Письма к другу Тео

Свою сигарету профессор Андерсон затушил о чугунную раму скамейки в тот же момент, когда Тео повернулся к нему спиной. В прямом смысле — уходя в сторону кампуса, ещё заметно прихрамывая, метафорически — отстраняясь от него и всех тех чувств, что сам Адам не мог разобрать в себе. Получив то, чего был лишен так долго, Андерсон превратился в эгоистичного собственника, ревнивца, но презирал названную Ницше любовью жажду обладать, которая тенью преследовала его, не давая уснуть, как свойственно людям презирать свою главную слабость. На границе ночи и утра, когда небо только серело, но ещё не окрасилось яркой полоской восхода, профессору Андерсону все же удалось увидеть сон. Больше похожий на бред в горячке, он показывал Адаму все его желания будто наяву, давая почувствовать каждое прикосновение и дыхание на коже, отчего профессор проснулся с испариной на лбу и мокрыми ладонями, с глубокими следами ногтей на них, а собственное отражение в зеркале показалось ему отвратительным. Все же температура — успокаивал себя Адам, когда за завтраком закашлялся и долго не мог остановиться, а спину под плотной тканью пиджака пробирал то жар, то холод. — Ожидаемо после ночной прогулки в одном халате, — передавая ему очередную бумажную салфетку со своего края стола, мистер Смит не делал вид, что обижен их вчерашним разговором, но все же каким-то холодком от него тянуло, как если бы профессор Андерсон сидел на сквозняке. — Крайне непредусмотрительно, Адам, — поддержал коллегу мистер Дарси, когда Андерсону пришлось прятать раскрасневшийся нос в платок. Непредусмотрительным было устраивать глупую сцену с сигаретой и всеми колкими фразами, что лишь на малую долю показывали те шипы, которыми Адама протыкало изнутри. Вот что было непозволительным, но он решил не тешить самолюбие Смита, когда-нибудь признав его правоту. Среда могла бы быть хорошим днем, но не стала — по вине самого же профессора Андерсона, который половину семинара пытался привлечь внимание Хатчкрафта спорными вопросами, а другую — просто стоял у кафедры, сложив руки на груди и наблюдая за движением чужого карандаша по бумаге. Тео прикрывал тетрадь рукой, и рассмотреть, что там — рисунок или текст — было невозможно, хоть Адам и пытался, несколько раз проходя мимо. Он надеялся увидеть в Тео эмоцию, будь то прощение или очередной упрёк, но тот молчал, опуская голову к столу и задумчиво поглаживая висок кончиком пальца, и это было в разы хуже полных обиды глаз: если злость можно усмирить нежностью, извинение заслужить поступком, то что делать с безразличием — профессор Андерсон не знал. — К понедельнику читаем «Об истине и лжи во вненравственном смысле», — захлопнув тетрадь с планом лекций, Адам стал складывать канцелярию в портфель раньше, чем его студенты закончили записывать задание. — Всем хорошей недели. Невоодушевленные таким пожеланием в очередной дождливый день, студенты нехотя отвечали что-то в ответ и не слишком торопились покидать аудиторию. Все, кроме одного, они были заняты ленивыми разговорами, и только Хатчкрафт забрасывал вещи в сумку небрежно и суетливо, делая первый шаг к двери еще до того, как успел щелкнуть металлической застежкой. — Убегать нужно так, чтобы не оставалось следов, Хатчкрафт! — Бэрримор одной небрежно брошенной в спину фразой заставил Тео обернуться. — Гюго! В руке у него был желтый лист бумаги, похожий на десяток тех, которые попадают под грифель карандаша, и он размахивал им, как постыдной уликой. — Мистер Бэрримор, прошу оставить уготовленное вами представление за дверью моей аудитории, — профессор Андерсон говорил тихо, тщательно пропуская сквозь зубы каждый звук, чтобы не позволить проскользнуть лишним эмоциям. — Гюго, сэр! — с ухмылкой парировал студент и присел на край парты, вальяжно разводя колени. — Удивительно слышать из ваших уст, Гарольд, —пальцы Адама дрогнули, щелкая застежкой портфеля, выместив в этой секундной слабости медленно вздымающуюся тревогу. — Я полон сюрпризов, профессор! — не унимался Бэрримор под аккомпанемент одобрительных смешков. — Не хочешь забрать с собой свой мусор, Хатчкрафт? Или там, откуда ты родом, обычное дело гадить там, где только что сидел? — Мистер Бэрримор! — профессор физически ощущал потребность вмешаться, но неожиданно его авторитет стал таким незначительным и крохотным, что его не услышали, даже когда он повысил голос. — За