Письма к другу Тео

Ждал ли он сиюминутного ответа — быть может, иначе не объяснить, отчего следующий вдох так и не последовал, вместо этого болезненно сжимая легкие изнутри и напоминая Адаму, насколько он ничтожен в своей слабости. Наверное, правильным было бы не ждать, не заставлять Тео отвечать неловким выжидающим молчанием только потому, что так диктуют пресловутые правила этикета. Андерсон хотел оставить пространство для правды и искренности ровно так же сильно, как просто посмотреть в карие глаза без поволоки разочарования, заметного на длинных ресницах, каким бывает замечен иней. Хотел бросить все оставшиеся силы на то, чтобы сделать новый вдох и выдохнуть уже в унисон с Хатчкрафтом, но откровение забрало с собой все, обнажая того, второго — или же единственного и настоящего — того Адама, каким он был когда-то давно. С его юношеским максимализмом и наивностью, без смелости сделать шаг навстречу, но отпустить, как отпускал и не раз, и запрещал себе жалеть об упущенном, вспоминать о том, что когда-либо могло быть, а не о чем он мог мечтать, закрываясь в своей маленькой спальне. Под толщей этих мыслей, он не расслышал ни шагов, ни шороха. Поэтому, когда острый желтый край альбомного листа задел пальцы, Адам невольно вздрогнул и несколько раз моргнул, прогоняя все, что могло помешать ему рассмотреть тонкие линии и штрихи, а в них — собственный портрет. Узнаваемый больше, чем в забытом в книге наброске, это больше не было удачным сочетанием линий, но Андерсон готов был поклясться, что ракурс был идентичным тому, каким был на черновике, сейчас бережно хранимом под алой обложкой Ницше. Ракурс был идентичным, а вот все остальное — нет. В припрятанном черновике его взгляд невозможно было рассмотреть. Профиль прятал все, что Адаму удавалось благополучно скрывать от людей вокруг: от морщинок вокруг потухших глаз до слишком длинного и острого, по его мнению, носа, всегда придающего его выражению лица оттенок серьезности, которой в мальчишке из пригорода Манчестера никогда не было, но которая появилась годами позже, впитываемая из стен университета. Сейчас же Адам смотрел в отражение себя другого, которого умолял исчезнуть вчера ночью и какому позволил исповедаться перед Тео, который заслуживал этой правды, заслуживал искренности и чистоты. Он был тем самым «белым», о котором Андерсон упомянул лишь вскользь, отдавая дань научной степени, а теперь осознавал как никогда ясно. Юноша, которого он незаслуженно обидел равнодушием и молчанием, протягивал ему рисунок, в котором так талантливо изобразил все, что сумел рассмотреть, а то есть абсолютно все, чего Адам так боялся. Здесь был и прямой спокойный взгляд без тени в нем тоски и одиночества, была припрятана улыбка в уголках губ, мягкость и практически осязаемая сквозь бумагу потребность быть нужным кому-то. Чувствовать себя живым. — Я знаю, что вы узнали себя, — Тео оставил рисунок в его пальцах, а свои спрятал в карманах брюк. — На том черновике, который я оставил в вашей книге. И знаю, что вас раздражает отвратительный царапающий звук, когда я использую карандаш. Это потому, что вместо того, чтобы тянуть его вслед за рукой, я толкаю его и грифель ломается, стачиваясь о бумагу. Похоже на то, что сейчас происходит с вами, правда? Вместо того, чтобы тянуть, вы толкаете, царапаете и ломаете, но знаете, мне почему-то кажется, что в итоге у вас обязательно получится что-нибудь прекрасное. Не оставляйте это возможное прекрасное черновиком. Пожалуйста. — Это не я, — профессор Андерсон покачал головой, но уголки его губ приподнимались в той же улыбке, что была изображена рукой Тео, а теперь — в его собственной. — Вы видите лучшее. — Я вижу то, что вы не хотите увидеть сами, — Хатчкрафт подвинул стул к кровати, садясь напротив Адама и вместе с ним рассматривая то, что совсем недавно лежало в его блокноте. — И если вы правда считаете, что я могу вам помочь, я нарисую столько портретов, сколько понадобится, чтобы вы наконец поверили, что все это — правда. — Это уже лишнее, Тео, я... — Профессор Андерсон, вы можете хоть раз просто сказать «спасибо»? — Тео смотрел на него строго, будто они поменялись местами, и преподаватель превратился в нерадивого студента, который не может понять элементарные вещи. — Господи, Тео... Отложив рисунок на тонкое одеяло, Адам закрыл лицо руками, пряча в ладонях и смущение, и смех, в котором освобождалась щемящая грудь боль, что сейчас так тонко граничила со счастьем быть наконец понятым — другим, и понятным — самому себе. Он думал, что изучил все, пожал руку каждому из чертей, но на деле был слеп так долго. Месяцы, годы жизни его глаза были закрыты, а теперь болели от ярких огней иллюминации, увидев свет в другом. Возможно, Хатчкрафт немного опоздал — так же, как на