Письма к другу Тео

Желание снять с себя всю одежду и немедленно смыть морскую соль, как постыдное доказательство ставшей непозволительной близости, перебороло даже сонливость и усталость. Отрывая краны с горячей и холодной водой, Адам осознанно заполнял маленькую ванную комнату густым белесым паром, слабо надеясь, что этим ему удастся выдворить из мыслей все, что было связано с Тео, но образы, живые и красочные, вплывали один за другим, напоминали, какой мягкой и прохладной бывает его кожа, а каким громким и пронзительным — смех. Какими чуткими и осторожными бывают прикосновения длинных тонких пальцев, и трогательными — взгляд и вкрадчивый голос, ласкающий слух приятнее шума вечернего прибоя. Адам лежал на кафельном дне своего маленького океана, воображая себя той самой песчинкой, какой был сегодня рядом с Хатчкрафтом, и ловил губами случайные капли воды, снова и снова возвращая себя в момент, когда так же его губ касались капли воды с темных волос, а ладони исследовали не гладкие стены ванной, а мягкую, теплую и слегка влажную ткань, каждую из тайных или лицевых строчек которой он мог с точностью повторить и сейчас. Набранная вода остывала медленно, время, очевидно, что перетекало незаметно, но когда последние облака пара растаяли, а кончики пальцев на ногах начали замерзать, профессору пришлось сперва сесть, а после и вылезти из ванной, оставляя после себя мокрые следы на полу. Цветастый халат спрятал плечи, но не смог прикрыть терзающие изнутри переживания. И меньше всего на свете Адам хотел, чтобы кто-то видел его в таком уязвленном состоянии. Профессор Смит, очевидно, умел читать мысли только наоборот. Короткий стук повторился настойчивее после того, как первый Адам предпочел не слышать. Предположение, что за дверью может стоять Хатчкрафт, даже не возникало, а вот то, что поздний и незваный гость — любопытный коллега, было так же очевидно, как чашка чая с молоком перед сном в расписании каждого выпускника Кембриджа. — Генри, признаться, я так устал сегодня... — опуская все вежливые обороты, честно признался Андерсон и готов был закрыть дверь снова, не выглядывая из-за нее больше, чем только головой. — А еще пропустили ужин и сцену, устроенную Барнсом, когда он обнаружил, что отец аннулировал его чековую книжку, — довольный собой и нисколько не смущенный прямым отказом, Генри Смит продемонстрировал блюдо с сандвичами. — Не откажите в компании, Адам, а я не откажусь разделить с вами стаканчик бренди и все события этого длинного и волнительного дня. До того момента совершенно не думая о еде, сейчас профессор Андерсон почувствовал, как желудок свело голодом от одного взгляда на тарелку. Смит это, кажется, тонко почувствовал, потому как улыбнулся шире и приподнял блюдо, разве что не подсовывая его под нос коллеге. — Проходите, Генри, — поколебавшись ещё секунду, Адам открыл дверь, пропуская того в комнату и плотнее затягивая пояс халата. — Вас соблазнили сандвичи или мои сплетни об уважаемом мистере Барнсе? — Смит, довольный собой, без стеснения осматривал спальню, пока Андерсон занимался чаем, который пришлось заваривать на водопроводной воде. — Прекрасная комната, окна на восток, должно быть, отличный вид открывается... — Проспал сегодня рассвет, — он рассыпал заварку сразу по чашкам, не найдя на полках заварник. — И это хорошо, мой друг, — кивнув, Генри поставил тарелку на стол, а сам присел рядом, забрасывая ногу на ногу и беззаботно покачивая носком туфли. — Бессонные ночи нужны только тем, кто не может сомкнуть глаз от сердечных переживаний. Профессору Андерсону вдруг показалось — и только показалось — что взгляд мужчины многозначительно задержался на нем. Смит был внимательным по своему призванию, но ещё одной беседы на предмет «искорки» Адам сейчас вряд ли бы выдержал. — У вас душно, — заметил тот и кивнул в сторону приоткрытой двери ванной комнаты. — Принимали ванну? — Да, немного замёрз вечером, — теперь Андерсон во всякой