Письма к другу Тео

Предсказуемо, что о сне до самого утра можно было забыть. Ни холодный душ с едва уловимым привкусом морской соли, ни уговоры, ни практически мольбы не простили профессору его желаний и слабостей, потому он был обречен сминать простыни без сна до того момента, пока первые лучи солнца не выскользнули из-за горизонта. Без четверти шесть Адам закрыл дверь спальни, прощаясь с ней до следующего года, а ровно в назначенное Смитом время попрощался и с виллой. В пору бы было бросить прощальный взгляд и в сторону виднеющегося вдалеке золотистого пляжа, но компания Тео, чуть более молчаливого, чем обычно, отвернула от воспоминаний и вернула в реальность. Неразговорчивость студента профессор оправдывал ранним подъемом, а его мягкость и вкрадчивость — нежеланием возвращаться за парту в душной аудитории. Сейчас он придерживал висящую на шее камеру рукой, без надобности, но будто желая просто соприкасаться с гладкой полированной кожей чехла, а небольшую сумку нес в другой руке. Учтиво пропускал профессора первым в вагон, в купе, и даже место занял только после того, как Адам выбрал угодное ему. Разговор перетекал плавно и сонно, как яркий солнечный свет бродил по купе и щекотал едва ли схватившийся на щеках и носах загар. Все чаще Тео засматривался в окно, укладывая голову на руки, которые складывал на столике, а профессор Андерсон улавливал в каждом бесшумном вдохе невысказанную печаль. Печально ли было прощаться с Брайтоном или маленькой комнатой на втором этаже, воспоминаниями или возможностью проживать совершенно другую, лучшую жизнь — Андерсон не мог знать наверняка, смел только догадываться. Расспрашивать, когда карие глаза беспечно прикрыты, он считал неуместным, нарушать тишину посторонними разговорами — тем более. Адаму даже показалось, что в промежутке между станцией Кингс-Кросс и Кембриджем Тео удалось задремать, а доказательством того были следы от рук и каждого из пальцев на тронутой щетиной скуле. Удивительно, как быстро крохотные волоски пробивали нежную кожу. Наверняка острые, они провоцировали зуд и кололи подушечки пальцев, если прикоснуться, но глубже в эти мысли Адам удариться не смел, в какой-то момент ощущая, как его собственные, скрытые под густой бородой скулы, наливаются горячим румянцем. Решение отменить все лекции в понедельник было самым правильным в этот день. Распрощавшись с Хатчкрафтом возле кампуса, профессор предпочел чашку чая и прогулку проверке скучных бездумных эссе, а когда стрелки больших башенных часов подгоняли на ужин, недосып напомнил о себе головокружением и мигренью, укладывая Адама в остывшую за пару дней постель и лишая любых тревог до самого утра. Утро вторника началось с дождя и закончилось им же, потому отборочные игры в университетскую команду по футболу стали едва ли не главным развлечением всех тех, кто выбирал неудобные шорты футбольной формы, а не льняные костюмы для гольфа. — Адам, мой дорогой друг! — профессор Смит, безнадежно вовлеченный в студенческую жизнь, занял лучшее место на трибуне и не скрывал своей радости. — Вы тоже здесь! Поднимайтесь, рядом со мной есть замечательное место! Говоря по правде, Адам просто проходил мимо, для не дремлющей совести — прогуливаясь и освежая мысли, для тайных желаний — пытаясь встретить Тео где-нибудь вне университетских стен, где между ними снова не вырастет преграда высотой в ученую степень. — Скамья сырая, — констатировал очевидное профессор, но присел рядом с коллегой и, пока он формулировал связный и правдоподобный повод уйти, на глаза попалась сначала знакомая макушка, после — профиль, а потом уже Генри лукаво заворчал на самое ухо. — Сколько силы воли нужно иметь, чтобы под проливным дождем так лихо гонять