его первую лекцию, и порой задевал своей прямотой, как раздражало слух царапанье карандаша, но все же открыл дверь и не стал задерживаться на пороге. — Вообще-то, моё имя походит от древнегреческого «Бог», — заметил Тео таким тоном, что не рассмеяться было невозможно. — Или «Божий дар», смотря как вам нравится больше. — Вам бы все шутки шутить! — отняв руки от лица, профессор Андерсон часто моргал, прогоняя с ресниц крошечные капли. — Вам нравится, — не стесняясь завышенного самомнения, тот даже сел ровнее и зажал сложенные ладони между колен. — Вы правы, — честно признался Адам, чувствуя невероятную лёгкость от того, что пропасть между ними уже не казалась такой бесконечной и пугающей. — И откуда вы взялись такой... — Из Ричмонда, что в Северном Йоркшире, — отпуская прикушенную губу, Хатчкрафт пожал плечами, кажется, готовый болтать о чепухе столько, сколько понадобится, чтобы в улыбке профессора не осталось грусти. — Потом — из Бонна... — И вот добрались до меня, — благодарный ему за каждое слово, Андерсон держал при себе ещё одно маленькое желание, хотя пальцы уже нерешительно подрагивали, сжимая ткань брюк. — Спасибо, Тео. Рисунок прекрасный. Где вы учились этому? — Сам, — коротко отозвался тот, пробегая взглядом по листу бумаги на постели. — Вам ли не знать, как сложно научить левшу, сэр. Хотите чаю? — Было бы прекрасно. Адам наблюдал за тем, как Хатчкрафт занимается чаем: серьёзно поджав губы, заметно старался соблюдать весь церемониал от кипятильника в чашке до двух ложек сахара, которые по привычке положил в обе чашки и доверху залил горячей водой. Было в этом старании что-то, что умиляло профессора и не давало отвести взгляд, как и от всего, что попадало в руки Тео, когда тот был увлечен процессом до маленькой морщинки между бровей. — Ваш чай, сэр, — придерживая чашку обеими руками, чтобы не перелилось через каемку, Хатчкрафт поставил её на край стола, поближе к кровати. — Я бы и сам взял, — пряча улыбку, Андерсон потянулся к ушку чашки, гладкая поверхность которой покрылась мелкими трещинками старости. — Тео, мне вдруг подумалось... — Хотите напугать меня сейчас, сэр? — Тео совершенно не стеснялся посмеиваться над тем, что ещё недавно отдаляло их друг от друга и не позволяло встретиться взглядом напрямую. — Ну что вы, — чувствуя укол вины за это, Адам поспешно отмахнулся. — Я просто рассматривал рисунок и вспомнил о вашей татуировке... — Этой? — перебив не со зла, а лишь от удивления, приподнявшего выразительные от живых эмоций брови, он положил ладонь на ребра. — Да, именно. Понимаете, в моем привычном кругу общения это редкость, даже невозможность... — снова задевая неприятную тему, профессор Андерсон умолк, но ему только понимающие кивнули в ответ. — И мне любопытно, как она у вас появилась и что означает. — Знаете, профессор, такие вопросы едва ли не интимнее тех, что задают женщинам в будуарах, но... — начиная с такой серьезной ноты, что Адаму моментально стало неловко от своего же любопытства, но заканчивая почти смеясь, Тео окончательно, кажется, отпустил все то, что мешало им снова делиться тишиной и мыслями без каких-либо преград. — Но вы ведь признались мне в том, сколько вам лет, — Андерсон мягко, почти ласково отплатил той же монетой и спрятал улыбку в чашке, даже не сомневаясь в том, что в лукавых глазах напротив уже зреет достойный ответ. И не ошибся. — Вы мне тоже, — просто, зато элегантно. Тео смочил горло, слегка обжигая губы и снова практически клюя ровным носом в горячий чай, игнорируя любые манеры высшего общества. Эта непосредственность и простота была одной из миллиона частиц, которые создавали его, такого непохожего на любого другого студента Кембриджа, но оттого заслуживающего едва ли не большего внимания. — Это было три года назад, весной, — осознанно или нет возвращаясь к привычке скользить подушечкой указательного пальца по кайме старой чашки, Хатчкрафт начал свой монолог, и Адам приготовился слушать. — Мне было двадцать один, а за плечами — уже два года затворничества в кладовке Боннского университета. Я не скажу, что профессор Шмидт в чем-то меня ограничивал, нет, напротив, он поощрял любой мой интерес, стремился удовлетворить любопытство и с удовольствием слушал о моих... Открытиях. Он во многом был мужчиной, скованным обязательствами и манерами, но внутри бережно хранил неугомонного ребенка, который с жадностью проглатывал все, что казалось ему непозволительным. Его это страшно привлекало и восхищало, а я был живым воплощением всего того, что он не мог себе позволить. Выходец из именитой арийской семьи, он с рождения знал, кем станет в этой жизни, а я даже представить не мог, что прямо из богом забытого Ричмонда переберусь в Бонн, узнаю все прелести большого города и... Людей, которые