фраз не казались уместны сейчас. Там, в коридоре, заглядывая в открытые двери, один за другим мелькали студенты, а здесь, на расстоянии полуметра, двое старательно поддерживали образы незнакомцев, разделённых невидимой стеной. Та дала трещину, когда вместе с эссе на край стола легла записка, заметить которую профессор смог только тогда, когда перекладывал работу в общую стопку, а Хатчкрафт уже переступил порог аудитории, через секунду прячась за спинами студентов. «Профессор Андерсон, сэр! Признаюсь, за минувшие так незаметно выходные я не нашёл времени, чтобы проявить плёнку. Кроме того, профессор Смит слишком занят организацией грядущего семинара в Брайтоне, и в нашу последнюю встречу он не успел рассказать мне все нюансы процесса проявки. Боюсь, если я возьмусь за дело сам, то все испорчу. С уважением, Тео Хатчкрафт P.S. В проявочной комнате, что на третьем этаже северного крыла, барахлит замок, поэтому ее временно прикрыли для всеобщего пользования. Но там все ещё есть все необходимое. Пожалуй, я пропущу ужин сегодня» И все сжимающие ребра тревоги разом отпустили профессора Андерсона, улетая куда-то прочь следом за красивым почерком и неизменной завитушкой перед последней точкой в постскриптуме. Он был рад, взволнован и, признаться, польщён благосклонностью Тео, рядом с ним чувствуя себя не окаменевшим от избытка знаний преподавателем, а обычным человеком, который может быть кому-то интересен только тем, какой он есть. Вторую лекцию в тот день он читал с большим воодушевлением, не донимая студентов каверзными вопросами, но неизменно задавая к следующему занятию эссе на пять страниц минимум. У первокурсников был категорический императив, пока моральный закон самого Адама шёл в разногласие с пониманием Канта, и он думал об этом в перерывах между вычиткой черновика докторской, засев в библиотеке до самого ужина. — Профессор Андерсон, а ужин? — встретив его в коридоре спешащим в противоположную от столовой сторону, профессор Дарси удивлённо развёл руками. — Пропущу сегодня, — повторяя фразу Хатчкрафта из записки, Адам как мог пытался придать лицу соответствующее выражение сожаления. — Нужно закончить вычитку в срок. — Я возьму вам сэндвичи, приходите, когда освободитесь — выпьем чаю. Уверяю, вы скрасите мою бессонницу, — уже вдогонку предлагал Уильям, и профессор Андерсон кивнул ему, ничего не обещая. В коридорах третьего этажа северного корпуса было пусто: все, кто не страдал над домашними работами в спальнях, спустились на ужин. Дверь фотолаборатории оказалась приоткрыта, и Адам осторожно коснулся ручки прежде, чем войти в комнату. — Добрый вечер. Знакомый голос послышался откуда-то из дальнего угла, отчего Андерсон вздрогнул, хотя и узнал его в ту же секунду. Тео снова опережал его, оказываясь на месте встречи раньше — не то нарочно, не то по случайности заставляя Адама чувствовать себя его гостем. — Здравствуйте, Тео, — рассмотрев в полумраке его силуэт, профессор Андерсон кивнул ему, а Хатчкрафт, поднявшись с места, подошёл к двери. Адам не сразу понял, в чем его замысел, когда Тео взял с собой стул с высокой спинкой и придвинул тот под ручку, но все встало на свои места, стоило ему вспомнить о сломанном замке. Хатчкрафт заботился о том, чтобы их не потревожили — так же, как незаметно оставлял записки и не просил ответа на них, и за это Андерсон был ему благодарен. — Нашли время закончить с фотографиями? — хоть как-то заполняя тишину между ними, Адам присел на тот же стул, спинки которой ещё касалась ладонь студента, и сцепил пальцы в замок, так скрывая неясное волнение. — Ваше задание оказалось слишком... Обстоятельным, сэр, — улыбнувшись уголками губ, Тео прошёл вдоль стены, щелкая выключателями, и комната наполнилась знакомым каждому