мяч! — конечно, он знал, о ком говорил и даже не сомневался в том, что Адам выцепил взглядом не маленький кожаный мяч, а Тео, сейчас носящегося по полю на позиции нападающего. — Мистер Смит, вы ужасный человек, — признавая свое поражение, Адам устал упираться очевидному, во всяком случае, очевидному для Генри, который был до того доволен своей выходкой, что сейчас воодушевленно комментировал каждую секунду на поле. — Левоногий нападающий! Я не знаток футбольных тонкостей, но видеть то, как мистер Хатчкрафт вводит в ступор каждого, кто пытается обвести его с правой ноги — чистейшей воды удовольствие! — Генри чуть ли не хлопал в ладоши, а Тео тем временем задирал футболку, вытирая мокрое лицо и шею, чтобы в следующую секунду сорваться с места и ринуться вслед за мячом. — Не знал, что мистер Хатчкрафт играет в футбол, — едва успевая вертеть головой, чтобы не упустить из виду мяч — но в особенности тогда, когда его вёл к воротам Тео, — заметил профессор Андерсон. Над трибунами, где они разместились с мистером Смитом, был небольшой навес, но даже он не спасал от летящих в лицо холодных капель, которые бросал на них каждый порыв ветра. Погода заметно портилась, стирая границы между серыми стенами университета и серыми тучами, но до конца первого тайма оставалось ещё десять минут — об этом говорил секундомер в руках мистера Райли, тренера футбольной команды, который активно жестикулировал игрокам с нижней скамейки, иногда вскакивая на ноги. — О чем же вы с ним общались в таком случае, мой дорогой друг? — казалось, ни дождь, ни ветер не смущали Генри, и он сидел, вальяжно опершись на спинку скамьи и изредка поглядывая в сторону коллеги. — Мне он об этом рассказал уже через пять минут нашего знакомства! Что-то неприятно задело Адама в этих словах, и он отвернулся от смеющихся с него глаз Смита, оставив того без ответа. И правда, они говорили о многом, но о жизни самого Хатчкрафта — только тогда, когда профессор Андерсон сам спрашивал, а чем Генри заслужил такое откровение — тот еще вопрос, который Адаму совсем не понравился. Тем временем юные футболисты мяли бутсами поле, пачкаясь в грязи и регулярно падая, поскальзываясь на траве и размазывая мокрую землю по одежде и лицам. К концу тайма они заметно подустали, отчего одна часть команды, что была в защите, лениво бродила на своей половине, пока полузащитники отдавали пасы на своих нападающих и те, собрав последние силы, пытались довести мяч до ворот. Профессор Андерсон любил футбол и, как у всякого мальчишки из Манчестера, лет в пять перед ним встал жизненно важный выбор — Сити или Юнайтед. Адам выбрал Юнайтед и даже несколько лет к ряду получал в подарок на день рождения абонемент на домашние игры будущего сезона, на каждую из которых надевал форменную футболку. Но игра студентов отличалась от профессионалов: спаррингуясь друг против друга, они подогревали соперничество на поле колкими шутками в общей раздевалке, потому часто шли в жесткие подкаты и не жалели ног друг друга. За минуту до свистка досталось и Хатчкрафту: он слишком внезапно вышел в атаку, почти один на один с вратарём, но мощный защитник противника успел сбить его с ног, попадая не по бутсе, а прямо по выступающей щиколотке. — Ай-ай, — цокнул языком мистер Смит, пока Тео сидел на земле и морщась от боли наблюдал, как рефери показывает Харрингтону жёлтую карточку за грязноватый подкат. В компенсированную за задержку минуту игроки просто ходили кругами по полю, а после короткого свистка побрели в раздевалку, не обращая внимания на дождь — не имело смысла, когда футболки уже впору было выжимать. Один за другим они скрывались в маленьком домике с плоской крышей, больше напоминающем сарай, и только Тео отставал