живут удовольствиями и переживаниями, а не только мыслью о том, где заработать копейку. Тео прервал рассказ ради двух глотков чая и сел на стуле свободнее, слегка разводя колени в стороны и приспускаясь ниже, сползая поясницей по спинке. Адам в чем-то попытался отзеркалить его расслабленную позу, но все, что смог себе позволить, — опереться руками о кровать позади себя. — Это была весна, в городе появилось много работы в барах и других шумных местах, а для меня это было шансом увидеть и почувствовать другую жизнь уже не из профессорской кладовки, а изнутри, — юноша приобнял себя руками, кажется, окончательно и бесповоротно проваливаясь в воспоминания, что стояли в его глазах цветной картинкой. — Меня взяли помощником в один бар, где днем обедали писатели и художники, а ночью — молодые и талантливые продавали все то, что у них было. Нет, вы не подумайте, ничего такого. Только музыка и танцы, увеселительные мероприятия, неугомонные ночи и я, подменяющий всех, кому повезло или не повезло больше не появиться на рабочем месте. Однажды к нам заглянул странного вида мужчина, позднее ребята узнали, что у него есть аппарат, которым он может... Хатчкрафт неопределенно повел рукой по воздуху, подбирая слова, но в итоге просто прижал ладонь к ребрам, где под майкой пряталась птица. — Кто-то испугался, кому-то не хватило денег. Многие отказались по понятным причинам, еще надеясь поступить в университет или хотя бы колледж. А я... — он будто заново спрашивал себя, возвращаясь к событиям трехлетней давности и пытаясь найти ответ. — Во мне было столько всего, о чем я не мог говорить, о чем иной раз не мог даже позволить себе думать. И это одновременно и наполняло меня изнутри, и мешало вдохнуть полной грудью, понимаете? Я дорожил этим, но держать в себе не хотел, да и не слишком-то получилось, признаться по правде. Тогда я решил, что это прекрасный способ запечатлеть то, что невозможно спрятать, но и о чем невозможно кричать во всеуслышание. Это стало формой и наполнением, воплощением и спасением в одном. Выбирая место, я знал, что будет больно. Я хотел запомнить этот момент от первой до последней секунды, хотел физически прочувствовать, как что-то незримое и неосязаемое приобретает контуры и форму, наполняется цветом, омывается кровью. Выбирая эскиз — хотел навсегда запечатлеть свою свободу. Хотите спросить, почему птица? Для меня это символ свободы. Безграничной свободы мысли и всецело жизни. Я помню, как не мог опустить руку сразу после того, как мастер закончил. Помню, как каждый глубокий вдох, упираясь в ребра, причинял приятную боль. Как не мог спать на любимом левом боку и еще долго не надевал майку под рубашку, чем доводил лучшего друга профессора Шмидта до страшного негодования. Стало быть, не положено, а мне было все равно. Я делал шаг — и чувствовал, как птица шевелится на воспаленной коже. Делал вдох — то же самое. Уже потом, обводя контуры кончиками пальцев, я снова и снова возвращался к тому дню, когда решился на это. И знаете что? Ни разу не пожалел. Мне стало легче. Я все сделал правильно. Он вдруг просиял мечтательной, оттого теплой и нежной улыбкой, напоследок коротко прикусывая нижнюю губу, и будто только сейчас вспомнил о том, кому рассказывал все это. — Хотите посмотреть? — не дожидаясь ответа, он подскочил на ноги и потянул майку вверх, даже не думая смущаться ни взгляда голубых глаз, ни не зашторенного окна. — Я могу подойти ближе, чтобы вы рассмотрели! Профессор Андерсон, прижимаясь ладонями и поясницей к мягкой постели, очень ясно представлял себе каждое слово из рассказа Тео: и кладовку в Бонне, и Шмидта, что вдруг отдалённо напомнил его самого, и окутанные таинственной атмосферой немецкие бары, где Хатчкрафт, ещё более юный, чем сейчас, проводил свои вечера. Разнеженный теплом, горячим чаем, разговором и теми стаканами виски, которыми его проводил Смит, Адам практически перестал видеть комнату вокруг такой, какой она есть, на месте однотонных светлых стен возводя сцены из неизвестной ему жизни. И только он хотел было кинуться к Тео, чтобы опустить его руки и соблюсти хоть какие-то приличия, как тот уже стоял перед ним без майки, в одних штанах, носках и с широкой улыбкой на лице. — Тео, я вас попрошу, ни перед кем больше так не делайте, — сконфуженно пробормотал профессор, не зная, смотреть ему сейчас на своего студента или нет. С другой стороны, почти обнаженным Хатчкрафта он уже видел. Ещё с другой стороны, то было на пляже и оправдано купанием, а не праздным любопытством, хотя для Тео обнажиться вот так, кажется, не значило ничего. — Мне показалось, вам будет интересно, — уголки ярких губ поползли вниз, не встретив должной реакции, вместо этого — отведенный взгляд и поучительное ворчание. — Мне правда интересно, но... — Так