любителю фотографии красным светом. — Мне будет за счастье по достоинству оценить результаты вашего труда, — подхватывая его настроение, парировал профессор. — Если он достоин, разумеется. — Надеюсь на это, профессор. Адаму вдруг захотелось стереть эти условности, что так или иначе разделяли их этикетными «профессор» и «сэр», но позволять себе подобное он не имел права, потому просто поджал губы, оставляя реплику без ответа. — Так... С чего мне начать? — обернувшись к нему, Хатчкрафт уже держал в руках плёнку, раскручивая цилиндр кончиками пальцев. — Подготовить раствор, — не сдвинувшись с места, профессор Андерсон как загипнотизированный смотрел за движением его рук. — Порошок должен быть в шкафу слева. Тео послушно следовал его указаниям: отмерял на весах нужное количество порошка из жестяной банки, разводил водой, тщательно перемешивал до растворения, поднося прозрачную мензурку ближе к глазам. За этим было чуднó наблюдать: привычные действия в неопытных руках обретали новый, почти интимный смысл, но, в отличие от прочих переживаний, за ними хотелось наблюдать, подсказывать и направлять. — Теперь нужно перелить в ёмкость и заняться фиксажем, — Адам все же подошёл ближе и прислонился бедром к столу, за которым работал Хатчкрафт. — Мистер Смит уже пригласил вас на семинар в Брайтон? — Да, поймал меня сегодня возле библиотеки, — Тео отвечал, будто по инерции заставляя губы шевелиться, потому как абсолютно все в его образе было вовлечено в процесс подготовки фиксажа. Разумеется, это был совершенно не тот ответ, который надеялся услышать профессор, но и подталкивать юношу к желаемому не имел права. Замечая, как морщинки между тонких бровей и на лбу становятся все глубже, он вернулся к отведённой ему роли наставника. — Возьмите проявочный бочонок и приготовьтесь, — ощущая волнение Хатчкрафта каждой клеточкой своего тела, Адам старался говорить тихо и расслабленно, как если бы его интонации могли успокоить. — Я сейчас выключу свет, а вам нужно будет в полной темноте перенести плёнку в бочонок и закрыть его. Справитесь? Вряд ли он сомневался, но секундное соприкосновение взглядом сейчас было его маленькой постыдной блажью. — Да, справлюсь, — Тео предсказуемо кивнул и нахмурился ещё сильнее, точно выполняя инструкции. — Приготовьтесь, — занося руку над маленьким выключателем, Адам подарил студенту ещё одну секунду для того, чтобы сосредоточиться. — Я выключаю. Красный свет с тихим щелчком сменился непроглядной чернотой, и профессор лицом к лицу столкнулся с чувством, от которого так упрямо отворачивался последние несколько дней. Чужое тепло щекотало ладонь, невидимое, но осязаемое, оно раскачивалось на волнах слабого боязливого дыхания, бесшумного, каким бывает воздух глубокой летней ночью. И от этого чувства моментально кружилась голова, выхватывая пол из-под подошв туфель. — Сэр, я… — впервые о помощи постыдился просить Хатчкрафт. Адам помнил, как неприятно смущение щипало кончик языка и щеки тогда на рассвете, когда он предлагал помощь, но ему помог мягкий свет, а Тео сейчас мог помочь только он сам. — На бочонке сверху есть заклепка, ее необходимо повернуть, — профессор подсказывал и понимал, что риск безвозвратно испортить каждый из кадров того утра слишком велик, достаточно одного неосторожного движения. Но вместо него проследовало другое. Холодная рука сперва соприкоснулась с тыльной стороной ладони, неловко скользнула вверх по запястью, но быстро сориентировалась в контурах и опустилась ниже, там уже попадая в горячие от нахлынувших чувств пальцы Адама. — Здесь, — сплетая между собой пальцы, оправдывая эту близость необходимостью, Андерсон обводил подушечками пластик проявочного бочонка и ложбинки коротко стриженных ногтей, измерял длину чужих тонких