от всех, прихрамывая на левую ногу и убирая волосы с лица. — Вы живы, мистер Хатчкрафт? — наклонившись ближе к полю, совсем по-дружески прокричал профессор Смит. Хатчкрафт поднял голову, услышав свое имя, и взглядом отыскал Генри, который на всякий случай даже помахал рукой, привлекая к себе внимание. Заметив рядом с ним Андерсона, он улыбнулся обоим, тут же хмурясь и хлопая себя по бедру травмированной ноги, и вместо раздевалки свернул к трибунам. — Ерунда, сэр! Сейчас пройдёт. Здравствуйте, профессор Андерсон! — Давайте без глупого геройства, мой дорогой, — Смит похлопал по спинке нижнего ряда, приглашая его присесть перед ними. — Ахилл? — Он самый, — Тео улыбался, поднимаясь по деревянным ступенькам, но с каждым шагом будто хромал все сильнее. — Как вам игра? — Не ожидал увидеть вас на поле, — вспомнив замечание Генри, Адам не смог сдержать ещё не слишком понятную ему самому эмоцию в тоне. — Не ожидал увидеть вас на трибуне, сэр, — Хатчкрафт наконец добрался до скамьи и, присев на самый край, стал растирать ушибленную щиколотку. — Вы не говорили, что болельщик. — Вы не говорили, что игрок, — решив разобраться с колющим подреберье чувством позже, профессор Андерсон все-таки улыбнулся ему и придвинулся ближе к спинке, скрещивая на ней локти и укладываясь на них грудью. — Попробуйте потянуть носок на себя... — И умрите от боли прямо здесь, да, сэр? — тот отшутился, осторожно прощупывая мышцы и косточку. — Вы не замёрзли? — Не больше вашего, — мистер Смит кивнул на его мокрую футболку и волосы, с которых капли ручейками стекали на виски и под воротник. — Попросите замену? — Подумаю об этом до конца перерыва, — промедлив, ответил Хатчкрафт, и стало понятно, что, несмотря на улыбку, ему все же больно. — За кого болеете? — За честную... — И красивую игру, — перебил Андерсона Генри, похлопав Тео по плечу. — Во мне борется дух противоречия, мистер Хатчкрафт! Желаю вам попасть в команду и вместе с тем не хочу терять в тренировках ваш талант к фотографии. Вы уже показали профессору Андерсону кадры из поездки, которые мы вчера проявили? — Не повернулось возможности, сэр, — Тео отмахнулся так легко, что то мелкое и неприятное в груди Адама неожиданно отрастило еще одну пару иголок. — А зря! — Генри прицокнул и покачал головой. — Мне особенно нравятся те, что были сделаны во дворце. Знаете, совершенно другое ощущение камеры, атмосферы... — Мне пора, — свистка тренера не было слышно, но Тео поднялся на ноги, и его лицо не выжало ни капли боли, хотя надеяться на то, что травма такого рода пройдет бесследно меньше, чем через пять минут — полная чепуха. — Не советую мерзнуть, сэр. К кому из них он обращался — невозможно было отследить по двум причинам: во-первых, он предпочел смотреть куда-то на верхние ряды, а во-вторых, не успел Андерсон ответить, как за него ответил Генри. — Уж кто бы говорил, мой милый! — Смит потирал ладони и демонстративно ежился в своем твидовом костюме в крупную коричневую клетку. — Я прямо сейчас могу пересчитать мурашки на ваших руках! — Я только хотел сказать, что вряд ли покажу достойную игру во втором тайме, так что, — он просто пожал плечами, опуская несколько слов, а после коротко кивнул и, будто забыв о боли, сбежал вниз на поле. — Вот сразу видно, что его первый мяч был разыгран в компании дворовых шалопаев, — очень невовремя откомментировал мистер Смит в момент, когда Адам пытался договориться с тем самым чувством внутри. — Ваши догадки? — профессору Андерсону было до слез смешно с собственной наивности, в которой не было ни толики искренности, только желание удовлетворить застрявшую в груди колючку, которая по ощущениям уже напоминала шотландский репей. — Если бы! Я не настолько