фразе искал подвох, потому отвечал настороженно и хмуро следил за тем, как Генри расстегивает пуговицу на воротнике рубашки. — Так вот почему я мыл руки холодной водой! — он был рад уличить друга в этом маленьком преступлении, беззлобно грозя ему пальцем. Адам отшутился от упрёка, оправдавшись использованием кипятильника, и имел счастье помолчать несколько минут, заняв рот сандвичами, пока мистер Смит с удовольствием и во всех красках описывал скандал, который Барнс, малодушный мальчик, устроил на весь буфет. — Поверьте, мой дорогой, будь он моим сыном, я бы давно вычеркнул его из завещания и глазом не моргнул, — Генри откровенно веселился от этой истории и того, как профессор Андерсон несколько раз едва не поперхнулся, рассмеявшись в неподходящий момент от талантливой актёрской игры Смита. Он видел негодование ущемленного в финансах Барнса так явно, как будто бы был там лично, и на время даже перестал видеть блики последнего луча солнца в карих глазах, которые не уставали напоминать о себе, всплывая в памяти живо. Волшебные глаза мистера Хатчкрафта, в которых он находил все то, чего так не хватало ему самому. — Прекрасна юность, даже со всеми её превратностями, которые годы спустя будут казаться нам сущим пустяком. Не так ли, мистер Андерсон? И теперь Адам был готов поклясться не только своей книжной коллекцией, но и докторской диссертацией по немецкой классической философии, что взгляд Смита весьма прямо заглядывал туда, где профессор Андерсон ревниво хранил каждое воспоминание минувшего дня. — Вы как всегда правы, — он промедлил, вытирая уголки губ бумажной салфеткой и не давая поводов продолжить эту тему. — Мистер Хатчкрафт в восторге от вас, — не сдаваясь так легко, продолжал Генри, внимательно наблюдая за каждой сменой эмоции на лице напротив. — Он вам так и сказал? — Адам несказанно обрадовался, что в его чашке не бренди, а горячий чай, и что он может залить пропущенный удар сердца большим глотком. — Нет, но этого не скрыть, — ни одна морщинка не дрогнула на его лице, продолжая улыбаться в уголках глаз. — Как и того, что вы в восторге от него. Этого профессор Андерсон уже не стерпел. Отбросив использованную салфетку на стол, он запахнул обнажающий грудь халат и только набрал воздуха для тирады, которую ещё не придумал, как мистер Смит положил ладонь на его колено, спеша объясниться. — И это совершенно естественно! — Да что вы говорите! — оскорбленное наблюдательностью друга достоинство прорывалось в повышенном тоне и том, как Адам краснел, пока кончики пальцев становились ледяными. — Абсолютно, мой друг! — Генри не торопился убирать руку, наоборот ободряюще сжимая пальцы прежде, чем сложить те лодочкой поверх уже собственных коленей. — Нежная тяга юности к зрелости, к тем знаниям и мудрости, что она может открыть... — Мистеру Хатчкрафту я открываю исключительно искусство фотографии и любовь к философской науке, — отрезал профессор Андерсон, отодвигая посуду от края стола без надобности на то, просто занимая руки и взгляд, только бы не попасться на крючок старого лиса. — А он вам? — он спрашивал так, будто больше всего хотел открыть другу глаза на то, что тот боялся увидеть. — Адам, да вы помолодели на десяток лет с тех пор, как завели дружбу с этим юношей! — Чушь. Я тот, кем был раньше, и это вряд ли когда-нибудь изменится. Прошу прощения, Генри, но я хотел бы прилечь, и... — Дорогой мой, — мистер Смит вздохнул, не признавая свою неудачу, но все же поднимаясь на ноги и в последний раз награждая Адама ужасной понимающей улыбкой. — Не стоит так закрываться от своих чувств. В конце концов, вы просто человек, и... — Доброй ночи, мистер Смит, — сжав зубы до проступающих на щеках скул, профессор Андерсон жестом пригласил того к дверному порогу. — Увидимся завтра. Адам чувствовал себя рыбой, бесцеремонно выброшенной на берег, не сетью или леской удочки, но прямо голыми аристократичными руками профессора Смита, который совершенно не