посмотрите ближе, — не дожидаясь продолжения, он сам сделал шаг к кровати и повернулся боком, так, чтобы свет лампы падал точно на ребра. — Это бесплатно, сэр. Адам нерешительно поджал губы, как никогда понимая выражение «и хочется, и колется». Просто коснуться кончиком пальца, один раз и убрать руку — уговор, на который честь и совесть согласились с желанием. — А вам не будет больно? — нарочно прищурившись, как если бы рассматривал музейный экспонат, профессор Андерсон придвинулся к самому краю кровати, где ещё лишний сантиметр — и его колени непременно задели бы ноги Тео. — Уже нет, — он негромко рассмеялся, и ребра приподнялись, отчего могло показаться, что синяя птица расправила крылья, готовая взлететь. — Не бойтесь, потрогайте. Заранее решив, что хочет провести пальцем вдоль линии крыла, Адам осторожно дотронулся до впечатанной в кожу темно-синей краски и замер, готовый в любой момент одернуть руку. Но Хатчкрафт ничего не сказал — только косые мышцы живота на мгновение напряглись, делая и без того плоский живот почти впалым. Профессор Андерсон снова покраснел, когда его взгляд вместо изучения птицы притянули выступающие косточки бёдер. Ещё секунда внимания к тонкой дорожке тёмных волос, и алеющие щеки можно было бы посчитать натуральным оттенком кожи Адама. — Вам нравится? — очевидно, не замечая сверху, что Андерсон занят не тем, чем должен быть, Тео самому было любопытно, что же скажет преподаватель. — Контур как будто выпуклый, — как можно равнодушнее протянул тот, все-таки проводя пальцем по крылу и нескольким перьям. Живот снова вздрогнул, покрываясь мелкими мурашками — естественная реакция тела на прохладное прикосновение, которое вернулось Адаму таким же покалыванием на предплечьях. — Я тоже это чувствую, — довольный тем, как сошлись их ощущения, Тео вдруг присел перед профессором, поворачивая профиль к свету и слегка оттягивая мочку уха. — А ещё у меня была серьга, но я снял её, подумал, что в университете не позволено. Или все-таки можно, сэр? — Признаться честно, я... — хотел бы Адам признаться в том, что понятия не имеет, дозволено ли, и, говоря по правде, он не может припомнить ни одного не студента, но человека на своей памяти с серьгой в уже, но больше этого он хотел признаться только в том, что такой же сноп мурашек сейчас укрывает его руки и плечи, а теперь, когда Тео еще ближе, крохотные иголки забираются и за шиворот, пробегая вдоль позвоночника, описывая полукруг по ребрам и оседая в самом низу живота как раз между подвздошными косточками. — У меня она всегда с собой, вот здесь... — снова не дожидаясь ни немого согласия на участие в этой авантюре, ни каких-либо других признаков заинтересованности, Тео встал на колени и быстро нашел в знакомой дорожной сумке маленький мешочек, развязав и опрокинув который поймал в ладонь золотое колечко. Андерсон очень старался выглядеть не более, чем устало-равнодушным, разморенным долгими разговорами и не менее долгим днем, но стоило Хатчкрафту снова выкинуть что-то подобное, напрочь лишенное любых рамок и границ, самообладание покидало сознание и тело, предоставляя полную свободу воли любопытству и восхищению, что в своей комбинации производили странное волнительное возбуждение, заставляя беспокойно ерзать на месте и то и дело хватать пальцами собственные колени. — Ухо я проколол еще в восемнадцать, — вертя в пальцах крохотный аксессуар, Тео, очевидно, не замечал изменений в поведении профессора. — Увидел у одного парня, когда был проездом в Лидсе. Мы не были знакомы, он просто сидел рядом на станции и ждал своей поезд в Манчестер. Спросил у меня, который час, сказал, что проиграл свои карманные часы в карты, а я предложил ему отыграть те обратно. Они принадлежали еще его отцу или деду, я точно не помню... Он рассказывал и рассказывал, сидя прямо на полу и пытаясь наощупь вдеть в ухо серьгу. Прощупывал подушечками пальцев мочку, иногда морщился, но не придавал этому никакого значения, продолжая оттягивать и прижимать, отыскивая прокол, который, Адам готов был поклясться, совершенно не был заметен даже на расстоянии меньше, чем в один шаг. — ...