наблюдателен, мой друг, — Смит хохотнул и коротко махнул рукой кому-то на поле. — Тео сам рассказал мне о том, каким неугомонным был ребенком, а еще, что свой первый гол забил в окно генеральского поместья. Неужели он не рассказывал вам? До смеху потешная история! — Не сомневаюсь, — репей, намертво вцепившись в горло, теперь поднимался и вытеснял собой кадык, лишая Андерсона возможности говорить. А Тео оказался прав, и второй тайм можно было считать публичным унижением той команды, которая лишилась шустрого нападающего. Душевно солгав о неотложных делах, Адам трусливо сбежал за пять минут до конца матча, признаваясь самому себе, что попросту не хочет услышать и узнать что-то еще о совместном досуге Тео и Генри. И пусть последний настоятельно предлагал выпить бренди сегодня вечером, профессор Андерсон предпочел уединение с тем чувством, природа которого не просто пугала его, а доводила до дрожи, отправляя в ванную вместо обеденного зала. Проверенным способ вымывая из себя все лишнее, вымачивая в горячей воде напряженное тело и притапливая забитую неудобными мыслями голову, Адам очень надеялся, что все, что происходило сегодня на футбольном поле, только временное помутнение, злая ирония судьбы или несвоевременный парад планет — что угодно, только бы оправдать свое поведение и реакции, не тела, но сознания. Решение спуститься и разделить с Генри стакан бренди было взвешенным, но не окончательным. В глазах здравого смысла и совести, Андерсон просто хотел расслабиться и забыть обо всем, что мешало дышать полной грудью, а вот честно перед самим собой он просто хотел понять, что связывает мистера Смита и Хатчкрафта. Одна только эта мысль бликовала чем-то нездоровым, но, накидывая халат на плечи и подпоясываясь поверх брюк, Адам отказывался чувствовать подвох. Спускаясь в гостиную, он почти сформулировал непрерывную цепочку вопросов, которая помогла бы ему получить ответы на все, но в один момент в голове не осталось ни одной мысли. Как оказалось, Генри Смит не так уж сильно ждал его сегодня, иначе как объяснить, что кресло перед ним было занято, а отголоски воодушевленного разговора можно было услышать из другого конца комнаты. Тот, кого Адам уж точно не ожидал увидеть здесь и сейчас, широко и эмоционально жестикулировал, смеялся коротким, но метким комментариям, и выразительно вскидывал брови каждый раз, когда не скрывал своего удивления или восхищения. Живой не менее, чем две ночи назад на пляже или в полумраке маленькой спальни, Тео был таким, каким его видел доселе только Адам. Во всяком случае, последний был в этом уверен. — А вы помните ту нашумевшую историю, когда... — посмеиваясь между словами, мистер Смит что-то рассказывал Тео, который всем своим видом выражал крайнюю степень заинтересованности: сидел, обернувшись к нему, и живо реагировал на сказанное, улыбаясь или приподнимая брови. И профессор Андерсон, оставаясь незамеченным в десятке шагов от них, впервые осмелился назвать по имени то чувство, что жгло и кололо его изнутри с самого футбольного матча: он ревновал Тео. Вот так просто, малодушно и приземленно, по-человечески обыденно и до поджатых губ обидно. Он ведь думал, что Хатчкрафт открывается ему, потому что чувствует в нем того, кто сможет понять, разделить и поддержать. Так, как никому в ещё новых для него стенах Кембриджа, выбрав его своим наставником и другом. И, очевидно, это Адам себе только придумал, поверил, а теперь — разочарованно узнает, что все не так. — Адам, дорогой мой! — приподнимая, похоже, далеко не первый стакан, Генри позвал его из дальнего угла комнаты. — Идите к нам! Наскоро вернув на губы лёгкую улыбку, профессор Андерсон кивнул ему и, сделав крюк через столик с бутылками и графинами, подошёл