брезговал такими вещами. Более того, прощаясь и оставляя коллегу в тишине и одиночестве, он одним своим взглядом и улыбкой посеял в и без того беспокойной душе такие противоречивые сомнения, что о сне можно было забыть. Словами того же Генри, Андерсон мучился бессонницей, резонируя неспокойствию собственной души, повторяя все то, что творилось внутри, в реальности: вертясь со стороны в сторону, скидывая одеяло или, наоборот, натягивая его как можно выше, чтобы через несколько минут снова раскрыться и тяжело выдохнуть в безмолвный потолок. Тот усмехался ему в лицо своей простотой и серостью, а Адам не мог поверить в то, насколько глуп и беспечен был, позволяя эмоциям и чувствам так смело овладеть его телом и сознанием. Генри был прав, он действительно становился другим человеком в компании Тео, и эта вторая личность была настолько непредсказуема, что Адам предпочел бы и вовсе её не знать. Вчерашний строгий профессор, острый на язык и не прощающий лени, сейчас он мучился воспоминаниями о вечере, который застыл мягкими ожогами солнца на коже, наверняка уже проступая краснотой, что вряд ли когда-нибудь преобразится в здоровый загар. Клейменный слабостью, Адам в третий раз за ночь умывался холодной водой и обещал своему отражению, что возьмет себя в руки и не позволит прихотям играть им, как марионеткой, но голубые глаза смеялись ему в ответ, сохранив в себе счастливый блеск, который отражал в себе свет закатного солнца, бликов на воде и улыбки Хатчкрафта. Утром следующего дня профессор Андерсон принял волевое решение подавить ту самую личность, которая не знала цвета красивее, чем карие глаза. Поэтому, за завтраком он ограничился сдержанным кивком в ответ, а после, когда было решено посетить Королевский Павильон, бывшую приморскую резиденцию королей и памятник архитектуры индо-сарацинского стиля 1810-х годов, Адам и вовсе ушел далеко вперед, оставляя силуэт Тео позади. Поступал ли он правильно, отдавал ли отчет своим действиям — быть может, но сейчас, неспешно гуляя по тропическому саду и рассматривая покатые купола виллы вдалеке, он заставлял себя верить в то, что каждый его следующий шаг соответствует его статусу, его имени и научной степени. Студенты быстро растеряли интерес к восточной архитектуре, забывая о своих фотокамерах и вспоминая о них только тогда, когда объектив превращался в удочку для случайных красавиц, а вот Хатчкрафт не выпускал из руку свою новую Лейку. Профессор Смит, к слову, выглядел и вел себя в точности как вчера на жарком пляже: везде сопровождал юношу, помогал ему сфокусироваться и настроить параметры объектива, но что-то в их взаимодействии все-таки изменилось. Прячась, как он сам себя оправдывал, в тени от послеобеденного солнца, на самом-то деле подло скрываясь от всех, Адам сидел на ступеньках у маленького озера и пытался пересчитать все бутоны водных лилий. Так ему было проще не замечать, что беззаботная улыбка на лице Тео сменилась отрешенной сосредоточенностью, а вчерашний творческий азарт — только методичным повторением определенных движений. Не изменяя черным одеждам, вчера он стирал колени о песок, а сегодня только приседал, если нужно было поймать необходимый ракурс. Затвор щелкал заметно реже, зато разговоры с Генри тянулись все дольше, пока они не заняли один из парапетов с той стороны дворца, где вряд ли могли видеть своего молчаливого наблюдателя, а вот Адам имел возможность безнаказанно наблюдать. Тео говорил долго, улыбался редко и мягко, приподнимая разве что уголки губ, а профессор Смит воодушевленно приобнимал его за плечи, прижимая к себе и отпуская снова, перенимая эстафету разговора. Совсем скоро Хатчкрафт вовсе спрятал камеру в чехол и остался сидеть на парапете в одиночестве, проводив мистера Смита форменной улыбкой. Придушив остатками самообладания желание подойти ближе, прервать затянувшееся со вчерашнего вечера молчание, Адам поднялся на ноги, с напускной чопорностью оправил брюки и