И тогда мы вернулись на вокзал, и он рассказал мне, что ухо проколол себе сам цыганской иглой! Видел, как что-то подобное делают французские мужчины для... — он не сказал вслух, но весьма красноречиво облизнул губы, прикрывая смущение улыбкой и удачно вертя головой. — В общем, он дождался свой поезд в Манчестер, а я потратил весь следующий день на поиски той самый иглы. Потом оказалось, что у моей матушки была такая, но как бы я объяснил ей — зачем она мне, да? Потом я протер её спиртом из аптечки и... Собственно, итог был очевиден. Маленькая золотая серьга красовалась в раскрасневшейся от манипуляций мочке, а Хатчкрафт сидел до того довольный, что комментировать эту историю хоть каким образом Адам считал неуместным. — Сначала я вставил матушкину серьгу, она была большой и с каким-то камнем вот тут, — он попытался нащупать нужное место, но быстро отвлекся. — Но когда она обнаружила пропажу, пришлось вернуть её в шкатулку, а эту кроху я выиграл у тех же мальчишек из Лидса в карты, когда в следующий раз поехал с отцом за покупками. Вот. Логично, что это было концом истории, на которую профессор не претендовал и вовсе, и всё, что он мог себе позволить — молча наблюдать, до сих пор не осознавая до конца, как в его жизни мог появиться этот человек. — Хотите посмотреть ближе? — к этому моменту Адам подсознательно был готов, потому когда Тео вскочил на колени и подался вперед, он отделался разве что шумным прерывистым вдохом. — Мне не будет больно, если вы дотронетесь, сэр! Профессор Андерсон чертыхнулся про себя — вот как можно задавать вопросы, на которые есть только один ответ? И как он может солгать «нет, не хочу», если от этого брови нахмурятся до маленькой морщинки между или наоборот — удивлённо приподнимутся, а карие глаза посмотрят недоверчиво, что хуже — пристыженно. — Конечно, если вас это не... «Не затруднит», — не успел договорить Адам, когда Тео придвинулся ещё ближе, поворачивая голову так, чтобы серьгу было хорошо видно. Маленькое, тонкое колечко блестело в свете лампы, а Хатчкрафт не переставал улыбаться, наконец имея возможность показать то, что ему, очевидно, очень нравилось. Андерсон дотронулся до украшения кончиком мизинца, побоявшись, что указательным заденет кожу за ухом, слишком чувствительную для него в собственном теле. Аккуратно приподняв серьгу, он рассматривал её полированную поверхность, что отражала мягкий жёлтый свет, и все же поддался соблазну провести по ней большим пальцем, обводя круг от самой мочки Тео до подушечки своего мизинца. — Красивая? — Хатчкрафт не вытерпел и в мгновение, что короче одного взмаха ресниц, обернулся к нему, совсем не удивившись тому, как близко оказалось серьезное лицо профессора. Близко до того, что кончиком носа можно было ненароком задеть чужой, если неосторожно сдвинуться на сантиметр, и самым страшным было то, что Тео мог сделать это в любой момент, не придав никакого значения, а от одной мысли об этом у Адама в горле застывал огромный ком, не давая ни вдохнуть, не выдохнуть. Хатчкрафт приоткрыл губы, будто хотел сказать ещё что-то, в то время как профессор Андерсон плотно сжимал свои, до боли кусая внутреннюю сторону щеки. Всё — от ресниц до веснушек — тянуло ближе, заставляя забыть даже о серьге, которую он все ещё держал между пальцев, не думая о том, что так сам не позволяет Тео отстраниться, даже если бы тот захотел. — Очень, — боясь выдохнуть и задеть его дыханием, Адам не узнавал собственный голос, сдавленный до тихого шепота. — Золотая, — он усмехнулся, касаясь ровными зубами нижней губы, будто хотел закусить ту, но передумал. Пересилив себя, Адам опустил руку, только взглядом проводя по изгибу шеи и тени, что пролегла между выступающих ключиц. Красивый до того, что себя можно было возненавидеть. — Потому я всегда держу её рядом, — опустившись с колен на пол, но по-прежнему сидя перед ним, Хатчкрафт рассматривал свои пальцы, играющие друг с другом самыми кончиками. — Чтобы в случае чего можно было продать. — Я даже не подумал об этом, — профессор наконец сделал вдох, и тот получился до неприличного шумным. — Не думаю, что вам когда-то приходилось заботиться об этом, сэр, — Тео поднял на него взгляд, который из задумчивого вдруг стал почти лукавым. — Теперь можно мне вопрос? — Конечно, — он согласился прежде, чем успел хорошо обдумать все последствия. — Почему вы решили отпустить бороду? — обнажённый до пояса, с серьгой в ухе и этим взглядом, сейчас Тео был похож не на студента Кембриджа, а на уличного хулигана. — В смысле, вы же не старый! Я понимаю — усы, но... Знаете, мне было бы очень любопытно узнать, какой вы без неё! — И тогда бы вы сами нашли ответ на свой вопрос, — Адам не хотел выставлять напоказ недовольство своей внешностью, но интонации и ущемленное еще в далекой юности самолюбие сделало это за него. — Я о том, что вы бы сразу поняли, почему я решил отпустить бороду. — Я не настолько догадлив, сэр, — Тео либо бессовестно льстил, либо правда не понимал, хотя судя по тому, как он легко и непринужденно отвечал, вероятнее было второе. — Мне кажется, ваше лицо выглядит вполне... Профессор только медленно приподнял бровь, дожидаясь продолжения фразы, чем вряд ли смутил, но заставил задуматься о правильности выбора слов. — Симметричным, — наконец выдал он и, удовлетворенный своим наблюдением, улыбнулся. — Вам кажется, — очень самокритично ответил Андерсон и вздохнул, готовый