пальцев и неосторожно, наверняка щекотно задевал особенно нежную кожу между ними. Заклепка нашлась между указательным и средним пальцами, а дыхание Тео, казалось, перестало сотрясать тишину вовсе, уступая только шумному вдоху Андерсона за секунду до того момента, как фотолаборатория снова наполнилась красным светом. — Не справился, — констатируя факт собственной неудачи, Тео поджимал губы и отводил взгляд, рассматривал злосчастную заклепку так, будто хотел запомнить ее расположение раз и навсегда, а Адам с комом под кадыком пересчитывал мурашки, которые рассыпались вверх по его предплечьям и никак не хотели уходить. — Что дальше, сэр? А дальше профессору Андерсону пришлось сделать два шага назад, сталкиваясь коленями со стулом у двери, который все равно был слишком близко к столу в маленькой душной комнате. Прикосновение, необходимое в момент, но слишком неожиданное, до сих пор чувствовалось на кончиках пальцев и от каждой мысли о тех нескольких секундах возвращалось на его кожу мурашками, поднимая тонкие волоски на предплечьях под тканью рубашки. Мелочь, наверняка не представляющая для Хатчкрафта ничего, кроме той самой обещанной помощи, пробуждала в подзабывшем близость теле трудно поддающиеся пониманию чувства. Он был растерян, смущен и, что страшнее, — желал ещё раз ощутить прохладную гладкую кожу на своей, отчего до боли сцеплял пальцы вокруг собственных коленей. — Сэр? — А дальше, — Адам запнулся, сглатывая ком в горле и вместе с ним — заметную хрипотцу. — Дальше нужно поработать с фотоувеличителем. К его сожалению, с таким сложным аппаратом Тео никак не справился бы самостоятельно, а потому профессору Андерсону пришлось сделать несколько глубоких вдохов и подняться с места, чтобы вместе с ним, в четыре руки, настроить опорный штатив, выставить источник света и закрепить держатель для негатива. Он старательно избегал даже случайных, незначительных соприкосновений, но это оказалось просто невозможным: пальцы то и дело задевали друг друга, и благо, что Хатчкрафт был слишком увлечен процессом, а красные лампы полностью скрывали покрытые постыдными пятнами щеки от чужих глаз. — Хотите заняться плёнкой сами, или доверите мне? — когда все было готово, Адам взял в руки тот самый злосчастный бочонок, в котором уже хлюпал проявитель. — Я сам, — сосредоточенно прикусывая губу, Тео кивнул, а Андерсон снова имел счастье всего лишь подсказывать дальнейшие действия, оставаясь немного в стороне. В перерывах между заливками новых растворов, тщательного взбалтывания и промывкой плёнки, они изредка обменивались фразами: о том, для чего это делается, каков следующий шаг и как долго следует держать плёнку под проточной водой. Хатчкрафт на удивление хорошо понимал природу химических реакций, и профессор Андерсон почти перестал думать о том, что лучше бы на его месте в лаборатории оказался мистер Смит. — А теперь нам придётся немного подождать, пока плёнка высохнет, — оценивая взглядом проделанную работу, Адам держал руки за спиной, а самого себя — на расстоянии ничтожного полуметра. — А долго? — Тео отзеркаливал его позу, с заметной гордостью осматривая то, что вскоре станет первыми в его жизни фотографиями. — Полчаса, час, — пожав плечами, профессор Андерсон занял свой спасительный стул, с неловкостью отмечая про себя, что другого в комнате нет. — Вы торопитесь? — Нет, я готов посвятить этому делу весь вечер. А вы, сэр? — Совершенно свободен, — он лгал, не забыв ни про докторскую своего аспиранта, ни о приглашении профессора Дарси на чай. Изредка проверяя готовность плёнки, Адам взялся расспрашивать Хатчкрафта о его прошлом: об учёбе в Бонне, работе при университете, путешествии из Германии в Кембридж. Тот отвечал охотнее, чем прежде, и вопрос цеплялся за