пошел в сторону выхода. И отчего-то в этот момент он не чувствовал ни гордости за своё поведение, ни хотя бы одобрения совестью. Внутри из маленьких сквозняков королевского сада образовывалась сквозная дыра, способная пропустить сквозь по меньшей мере Лондонский мост. Запланированный прощальный ужин начинался в шесть. Профессор Смит заранее договорился обо всем, чтобы к моменту, когда они вернутся, горячие блюда уже ждали их на столе, а горячительные напитки соблазняли янтарным блеском в пузатых бутылках, но свое место за обеденным столом, увы, заняли не все. Отсутствие Тео Адам заметил сразу: невозможно не заметить пустоту на соседнем стуле прямо напротив именной таблички. Утешением было то, что не один его стул пустовал, но большим удивлением было не увидеть во главе стола самого Генри. Поправив салфетку на коленях, профессор Андерсон старательно пытался заместить беспокойство чувством голода, но ни румяные куропатки, ни пышный пудинг не справились со своей задачей. Дворецкий зазвенел в колокольчик, призывая всех занять свои места, и тогда Адам увидел сперва спину Генри Смита в дверном проеме, а уже после — силуэт Тео прямо за ним. Выражая минимум эмоций, что контрастом к его выразительной мимике мгновенно бросалось во внимание, Хатчкрафт бесшумно шевелил губами, редко поднимал взгляд, а в конце своей речи только мягко и виновато улыбнулся. Крепкие ладони мистера Смита в который раз за день легли на его плечи, пальцы сжались, и они просто обнялись, наверняка обменявшись еще парой слов на прощание, прежде чем профессор занял свое место во главе стола, а Тео просто ушел, отказываясь от ужина. Адам провожал взглядом его спину, пока та не скрылась в тени коридора, а ещё одно пустующее место рядом с ним занял Смит. Тот держал на губах вежливую улыбку, интересуясь, как прошёл день, за который они едва обменялись парой фраз, и не слишком настойчиво предлагал салат из ненавистного Андерсону тунца. Генри наливал виски в их стаканы поровну, не оставляя возможности отказаться от очередного, но что-то в его поведении, казалось, совершенно обыкновенном, заставляло профессора чувствовать себя букашкой на ладони, которую пристально рассматривают под лупой. — У вас все в порядке, Адам? — отделяя косточки от рыбы и всецело уделяя внимание этому процессу, поинтересовался Смит. — Да, Генри, — он ответил, так же не поднимая взгляд от тарелки с пудингом, который взял только потому, что виски на пустой желудок слишком уж кружил голову. — Вкусно вам? — мужчина указал кончиком ножа на тарелку, и что-то в его тоне неуловимо изменилось, отчего очередной кусок уже не полез в горло. — Достаточно, да. — А мальчика зачем обижаете, мой дорогой друг? — невозмутимо промокнув губы краем салфетки, мистер Смит потянулся за хрустальным графином. Адам едва не поперхнулся и вовремя прикрыл рот тыльной стороной ладони, чтобы казус не привлек к нему лишнего внимания. Как настоящий хищник в шкуре мягкого и раскормленного домашнего кота, Генри долго выжидал, но удар наносил точно и безжалостно. — Вы пейте, пейте, — заботливо похлопав Андерсона по предплечью, он подвинул наполненный стакан ближе, разве что не вкладывая в похолодевшие пальцы. — За страсть к жизни, как вам тост? — Замечательный, мистер Смит, — он залпом выпил тот глоток, что плескался на дне стакана, и поморщился от его горечи на языке, что только спустя несколько секунд превращалась в обжигающее тепло, растекающееся под рёбрами. — Но что вы имеете в виду? — Ну, как что, — ничто не мешало Смиту с аппетитом пережевывать ужин, или же это только его хитрый план, целью которого было заставить Адама почувствовать себя ничтожеством. — Видите, не ест вот, ни пьёт. Потерял всякий интерес к съемке, никакого огонька. — А я какое отношение имею к мистеру Хатчкрафту? — случайно вырвавшееся имя ему пришлось запить стаканом не виски, но воды со льдом. — А не вы сегодня весь день делаете вид, что он не больше, чем соринка