отвечать искренностью на искренность и рассказать правду, почему однажды на его лице появилась густая ярко-рыжая борода. — Да нет же, у вас такие скулы и... — Хатчкрафт провел по своему лицу, без толики смущения рассматривая чужое напротив. — Я все вам расскажу, только, — Адам дотянулся до забытой на полу белой майки и, подцепив пальцами, протянул её владельцу, почему-то именно сейчас ловя лицом жар смущения от соприкосновения с тканью, а взглядом — с обнаженной грудью. — Оденьтесь, ради Бога. Тео даже не думал возражать или переспрашивать, кивнул и запутался в широкой горловине и узких лямках, а Андерсон получил возможность еще раз безнаказанно рассмотреть сидящую на ребрах птицу, крыло которой так отчаянно тянулось вверх, стоило юноше поднять руку. — Я весь внимание, профессор, — очевидно, что не замечая липнущего к своему телу взгляда, Хатчкрафт напомнил о том, что все еще ждет ответ на свой вопрос, но стоило Адаму приоткрыть рот, как студент подскочил на ноги, без лишних объяснений начиная расстегивать сначала пряжку кожаного ремня, а после и застежки на брюках. При всей абсурдности ситуации, он будто искренне не понимал, что заставляет профессора молчать и поджимать губы, пока его пальцы лихо справлялись с молнией, а ладони ныряли под темную ткань, пряча край майки и расправляя тот широкими оглаживающими движениями. От бедер ближе к животу и обратно, придерживая пояс брюк или отпуская, отчего тот постыдно приспускался ниже и обнажал светлую кожу подвздошья. — Так... — Тео с тихим звоном застегнул пряжку ремня и снова сел на пол, сначала собирая ноги вместе, но быстро разводя те немного в коленях, умащиваясь поудобнее. — Борода, сэр. Я жду! — Борода... — задумчиво протянул профессор Андерсон, заново настраиваясь на нужный лад, и пригладил ту, глядя в стену за спиной Тео. — У меня есть две истории. Сами выберете, в какую поверить? — А сразу правдивую можно? — Хатчкрафт рассмеялся, рассматривая лицо преподавателя, будто хотел увидеть в его чертах того другого, молодого и с гладкими щеками. — Так неинтересно, — он отмахнулся от предложения и, упершись локтями в колени, отчего они стали чуть ближе друг к другу, продолжил. — Итак, первая история. Я ходил в море на полгода, и капитан судна сказал, что бриться на борту — плохая примета. — Врёте, профессор! — Это ещё почему? — Адам приподнял брови, улыбаясь его догадливости. — Потому что вы сами сказали, что в жизни не видели татуировку так близко, и к серьгам в ухе не привыкли, — рассуждал Тео, уверенный в своей правоте, но заинтересованный в этой викторине до того самого огонька в глазах, искорки — словами мистера Смита. — Верно, — по достоинству оценив его сообразительность, Андерсон кивнул. — Тогда вот вам вторая история. В тридцать лет я защитил докторскую, и это был мой первый семестр в качестве преподавателя. Лекции я читал ужасно, нудно до того, что к Рождеству ко мне приходила в лучшем случае половина группы. Они спали или готовились к другим занятиям. Профессор Андерсон взял почти театральную паузу, видимо, вспоминая те времена. — Сложно поверить, сэр, — откомментировал Тео, непонимающе хмурясь и покусывая губу, как делал всегда, когда о чем-то серьёзно думал. — Дорогой мой, вы тоже рисовали на моих лекциях вместо того, чтобы делать записи, — в притворном недовольстве поджав губы, напомнил Адам, но улыбнулся в ответ на звонкий смех. — Один раз было, сэр! — И это только начало семестра, — возразил тот и продолжил рассказ, так же по привычке проводя всеми пальцами вдоль скулы к подбородку. — Так вот. Я стал думать, в чем же моя проблема. — И нашли её в бороде, — подсказал Хатчкрафт, снова демонстрируя удивительное понимание хода мыслей профессора. — Естественно. Я посмотрел на своих коллег — все, как один, статные мужчины, при одном виде которых хочется молчать, склонив голову. А я? Просто мальчик на их фоне, не многим старше своих студентов. Тогда я окончательно поверил в то, что встречают по одёжке. Лекции, конечно, я стал читать лучше — все приходит с опытом, не мне вам рассказывать. А после летних каникул я вернулся уже с бородой — ещё скромной, но... Многозначительно улыбнувшись, Адам не договорил и пригладил густую, аккуратно уложенную специальной расчёской с мелкими зубцами бороду — давал пространство для комплимента. — Вот такая история, — не дождавшись похвалы, он хлопнул в ладоши и выровнял спину. — Как видите, в жизни мужчины приходит момент, когда ему просто необходимо отпустить бороду. — Мне тоже стоит попробовать? — Тео приложил ладонь к своим почти гладким щекам, которые как раз выбрил перед визитом профессора. — Нет, вам не нужно. Ещё успеется, а пока... Его прервал первый удар башенных часов, и Адам привычным жестом одернул манжету, сверяясь со своими