к ним уже со стаканом в руках. За это время мистер Смит успел позаботиться о кресле для коллеги и собственноручно передвинул ещё одно из другого угла, располагая их компанию таким образом, чтобы каждый мог беспрепятственно видеть собеседника на дружественном расстоянии вытянутой руки. — Лечите вашу бессонницу? — осведомился Смит, когда Адам присел в свое кресло и, закинув ногу на ногу, сделал первый глоток сам, не салютуя никому стаканом с медового цвета бренди. — Просто принял ваше предложение, Генри, — возразил тот, на поводу у нового чувства желая показать, что не один Хатчкрафт близок с профессором. — А я уже и не надеялся на компанию, но Тео так случайно и как никогда вовремя проходил мимо, что я не упустил возможности пригласить его скрасить моё одиночество. — Вашему одиночеству крайне повезло, — сухо приподняв уголки губ, Адам поставил стакан на бедро, сцепляя пальцы вокруг стекла, и перевёл взгляд на Тео. — Как ваша нога? — Не чувствую её, сэр, — весёлый, совсем как тогда, когда рассказывал о своих приключениях с цыганской иглой и серьгой матушки, он похлопал по своему колену. — А это уже плохие новости, — профессор Андерсон раздражал самого себя каждой фразой, что раньше могла бы быть его привычной манерой общения, а сейчас казалась непростительной грубостью. — О, у профессора Андерсона сегодня пикантное настроение, — мистер Смит лукаво приподнял бровь, запивая наблюдение глотком крепкого алкоголя. — Что-то не так, мой друг? — Никак не могу отоспаться после вашего семинара, Генри, — сшив ложь белыми нитками, Адам переставил стакан на подлокотник и, пока Смит снова рассказывал что-то уже им обоим, молчал и обводил гладкую каемку кончиком пальца. Он замечал, как Хатчкрафт, оживленно беседуя с профессором, иногда поглядывает в его сторону, будто ждёт, когда Андерсон наконец вольется в их разговор больше, чем для едкого комментария. Это льстило, но не настолько, чтобы растопить его прохладную отстраненность, и пока Адам в очередной раз приподнимал палец над краем бокала, мистер Смит хлопал себя по карманам пиджака и брюк. — Забыл портсигар в комнате, какая досада! — вздохнув, тот оставил пустой стакан на маленьком столике между кресел и поднялся на ноги. — Пожалуй, схожу за ним. Во время приятной беседы меня всегда тянет закурить! Молчание затягивалось с каждым шагом мистера Смита: чем дальше он уходил и тише становился стук его каблуков, тем глубже каждый из оставшихся в гостиной погружался в свои мысли. Адам, как и прежде, исследовал тонкие грани стакана, в чем-то идентично прощупывая и свои личные, пытаясь понять, в какой момент прекрасное и светлое превратилось в колючее и почти болезненное, а Тео улыбался уголками губ, но только самому себе, отведя взгляд куда-то в сторону. — Профессор, вы... — Генри лишил вас... Перебивая друг друга так неожиданно, очевидно, что надеясь прервать тишину, они впервые за вечер встретились взглядом без аккомпанемента голоса мистера Смита. — Прошу... — Что вы... Снова цепляя друг друга обрывками фраз, подсказывая продолжать жестом руки или приподнятой бровью, спотыкались, будто заново учились разговаривать. — Я настаиваю, профессор, — Тео первым улыбнулся и поднес скучающий в руке стакан к губам, делая маленький глоток и заметно морща переносицу. — После вас. — Только хотел спросить, не утомил ли вас профессор Смит, — повторяя за юношей, Андерсон смочил горло, но, в отличие от того, он долю секунды подержал напиток во рту прежде, чем глотнуть. — Очевидно, что он лишил вас вечерней прогулки. — О, вы об этом, — Тео отвел взгляд, заметно пряча пока непонятную Адаму эмоцию. — Да, я вышел пройтись и... — Оказались в нашей гостиной со стаканом бренди в руках, да, — внутренний