на лацкане вашего пиджака? — Генри красноречиво указал кончиком пальца на новую вещь, которую профессор Андерсон впервые после примерки достал из чехла. — Крайне несправедливо. Адам плотно сжал губы, а пальцы — на запотевшем стекле стакана. Если в мистере Смите провидение сегодня решило воплотить голос его совести, то меньше всего он хотел его слышать. Чувство правильности собственных действий сменилось подавляемым целый день стыдом, будто чья-то рука просто перевернула песочные часы, каждой песчинкой в которых была улыбка или тёмные карие глаза. Почти золотистые — если Тео смотрел на солнце без новых тёмных очков, которые Андерсону в глубине души не нравились тем, что скрывали от него взгляд и длинные ресницы. — Должно быть, сидит сейчас в одиночестве, — голосом праведника рассуждал Смит, доливая ещё виски в бокал из толстого стекла. — В парке, или своей спальне... Выпьем за красоту человеческой души, что порой является нам в глазах её обладателя? — Мистер Смит! — Да, Адам? — тот выразительно округлил глаза, будто совсем не понимал природу упрёка в голосе друга. — Тоже хотите подышать свежим воздухом? Или же лучше прилечь отдохнуть перед дорогой? — Аппетит испортился, — сминая в руках салфетку, профессор Андерсон ждал момент, когда сможет незаметно выскользнуть из-за стола. — Избыток вкуса убивает вкус, — зацитировал Генри, улыбаясь поверх своего стакана. — Шекспир! — Не лучшая цитата. — Как скажете, мой дорогой. Просто к слову пришлось. Отодвинув стул так, чтобы тот не скрипнул по паркету, Адам все-таки поднялся на ноги и, коротко кивнув мистеру Смиту, нырнул в ту же темноту, что ещё недавно принимала в свои объятия Хатчкрафта. Уходя, он видел, что друг улыбается ему вслед, явно довольный проделанной работой с совестью, которая теперь грызла Андерсона диким зверем, не оставляя целой ни одну кость в его измученном то жаром, то ознобом теле. Он подставил обгоревшее вчерашним солнцем лицо свежему ветру и прикрыл глаза в тот же момент, когда пальцы сомкнулись вокруг белоснежных перил террасы, становясь его опорой. Всё не так, как должно быть — и именно сейчас, в этом полном отвращения к себе одиночестве, а не в тех мгновениях, когда солёные брызги летели в лицо, где шум волны и беззаботный смех Тео сливались в одно целое. Каждый наполненный заботливыми руками Смита стакан напоминал о себе лёгким головокружением, которое замедляло шаг, но не умаляло решимости извиниться перед Хатчкрафтом прямо сейчас, объясниться, придумать хоть что-то в свое оправдание. Дурное самочувствие, больной зуб — что угодно, только бы Тео нашёлся в своей спальне и открыл дверь на его стук. Три раза в паузой в несколько секунд, опираясь плечом на дверной косяк, чтобы не так кружилась голова, и в комнате послышались шаги, все ближе и ближе к порогу. — Тео, — улыбнувшись ему, в бельевой майке и махровым полотенцем на плечах, профессор Андерсон позабыл всю ту неидеальную чепуху, которую придумал за два лестничных пролёта. — Я могу войти? — Говоря по правде, я... — очевидно, что он не успел придумать причину, по которой можно будет закрыть дверь перед носом позднего и незваного гостя. — Всего на минуту, — бессовестно пользуясь секундным замешательством студента, который в любое другое время имел поразительную способность к ситуативной лжи, Адам прижал ладонь к двери, будто препятствуя не действию, но пока желанию Хатчкрафта закрыть её немедленно. — Пожалуйста. Последнее слово, мягко соскальзывая с блестящих и еще горьких от выпитого губ, прозвучало почти шепотом и произвело ожидаемый эффект — Тео коротко кивнул и сделал шаг в сторону, пропуская профессора в маленькую спальню. Совершенно необжитая, о том, что здесь ночевали и мяли простыни, свидетельствовал разве что символический беспорядок на письменном столе и еще нерастаявшее облако пара на пороге ванной, и Адам глупо улыбнулся такому простому и примитивному сходству их привычек. Действительно, кто не принимает