наручными. — Проболтали с вами до полуночи, Тео, — цокнул языком Андерсон, досадно покачав головой. — Пожалуй, мне пора и честь знать. Завтра у нас ранний подъем... В шесть выходим к станции, вы помните? — Помню, — будто готовый прямо сейчас бежать на станцию, Тео размашисто кивнул и вдруг провалился в свои мысли: горящий взгляд прикрыла уже знакомая Адаму поволока, а дыхание стало тихим, почти неслышным. Профессору было неловко проявлять интерес, но еще более неловко — оставаться в чужой спальне после полуночи, приминая собой постельное покрывало. Правильным было бы прямо сейчас встать и откланяться, пожелать доброй ночи и за закрытой дверью уже собственной спальни отправиться в увлекательнейшее путешествие в страну самобичевания за все пережитые сегодня эмоции и ощущения, за все слова и взгляды, прикосновения и постыдные реакции тела, но просто встать на ноги и прервать тишину оказалось труднее, чем Адам мог себе представить. Хатчкрафт теперь смотрел на свои пальцы, придерживающие ноги под коленями, по-прежнему молчал, но делал это так громко и выразительно, что могло показаться, что он шепчет что-то вслух. И этот шепот было таким неразборчивым, но слышным, что постепенно сменил собой бой часов и ход стрелок настенных. И всё-таки воспитание брало свое. — Что ж, — начиная с выдоха, как если бы обрывок фразы был совершенно случайным, Адам хлопнул себя по коленям и крепче сжал те, чтобы опереться и рывком подняться на ноги. — Благодарю вас за этот вечер, за разговоры и искренность. Весьма... — Познавательно? — Хатчкрафт поднял взгляд, а в его глазах мелькнуло что-то неуловимое, издали напоминающее профессору печаль. — Более чем, мой дорогой друг, — его слова нежностью должны были прогнать эту печаль, во всяком случае, Адам на это надеялся, но карие глаза только сильнее тускнели, пряча мысли и переживания за непроглядной тенью. — Спасибо, что пришли, — тише, чем прежде, поблагодарил юноша и слабо потянул уголки губ вверх, чем окончательно обезоружил и без того сложившего любое оружие профессора. — Тео... — М? — он оживился на долю секунды. — Что-то... Не так? — весь красочный и достойный научной степени словарный запас рассеялся, оставляя только местоимения и частицы. — Нет-нет, с чего вы... — подхваченный неясной эмоцией, Тео поспешил подняться на ноги, но все в нем: от взгляда потускневших глаз до припрятанных в карманах ладоней — было сухо, но всё-таки — не так. — Я просто устал. И это было такой примитивной ложью, что Адаму стало даже несколько обидно. Он лгал ему в глаза, не отводя взгляд, но быстро находясь и замещая суетой то, что не хотел выставлять напоказ. — Вот, не забудьте, — дотягиваясь до рисунка и возвращая его в руки профессора, еще несколько минут назад улыбчивый и близкий, он словно каждым движением и словом пятился все дальше и дальше назад, все реже поднимая взгляд. — Хотите, чтобы я... — Андерсон не был уверен, что может претендовать на собственный портрет. — Конечно, я рисовал это для вас, — первая маленькая правда против всей лжи и смущенная улыбка стали тем единственным, что подтолкнуло Адама к двери не с чистой совестью и облегчением, но с пониманием, что если Хатчкрафт не хочет о чем-то говорить, он не смеет его пытать. — Спасибо, — вымещая большую часть благодарности в бережные прикосновения пальцев к штрихам на бумаге, профессор в два шага оказался в дверях, готовый оставить юношу в одиночестве, но что-то мешало ему просто повернуть дверную ручку. — Профессор, сэр, — сбито и тихо, уже предсказуемой привычкой вымещая волнение и смущение одновременно, Хатчкрафт позвал в момент, когда чужие пальцы уже легли на прохладный металл. — Я... — Да, Тео? — ухватившись за его секундную решительность или слабость, Адам обернулся и едва не отшатнулся назад, когда красивое и такое взволнованное лицо оказалось совсем близко, кажется, вот-вот соприкасаясь кончиком носа. Он слышал, как сердце пропускает удар и легкие сжимаются, не требуя больше глоток воздуха, а прохладная ладонь мягко ложится на его ребра, проскальзывая дальше к спине и неумолимо сокращая жалкие миллиметры дистанции до минимума в самых неуверенных, но трогательных объятьях. Профессор Андерсон опешил, будто никогда и никто ранее не заключал его в объятия, потому три быстрых удара сердца просто стоял, опустив руки со сжатым в пальцах листком. Тео прижимался к нему до того нерешительно, как если бы был готов, что сейчас его оттолкнут от себя, и он в ту же секунду сделает шаг назад, не смея навязываться и наверняка не зная, что желание коснуться его плеч преследовало Адама весь вечер. Вместо этого он цеплял пальцами ткань брюк и колени, заламывал пальцы или приглаживал бороду, не решаясь стать первым, кто это сделает, но сейчас чутко впитывал в себя их