голос очень просил закрыть рот и забыть о способности говорить по меньшей мере до тех пор, пока это помешательство не пройдет, как вечерняя мигрень, но Адам уже не мог остановиться. — И чем только Генри вас соблазнил, что вы предпочли его компанию вечерней прохладе? Голубые глаза видели, что нужно остановиться, но сердце, глупое и уязвленное, требовало ответов на вопросы, которые Адам не мог даже сформулировать. Шекспир бы расплакался, узнав, что его строки возможно перевернуть с точностью да наоборот. В случае профессора Андерсона, глаза и сердце не облегчали друг другу муки, а только приумножали те, соревнуясь в том, кто ранит больнее. — Разговорами о фотографии и беззаботном детстве, сэр. Не нужно было всматриваться в карие глаза, чтобы чувствовать их взгляд на себе — тяжелый и настороженный; не нужно было видеть лицо, чтобы знать, что тонкие четкие губы тесно жмутся друг к другу в немом непонимании. — Ну конечно, — Адам грубо высмеивал собственную наивность, с силой растирая собственное отражение в стеклянном стакане. — Это же элементарно. — Профессор, сэр, я не... Он расслышал, как дрогнул еще несколько минут назад звонкий тенор, но предпочел не замечать, не придавать значения, не отвечать на взгляд, а тем более — не требовать объяснений. Этому посодействовал и Генри, так вовремя возвращаясь на свое место. — Что я пропустил? Тео, вы снова рассказывали о том, как обыгрывали цыганских детей в карты? — профессор Смит с неподражаемой легкостью влился в атмосферу, но с такой же легкостью ощутил и неприветливый холодок, который повис влажным туманом между вчерашними друзьями. — Ничего, сэр, — Тео отвечал за двоих, не отводя пристальный взгляд от Андерсона, но, очевидно, расслышав собственный голос и все его оттенки, переменился в лице и поднял глаза на Генри. — Невозможно продолжать разговоры на прежней ноте, когда душа покидает компанию. — Вы бессовестный льстец, Тео! — Смит показательно оскорбился, но больше обольстился, прижимая ладонь к груди. — Сигарету? Прикупил пару пачек импортных на пробу — ни вкуса, ни запаха, но за неимением других... — Разрывом слиты порох и огонь, — неожиданно начал Хатчкрафт и протянул руку к серебряному портсигару. — Вы позволите? — Конечно-конечно, мой мальчик, — Генри, очарованный не цитатой, но интригой, вверил свою вещи в длинные пальцы. — Так сладок мед, что, наконец, и гадок, — продолжил Тео, доставая сразу две сигареты и с легкостью разрывая обе, просыпая душистый табак на маленький столик, но только для того, чтобы секундой позже с удивительной легкостью и опытностью собрать его обратно уже в одну сигарету, старательно скрепляя края бумаги влагой с кончика языка и хорошенько проминая основание, напоследок коротко постукивая по ладони. — Избыток вкуса отбивает вкус. — Шекспир! — уже некогда вскрикивая с идентичной эмоцией, подчеркнул Смит, не отводя взгляда от манипуляций чужих пальцев. — Не будь ни расточителем, ни скрягой, — Тео словно не замечал эмоций Генри, а, проделывая то же самое с другими двумя сигаретами, неотрывно и беспристрастно, без тени смущения смотрел в лицо Адама, не позволяя голубым глазам ни спрятаться, ни скрыться. — Бессмертный и великий! — не унимался профессор Смит и принял первую самокрутку из пальцев юноши, рассматривая ту, будто произведение искусства. — Лишь в чувстве меры истинное благо, — с этими словами Тео протянул другую сигарету профессору Андерсону и, пока тот будто в замедленной сьемке тянул к ней пальцы, Хатчкрафт успел попрощаться. — Доброй ночи, господа. Убегая, он опустошил чужой портсигар на еще две сигареты, но их судьба была уже неизвестна. — Разлука сердце делит пополам, чтоб славить друга легче было нам! — наотмашь добавил