ванную после тяжелого и насыщенного событиями дня, будь они приятные или нет — желание смыть все, что напоминает о себе, прежде всего. Даже прежде вечерней чашки чая, которая стояла на столе и мягко раскачивала на темной глади пар. — Так... — не чувствуя ответной смелости, Хатчкрафт попытался нарушить затянувшуюся тишину первым, присаживаясь на край стола и взъерошивая полотенцем влажные волосы. — Чем обязан позднему визиту, сэр? «Профессору Смиту», — чуть не сорвалось с языка, но Адам успел удержать несмешную, но правдивую шутку. Он так и стоял в шаге от порога, не зная, что говорить, чтобы поверили, как просить прощения, чтобы простили. Хатчкрафт еще ничем не упрекнул его, но тихий голос и молчание вместо улыбки, отведённый в сторону взгляд, а не глаза в глаза — все это было хуже в разы. Со словами Андерсон как-то бы справился, с тишиной — все сложнее, отмеряя секунды между ними тихим шумом механизма настенных часов. — Тео, я не буду делать вид, что ничем не заслужил такого вашего отношения... — А чем я заслужил такое ваше? — Хатчкрафт наконец отвлёкся от полотенца, что сминал в руках прежде, чем перебросить через спинку стула, и задал вопрос, ради ответа на который Адам и пришёл. — Мне нет оправданий, но я все же попробую, — стоять становилось все труднее, и он опустился на расстеленную кровать, помнящую соприкосновение с телом Тео так же, как помнили его руки и красные пятна, которые уже начали проступать на колючих скулах. — Тео, понимаете, я человек привычки. И я привык, что в моей жизни есть только я сам и моё дело, которому я посвятил себя полностью, не оставляя ни времени, ни места для другого. Хатчкрафт кивнул — формальность, не более, показать, что он слушает и может быть даже надеется понять, но профессор Андерсон неотрывно смотрел на его сложенные поверх бёдер руки, продолжая свою историю для них, а не для тёмных глаз, взглянув в которые рисковал растерять все слова. — Знаете, мне 37 лет, — он невесело усмехнулся, сознаваясь в этом как в чем-то, что однажды может сыграть свою роль. — У меня нет семьи, не думаю, что я создан для этого. Нет друга, который был бы белым к моему чёрному. Да, меня уважают в университете, но это — не любовь. Моя заслуга, всего лишь. Адам запнулся, но невидимые замки с того, что он долго хранил в себе, оказались сняты одним взглядом, который казался серьёзнее, чем когда-либо. Тео ждал продолжения, и ради него Андерсон делал глубокий вдох, чтобы хватило на ещё несколько фраз. — Я никогда ни за что не боролся. Что уходило — отпускал, даже если это значило для меня многое. Так, мне кажется, перестал ценить по достоинству близость — простую, человеческую. Понимаете меня? Очередной кивок, за которым Адам надеялся рассмотреть понимание своих чувств, но пока слишком много слов оставались невысказанными. — А в вас я увидел... Друга? Вот эту возможность снова почувствовать себя живым, я же не стар, совсем не стар, а вы... Вы будто ломаете во мне стены. — Я не хотел, — Хатчкрафт впервые негромко отозвался на его честность, когда профессор подходил к самой опасной, тонкой грани между ними. — Я не в вину вам. Я благодарен. Это прекрасно, но, как и всякие перемены, — больно. И я испугался, — Адам выдохнул, кажется, совсем не дыша все это время. — Вы испугались? — Испугался, что все испорчу своим неумением, и что все это — наша дружба, извините за столь громкое слово — на самом деле не нужно вам. Что между нами всегда будет моя учёная степень, ваша — молодость, и не стоит даже тешить себя мыслью, что что-то может измениться. Я не мечтатель, Тео, я говорил вам вчера. Но если вы вдруг... Следующий вдох дался ещё сложнее, а к горлу подступал ком и слова в голове перебивали друг друга, соревнуясь в том, которое из них достойно быть озвученным. — Если вы вдруг чувствуете что-то подобное, верите в то, что я сейчас перед вами честен, как на исповеди — дайте мне знать, прошу. И я буду счастлив принять в себя вашу веру.