ответ, естественным образом выстраивая беседу, в которой заинтересованы оба. Профессор Андерсон понимал, что было бы неплохо рассказать что-то о своей жизни, но она вдруг показалась так скучна, что поместилась бы в одно предложение. — Так вы согласились на семинар, Тео? — вспомнив, что эту тему они как-то замяли, поинтересовался Адам. — Я обдумываю, — тот нахмурился, не совсем понятным профессору образом реагируя на простой вопрос. — Мне кажется, плёнка уже готова, сэр. — Да, думаю, можно продолжать, — ещё немного понаблюдав за Хатчкрафтом, он кивнул. — Перелейте проявитель в кювету, только, прошу, будьте осторожны и не заденьте себя... Тео не успел зарекомендовать себя человеком неловким или неосторожным, но что-то подсказывало профессору напоминать об элементарных мерах предосторожности. Кислота в проявителе — моментальный ожог на пальцах, который придётся залечивать не один день и даже неделю. — Теперь возьмите щипцы и поместите лист фотобумаги в кювет, — все ещё находясь на расстоянии, позволяющем контролировать, но не вмешиваться прямым образом, Адам курировал каждое действие неопытных рук. — После этого можно приступать к настройке фотоувеличителем необходимого размера и контрастов. Справитесь? Хатчкрафт только кивнул и закусил губу, позволяя нескольким складкам снова исполосовать свой лоб. Удивительно, но с настройкой необходимых форм и размеров будущих фотографий Тео справлялся значительно лучше, а к моменту, когда первые три снимка уже висели на прищепках, юноша заметно расслабился и выдохнул, позволяя себе и улыбку, и пару лишних слов между этапами проявки. — Вы любите поезда? — вопрос казался неожиданным, но только если забыть о теме, которая так или иначе не желала быть разрешённой простым внятным ответом. — Да, мне нравится часами смотреть в окно на проплывающий мимо пейзаж, запоминать его детали или искать различия между тем, как падает свет на листву деревьев или засеянное пшеницей поле, — оживленный воспоминаниями, Хатчкрафт бережно перекладывал своё будущее и уже вполне осязаемое творение в очередной кювет. — А путешествуя из Антверпена в Бонн, я провёл в поезде две ночи. Лежал на самой верхней полке, такой узкой, что невозможно было сесть, но вид оттуда открывался восхитительный. Глубокой ночью я видел, как мелькают огни городов и деревень, как лунный свет разливается по полям и застывает на водной глади. Говорят, что стук колёс убаюкивает, а я никогда не спал в поездах, каким бы длинным ни было путешествие. Уплывая вслед за своими воспоминаниями, подсвеченный только алым светом ламп, Тео выглядел младше, наивнее и многим проще. Будто не было никаких недомолвок и загадок, а все его тайны — только выдумка, фантазии, какими дети балуют себя, не желая оставаться в скучном взрослом мире. Тонкие брови, изгибаясь дугой, подчеркивали восторг простым вещам, а маленькие четкие губы не переставали тянуть уголки вверх, улыбаясь. Другим удовольствием было слушать его. Погружаясь в свои монологи, юноша звучал совершенно иначе, не так, как в аудитории или коридоре. Даже не так, как на рассвете под лиловыми облаками. Его голос обладал удивительным свойством обволакивать и погружать в каждое слово, создавая смутные образы из пустоты, оживляя те бликами солнца на листве мелькающих деревьев или одиноко стоящими овцами в поле. И Адам сам не замечал, как быстро вовлекался в эти монологи, как рассматривал красивый профиль с ровным носом и слегка выпирающим подбородком с ложбинкой, не смущаясь ни собственного пристального взгляда, ни застывшей на лице задумчивой улыбки. Этот юноша одним своим голосом возвращал к жизни чувства, которые, подавившись однажды невзаимностью, предпочли задохнуться книжной пылью. — Так… — цепляясь за ускользающую мысль, профессор