Генри, а, поймав взгляд коллеги, только приподнял портсигар и самокрутку, бессовестно оправдывая свою бестактность. — Шекспир! — Устарел, не считаете? — выдавив улыбку, профессор Андерсон рассматривал полученную из рук Тео сигарету, пока тот, подобно дыму, что уже выдыхал мистер Смит, растворился в темном коридоре. — Вечен, мой эгоистичный друг, — оскорбляя с видом праведника, Генри выпускал очередное облако дыма в потолок, но тот все равно оседал на их одежду, пропитывая ткани — тяжёлую твидовую и тонкий шёлк. — Генри, я бы попросил... — Ну а что вы тут устроили? — праздный вид, с которым он проходился по всем болевым точкам Адам, убивал быстрее табака в самокрутках. — Театр «Глобус», честное слово. — Не разговаривайте со мной в таком тоне, мистер Смит! — Андерсон немного повысил голос, садясь ровнее и со звонким стуком впечатывая пустой стакан в столик. — Не разговаривайте с мистером Хатчкрафтом так, будто он изменник родины, мистер Андерсон! — тот только нахмурился, наградив друга взглядом, в котором не осталось и следа былого веселья. — Ведёте себя, как кисейная барышня! Чуть что не по-вашему — воротите нос. Андерсон смолчал, проглатывая обидную тираду, но на ноги поднялся резко, даже не пошатнувшись от алкоголя, выпитого в самом скверном расположении духа. В пальцах он все ещё сжимал сигарету, безнадёжно помятую, но что-то значащую, и покрывался пятнами бессильной злости. Проклятый мистер Смит со своими нравоучениями и прозорливым взглядом. — Правильно, уходите, — тот махнул на него рукой и отвернулся, поджимая губы, только бы не высказать ещё больше лишнего. — Приведите себя в порядок и прекратите наконец считать себя самым обиженным судьбой. — Доброй ночи, мистер Смит. — И вам того же. Удержавшись от окончательного продолжения ссоры, профессор Андерсон что-то фыркнул себе под нос и, взмахнув подолом свободного халата, оставил Генри дымить сигаретой в одиночестве. Тот даже не взглянул вслед — отворачивался к стене, всем своим видом демонстрируя раздражение. В спальню идти не хотелось — хотелось курить и злиться на все вокруг: на себя, на Смита, на Тео и на порыв холодного ветра, который пусть и не принес с собой капель дождя, но неприятно забирался под тонкую ткань халата, заставляя хмуриться, однако упрямо идти по тёмной аллее перед кампусом к ближайшей скамейке. Соседняя оказалась занята — в круглом пятне света уличного фонаря сидел Хатчкрафт и подкуривал сигарету, закрывая спичку ладонью от ветра. Пройти мимо казалось глупым, развернуться в другую сторону — слишком показательным, потому Адам просто сел, разделяя их молчанием и несколькими метрами, и закусил сигарету. — Может, вам дать спичку? — вытерпев не больше минуты этого каламбура, Тео предложил со своей скамейки, протягивая профессору всю пачку. — Если вас не затруднит... — Нет, — резче, чем когда-либо, как никогда до этого, оттого до неприятного глубоко под кожу, под ребра, не оставляя шанса спастись от этого чувства. — Благодарю, — подсаживаясь ближе к краю скамейки, Адам дотянулся до чужих пальцев, но их соприкосновение не было возможным даже через тонкий картон: как только Андерсон прикоснулся к пачке, Тео тут же одернул руку и прижал её к животу, приобнимая себя, пока другая подносила сигарету к губам. Капризный огонек никак не хотел зажигать край сигареты. Увиливая от своей прямой обязанности, он скорее обжигал пальцы, чем обласкивал бумагу и высыпающийся табак. Очевидно, что перформанс продолжался, и если одну минуту Адам пытался привлечь внимание отсутствием огонька, то сейчас — неспособностью подкурить. — Прикройте ладонью, — демонстративно не глядя в сторону профессора, посоветовал Хатчкрафт и выдохнул в противоположную сторону белесое