невинную близость. Тихое дыхание, запах мыла вместо парфюма, теплота прикосновения почти обнаженного тела к плотной ткани костюмного пиджака — все это и намного больше, что Андерсон обязан навсегда оставить только своим. Он поднял руки, неловко обхватывая Хатчкрафта где-то пониже лопаток, и легко сжал худую, но крепкую спину ладонями, возвращая ему немного той смелости, что не нашлась в нем самом, но позволила Тео сделать это вместо него. Почувствовав взаимность, тот крепче прижался к чужим плечам, почти укладывая подбородок на мягкий подплечник костюма, и в этом было столько невысказанной нежности и доверия, сколько Адам не мог вдохнуть. — У вас точно все в порядке? — пересилив себя, профессор Андерсон соскользнул ладонями по спине первым, отстраняясь, но придерживая Тео под локти и не отпуская от себя — в последний раз перед тем, как они расстанутся до утра. — Да, сэр, — тот кивнул, и по его улыбке невозможно было понять, взволнован ли Тео или выдыхает с облегчением. — Извините, если я... — Вы нет, — понимая его несказанные слова, Адам ободряюще сжал пальцы и отступил окончательно, вдруг крайне заинтересовавшись воротником своей рубашки. — Всё прекрасно. Рад возможности провести этот вечер с вами, Тео. — Взаимно, профессор, — Хатчкрафт сделал свой шаг назад, соглашаясь с необходимым сейчас прощанием. — Хорошей вам ночи, сэр. — И вам, — немного грустно улыбаясь вновь вернувшимся формальностям, Андерсон всем сердцем надеялся, что ни один из них не забудет того, как приятно просто сидеть друг напротив друга и делиться историями, которые, кажется, нельзя было бы рассказать при свете дня. Адам уже вставил ключ в дверной замок своей комнаты, когда со стороны лестницы послышались шаги и тихое пение, которое прервалось тяжёлыми вздохами. Шотландская народная песня и дух ирландского виски — никто иной, но только мистер Смит может появляться вот так, в момент, когда профессору Андерсону меньше всего хотелось с ним говорить. — Адам, мой милый друг... — тот остановился на верхней ступеньке и держал себя за перила, видимо, иначе не способный стоять ровно. — Хороший вечер выдался, Генри? — он не хотел язвить, но получилось само собой, когда Адам заметил небрежно развязанный галстук и несколько расстегнутых пуговиц на рубашке. — Не лучше вашего, полагаю? — стоя на расстоянии целого коридора, он не мог позволить себе изъясняться всеми фразами, но смотрел выразительно и улыбался, можно было спорить, кивая на дверь спальни Тео. — Спорный вывод, — одарив его сдержанной улыбкой на прощание, профессор Андерсон сделал последний оборот в замке и наконец открыл дверь в тишину и духоту своей комнаты. — Доброй ночи, мой друг. Он снял только пиджак и даже не включил свет прежде, чем упасть на застеленную кровать. Одиночество, получив возможность укрыть Адама в темноте спальни, сыграло с ним злую шутку, в момент воскрешая из памяти каждую минуту, когда он мог безнаказанно рассматривать лицо в светлых веснушках и слушать его голос, смеясь шуткам и просто тому, как забавно приподнимаются брови, когда Тео удивлён или отказывается верить в то, что профессор надеялся выдать за правду. Холодными пальцами Адам расстегнул две верхние пуговицы и глубоко вдохнул, прикрывая глаза в поисках ещё большей темноты или улыбки Тео, которую он готов изучать каждый день вместо новейшей философии. Он уже помнил изгиб и чёткий контур, красиво обрамляющий яркие губы, и то, как может влажно блестеть след случайного задумчивого укуса на нижней, а ещё — привычку проводить по ней кончиком языка, собираясь с мыслью. Опускаясь ладонью ниже по груди, вдоль живота и чувствуя под кончиками пальцев жёсткую кожу ремня и металл пряжки, профессор Андерсон чувствовал, как приподнимаются от дыхания крылья синей птицы на ребрах, а бледная кожа покрывается мурашками — досадное совпадение с его прикосновением к рисунку на теле. Колени рефлекторно согнулись, проскользив по гладкой ткани покрывала, и следующий вдох Адаму уже пришлось ловить приоткрытыми губами, жмурясь и вжимаясь виском в подушку, которая не пахла ничем, кроме сырости. А должна была — дешёвым мылом, как тонкая кожа за ухом, под которой можно было просчитать удары сердца, если Тео перестанет болтать об очаровательных глупостях. Вместо собственного горячо пульсирующего в потеплевшую ладонь низа живота — его плоский, с тонкой тёмной линией волосков, уходящей под пояс брюк, который ловкие пальцы способны расстегнуть в два счета. — Господи, нет... — резко открыв глаза и одернув руку, будто бы ему было, чему стыдиться перед собственным телом и желанием, профессор Андерсон спрятал лицо в сгибе локтя и глубоко, на грани с сухими всхлипами, дышал, боясь лишний подумать о том, что все это — не дурной сон, а его не знавшая жалости реальность.