заговорил в тон тихо. — Позвольте всё-таки полюбопытствовать, что останавливает вас перед тем, чтобы принять приглашение профессора Смита? — Я… — казалось, он не заговорил бы в ответ, не смотри голубые глаза так прямо и пристально, но уже через секунду вместо ответа на свой вопрос Адам услышал тихое болезненное шипение, а позже — мычание в плотно поджатые губы. Кончики пальцев, несчастливой случайностью соприкоснувшиеся с проявителем, сейчас были сжаты в кулак, а тот — прижат к груди. Груди, отвернутой от внимательного взгляда в жалкой попытке спрятать то, от чего профессор так настоятельно предостерегал. — Тео!.. Профессор Андерсон сразу понял, в чем проблема, но долю секунды у него все же украла мысль о том, что Хатчкрафт наверняка не захочет показать свою боль. Её Адам представлял очень ясно: кончики собственных пальцев будто обожгло знакомым чувством из прошлого, когда он так же неосторожно соприкасался с растворами. — Я в порядке, сэр, — закусывая щеку изнутри, Тео попытался возразить тому, как решительно профессор подошёл к нему и повернул к себе за локоть, потому сжимал кулак крепче, не поддаваясь чужим рукам. — Не глупите и дайте взглянуть, — они пересеклись взглядами, и Хатчкрафт был вынужден поддаться бескомпромиссному решению преподавателя осмотреть его пальцы. По краю подушечек большого и указательного, которыми Тео придерживал щипцы слишком низко, растекалась тёмная полоса — наверняка незаметно красная в свете таких же ламп, но болезненная от каждого незначительного движения руки. Неприятно, но ничего страшного и, как пришлось Адаму к слову, до свадьбы заживёт. Он уже искал по шкафчикам аптечку или хотя бы нужную бутылочку, не включая свет, ибо твёрдо решил сохранить результаты труда Хатчкрафта. Щелочь нашлась на второй полке: в фотолаборатории вещь необходимая и, к сожалению, очень популярная среди новичков. — Будет больно, — не очень обнадеживающе, но зато честно предупредил профессор Андерсон, откручивая крышку и сталкиваясь с тугой пробкой, которую никак не подцепить пальцами, зато зубами — быстро и легко. — Давайте вашу руку. Просьба чисто формальная, потому как Адам уже держал его ладонь в своей и, мысленно досчитав до трех, щедро вылил щелочной раствор на ранку. Тео зажмурился и уткнулся носом в плечо, чтобы заглушить вырвавшийся даже сквозь поджатые губы стон, а профессор не удержался и подул на кончики его пальцев, надеясь так уменьшить боль. — Вы молодец, — он почти шептал, поглаживая пальцем тыльную сторону его ладони, совсем как ребёнку, который морщится от лечения ещё более болезненного, чем само увечье. — Сейчас пройдёт, потерпите немного. Осторожно выпустив его руку, Адам взялся убирать рабочее место: складывал проявленные негативы в плотный конверт, сливал в раковину растворы из кюветов, разбирал фотоувеличитель. Все это время Хатчкрафт сидел на стуле, опустив голову будто бы виновато, и придерживал обожжённую ладонь за запястье другой, здоровой. Профессор понимал, что ему ещё больно, но эту слабость он больше не выскажет, потому и не надоедал с вопросами, хотя поглядывал в его сторону, обеспокоенно хмурясь. — Извините, профессор, — Тео первым нарушил молчание, воспользовавшись моментом, когда Адам отвернулся от него, чтобы задернуть сохнущие снимки чёрной шторкой. — Вам не за что извиняться, — как можно мягче заверил Андерсон, подходя к нему и опуская ладонь на плечо для того, чтобы ободряюще сжать его и тут же вернуть руку в карман. — Мне кажется, у меня самого остался шрам, правда, здесь не рассмотреть, но... — Мне стоило быть внимательнее, — в его голосе все ещё слышалось невероятное разочарование своей неудачей, но Хатчкрафт поднялся на ноги, одной рукой поправляя воротник рубашки. — А мне не стоило отвлекать