облако. — Благодарю за совет... — Не стоит, — бесцеремонно наступая на его благодарность своим равнодушием, юноша продолжал рассматривать живописную черноту. — И за спички, — наконец-то справившись с тем, чтобы подкурить и вдохнуть поглубже, Адам протянул коробок обратно, теша себя мыслью, что сейчас у него будет возможность хотя бы на секунду пересечься взглядом. — Оставьте себе, — будто прочитав его мысли, Тео поспешил пресечь и эту возможность сократить дистанцию, которая с каждой секундой увеличивалась в геометрической прогрессии. — Сказать по правде, я не курю. — Лжете, — все еще общаясь с элегантным фонарем дальше по аллее, хмыкнул Хатчкрафт. — Прошу прощения? — Адам, в свою очередь, вел диалог с коротко стриженным затылком, повернувшись вполоборота и закинув локоть на спинку. — Я видел у вас в комнате фамильный портсигар, — докуривая одну и уже доставая другую, просто объяснил Тео. — Подарок отца и не более того, — воспротивился Андерсон, но втягивал полные легкие дыма, даже не думая упрекнуть юношу в излишней любопытности или поспешных выводах. — Стало быть, сейчас вы тоже не курите, сэр, — он резко обернулся, но Адам не успел даже сфокусироваться, прежде чем он нагло усмехнулся прямо в лицо и снова предпочел фонарный столб лицу профессора. — Держите, чтобы не упала, и втягивайте, чтобы не потухла. — Прошу прощения... — Андерсон с глухим кашлем вернул последний глоток никотина, переспрашивая, но Тео только отмахнулся, даже не удосужившись обернуться. Тепло, зародившееся на берегу северного моря, истлевало заживо, обжигая фильтром пальцы, а обидой — душу. И хотел бы Адам воспротивиться, но сейчас у него не хватало смелости даже на то, чтобы позвать юношу по имени и заставить обернуться, посмотреть, как смотрел в полумраке маленькой спальни или дурачась в холодной воде, нисколько не смущаясь ни собственной наготы, ни наглости обрызгать профессора с головы до ног. Неожиданно для самого себя Адам захватил страх, объяснить который простыми словами было практически невозможно, но тело, слишком хорошо помнящее тепло Хатчкрафта, вдруг задрожало, пропуская под кожу крохотные иглы мурашек. Что, если все, что он успел почувствовать, что успел пережить за эти выходные — больше никогда не повторится? Не будет невинных прикосновений и долгих разговоров, не будет тишины, одной на двоих, и... Объятий. Трогательных, чутких, нежных, наполняющих и опустошающих одновременно, идеальным симбиоз двух тел, таких похожих противоположностей. — Тео, я... — Чем я вас так обидел? Адам все-таки дождался момента, когда смог посмотреть в глаза напротив, жаль только, что сейчас в них не было ничего, кроме обиды. — Вы не... — хотел бы он высказать на одном дыхании все то, что теснилось внутри, что заполняло каждую клеточку тела, легкие — как заполняет дым, мысли — как заполняет лейтмотив, но не мог. Взгляд Тео, его голос и горькая усмешка — не над профессором, но самим собой, — заставляли проглатывать так и не высказанные слова, как бы болезненно они ни застревали в горле. — Я не сделал ничего, чтобы заслужить такое ваше отношение к себе, — он продолжал резать без ножа, не Андерсона, но обоих, отчего заметно сжимался изнутри. — А если и сделал, так скажите — что? Откройте мне глаза, отведите за руку, ткните носом, если угодно, но не смейте так себя вести. Если взяли на себя смелость назвать меня другом, если взяли с меня слово назвать другом вас — не смейте так себя вести. Или заберите свои слова обратно. Впервые он ушел не прощаясь. Не спотыкаясь о формальности и скороговорки, надиктованные этикетом. Просто поднялся на ноги и ушел, оставив после себя только сигарету, которую так и не подкурил, а между фразами — выронил на мокрую брусчатку.