вас пустой болтовней, — улыбнувшись ему, профессор Андерсон отодвинул стул в сторону и жестом пригласил первым выйти в тёмный коридор. — Заберёте снимки утром, они как раз просохнут, а ваша рука... — Уже лучше, правда, — Тео отозвался слишком быстро, чтобы ему можно было поверить. — Нужно наложить повязку, чтобы не было воспаления, — Адам многозначительно приподнял бровь, кажется, впервые видя его насквозь. — Я не нашёл здесь бинты. У вас есть что-нибудь в аптечке? Справитесь? — Справлюсь, — в который раз за один вечер повторил Тео тише, чем когда-либо, и первым попятился назад. Нетрудно было догадаться, что не смотря на то, что их комнаты находились в одном кампусе, юноша выберет уединенный путь к своей двери, избегая любых посторонних взглядов, которые могли бы увидеть слишком многое. — Обещайте не пренебрегать моими советами, — вместо слов прощания попросил Андерсон, не ловя на себе взгляд карих глаз, но ободряюще улыбаясь уголками губ и надеясь на то, что Тео это почувствует. Наивно и глупо, но всё-таки. — Обещаю, профессор, — будто проваливаясь в короткую и едва ощутимую паузу между обещанием и обращением, Хатчкрафт продолжал пятиться назад, рассматривая носки собственных туфель. Этикет диктовал совершенно другие правила, но сейчас что-то невидимое, но однозначно тяжелое прижимало плечи юноши, заставляя того сутулиться и опускать голову все ниже. — Доброй ночи, профессор, сэр, — ещё одной очевидностью для недавней слепоты профессора, Тео путался в формальностях, когда чувствовал себя смущенным или рассеянным. Сейчас не нужно было всматриваться в лицо напротив в полумраке коридора, чтобы рассмотреть неприкрытую печаль и откровенный стыд перед случившимся. Горький, каким бывает послевкусие такой предсказуемой ошибки, глупой и оттого вдвойне неприятной в осознании и принятии. — Отдохните как следует, Тео, — а теперь очевидностью уже перед самим собой, Адам баловал себя ощущением имени на кончике языка, пропуская то глубже с шумным вдохом и пряча где-то под слоями одежды, где очень тепло и все ещё немного стыдно. Короткий учтивый кивок — дань забытому этикету, и юноша первый отвернулся, но сделал шаг прочь неуверенно, совсем непохоже на все предыдущие, которыми сбегал, оставляя профессора в одиночестве. Проводив взглядом студента всего пару метров, Адам повторил последовательность в точности: отворачиваясь медленно и делая шаг прочь как будто нехотя, отпуская эхо от соприкосновения подошв туфель с каменной кладкой вперёд по коридору. Недосказанность тянула назад, шептала на ухо обернуться, но профессор счёл это откровенным злоупотреблением слабостями, каждая из которых обязательно напомнит о себе уже через пару часов, когда Андерсон потушит свет и спрячется под холодным одеялом, не знающим тепла целый долгий день. И это неизбежный сценарий, который обязательно сыграет себя, но минутой позже, чем должен был. — Я не могу себе этого позволить. Адаму понадобилось пропустить вдох, чтобы убедиться в том, что он слышит голос Тео здесь и сейчас, а не в своей голове, где события сегодняшнего вечера медленно, но уверенно преображались в воспоминания. — М? — оборачиваясь, профессор непонимающе вскинул брови. — О чем вы? — Предложение профессора Смита, — Хатчкрафт стоял в нескольких шагах, говорил тихо, но каждое его слово было отчетливо слышно, а взгляд можно было только догадываться, что прятался под ногами. Невнятный ответ никак не состыковывался с простым вопросом, о котором Адам успел забыть сейчас, но не стереть из памяти безвозвратно. — Не можете? — приподнятые брови опускались ниже и хмурились, умножая непонимание. — Не могу, — лаконично поставил точно Тео и всё-таки сбежал стремительным шагом, напоследок подарив им секунду взгляда глаза в глаза.