дверь! — Я только хотел преподать мистеру Хатчкрафту урок хороших манер, сэр, — Гарольд соскочил с парты и, прихватив сумку, двинулся к выходу в окружении своей свиты. — Кто бы преподал его вам, Гарольд, — профессорский этикет подсказывал, что ему лучше уйти прям сейчас, протиснуться в дверь, где толпились студенты, и оставить эту ситуацию исключительно юношам, но необъяснимое чувство тревоги росло и уплотнялось, грузом ложась на плечи. — Что там, м? — Бэрримор будто вовсе не замечал присутствия рядом Андерсона, и, поравнявшись с так и застывшим на месте Хатчкрафтом, он махнул своей находкой перед его лицом. — Не брезгуешь поднимать за мной мусор? Или этому тебя учил твой папаша? — Тео не шелохнулся, но встретился взглядом с одногруппником, кажется, тоже забывая о том, где они находятся и кто остается молчаливым свидетелем. Любое слово в защиту или оправдание, слово осуждения или призыв к порядку — сыграли бы против Хатчкрафта. Что бы Адам сейчас ни предпринял, он бы навредил, и это осознание собственного бессилия только умножало самоощущение ничтожности. Кто он и чего стоит, если в своей аудитории не может прекратить сцену, уязвляющую честь человека, который ему небезразличен? — Если я захочу, ты проглотишь его, — приблизившись к лицу Хатчкрафта вплотную, Гарольд осознанно избавил Андерсона от возможности слышать их диалог. — Проглотишь каждое слово и запьешь кровавыми соплями, понял? И тебе никто не поможет. Ни этот старый дурак Генри Смит, ни твой ненаглядный профессор Андерсон. Что смотришь так? Думал, кто-нибудь поверит в то, что ты попал сюда за свои оригинальные мысли и всю такую «особенность»? Свита, удачно закрывающая каждый взгляд и слово своими спинами, смыкала круг уже, практически отрезая все пути к отступлению и вжимая Хатчкрафта спиной в дверной косяк. Языком ощущений этот момент длился достаточно долго для того, чтобы или сбежать, или наконец-то вмешаться, но стрелками часов — прошло меньше минуты. — Знаешь, мне даже интересно, через сколько рук ты прошел прежде, чем удостоился чести носить имя студента, — Бэрримор рассмеялся в побелевшее от злости лицо и демонстративно скомкал черновик, роняя тот себе под ноги. — Убирай за собой, клоун. Что было на исчерканном грифелем листе — вряд ли кто-то знал, но Тео резко потянулся за ним, чтобы поднять, но не успел даже наклониться, напарываясь на жесткую ладонь Гарольда, которая мертвой хваткой вцепилась ему в грудки, а горячий шепот обжег ухо. — Тебе, наверное, не привыкать, да? Расскажешь, как твоему профессору больше всего нравится, а? Держу пари, ты, как послушный мальчик, каждый вечер радуешь его глубокой глоткой, заглядывая на чашку чая... Невозможно даже предположить, какой была бы реакция самого профессора, появись у него возможно услышать хотя бы обрывки обидных, провокационных и откровенно унизительных слов, но реакция Тео не заставила себя ждать. Воспользовавшись тем, что Бэрримор купался в смешках своих дружков, Хатчкрафт резко выровнялся и без предупреждения и каких-либо лишних движений ударил сначала по челюсти, а после, не давая опомниться — под дых, врезаясь всем своим весом в грудь, не отталкивая от себя, но, напротив, не позволяя отстраниться, сплетаясь руками и наполняя каждый миллиметр дистанции возможностью нанести очередной удар. Он знал, что у него не так уж много времени, чтобы на него накинулись в ответ, возвращая каждый удар минимум в пять раз больше, одновременно по ребрам и особенно больно по лицу, окончательно захлопывая ловушку и смыкая плотный круг вокруг одного. Закрывая лицо, силясь отвернуться, Хатчкрафт не сразу понял, что одним движением совершил ошибку и, пытаясь защититься, подарил возможность нанести удар даже толком не пачкая руки. Он не знал наверняка, чья это была рука, чьи пальцы впились в волосы, а через секунду — резкий и болезненный удар пробил голову едва ли не насквозь: ото лба до макушки, и картинка перед глазами поплыла, пол опасно пошатнулся под ногами, а что-то горячее и липкое залило лицо, моментально попадая в рот, стекая струйками по шее под желтоватый воротник и безнадежно пачкая рубашку. Испуганные крики и топот, суета и паника ударили под колени, и Тео медленно опустился на пол, придерживаясь разве что за злосчастный косяк двери, который, иронично, искалечив, сейчас был единственной его опорой. Всего два удара — первый Хатчкрафта и мгновенный ответный — не больше нескольких секунд на оба, и профессор Андерсон не успел бы даже спуститься с кафедры, чтобы разогнать тесную толпу студентов и помочь избежать того, что теперь неизбежно сочилось из разбитой брови. По злой иронии, почти симметрично тому синяку, что сошёл с лица Тео за последнюю неделю. — Господи, Тео! — бросив на стол портфель, ручку которого он бестолково сжимал, Адам поспешил к Хатчкрафту и, опустившись перед ним на колени, отнял испачканную кровью руку от лица. От силы удара губы Тео побледнели, а бровь наоборот наливалась кровью, распухая вокруг глубокой ссадины. Он пытался подставить тыльную сторону ладони, инстинктивно закрывая рассечение, когда его холодную руку перехватили в контрасте обжигающие Андерсона. Сжимая пальцы вокруг запястья и почти беззвучно шевеля губами, тот считал его пульс и то и дело сбивался, не успевая следить за ударами под тонкой кожей и секундной стрелкой наручных часов, но ещё и подавляя вялое сопротивление. — Сэр, я... — Если скажете, что вы в порядке, я вам добавлю, — в очередной раз потеряв счёт на втором десятке, профессор Андерсон оставил эту затею: если храбрится, то наверняка в сознании и относительно здравом уме. И если Хатчкрафта, кажется, волновала только уязвимая слабость перед преподавателем, то Адам очень быстро, всего в несколько шагов выстроил всю цепочку последствий. Для всех: для него самого как для профессора, в присутствии которого студенты устроили драку, для Бэрримора и компании, и главное — для Тео. Себя он оправдает, с папочкой Бэрримора тому вообще можно не волноваться ни о чем в этой жизни, а Хатчкрафт рисковал получить билет до Ричмонда за счёт университета, если кто-то будет слишком много болтать в коридоре о своих подвигах, разрушая только что выстроенную в голове Адама историю о том, как неудачно у Тео закружилась голова. Недосып, атмосферное давление и фаза луны — подойдёт что угодно, если первым послушают слова профессора. — Вам нужно в медицинский кабинет, — поначалу Андерсон только хмурился, пытаясь рассмотреть под текущей непрерывным потоком кровью истинный размер раны, но безуспешно, потому, не боясь испачкать белые манжеты, сам вытирал лицо Тео, по-прежнему крепко держа за руку. Конечно, тот пытался вырваться. Качал наверняка кружащейся головой из стороны в сторону, прокатываясь затылком по дверному косяку, когда уворачивался от прикосновений, дёргал локтем, чтобы высвободить руку. До последнего не принимающий свою слабость, он одновременно и пугал, и восхищал Адама, который частью мыслей уже был в кабинете декана с объяснительной запиской в том случае, если случившееся во всех красках станет достоянием общественности. — Профессор Андерсон, а почему... Матерь божья! — Дарси замер перед дверью, не сразу замечая Тео, но успев наслушаться возбужденного шепота проходящих мимо по коридору студентов. — Это как... — Всё потом, Уильям, — Адам был рад видеть его, пожалуй, как никогда прежде, потому быстро поднялся на ноги, напоследок сжав ладонь Хатчкрафта крепче и бережно убрав с лица прядь волос. — Можете побыть с мистером Хатчкрафтом? Я схожу за врачом, мне кажется, здесь нужны швы... — А для меня — стаканчик бренди, — Дарси болезненно морщился, поглядывая на перепачканное лицо только исподтишка, очевидно, что опасаясь если не крови, то последствий всего этого. — Адам, вы мне расскажете, что произошло? Я слышал, как Бэрримор... — Все потом! — выбегая из аудитории, Адам хотел расслышать вспять начало фразы, которую едва ли начал Дарси. Стало быть, Бэрримор уже успел что-то рассказать? Насколько глупо считать совпадением упоминание имени Гарольда меньше, чем через минуту после того, как он едва ли не лишил Тео чувств? И всё-таки, утверждать однозначно, что его рука толкнула Хатчкрафта лицом в дверной косяк, профессор не мог. Свита Бэрримора идеально выполнила отведенную ей роль, загоняя жертву в угол, отрезая пути к отступлению и лишая всяких свидетелей возможности увидеть все. Больничное крыло, благо, было недалеко. Минуя несколько лестничных пролетов, Адам практически бежал по коридору, отчего студенты с любопытством и непониманием оборачивались ему вслед. Такое нежелательное внимание липло к затылку и спине, грязными следами оставалось везде, где ступала нога. Уже на обратном пути в аудиторию профессор рассмотрел, что эти самые следы были не только саднящим внутри чувством, но и жестокой реальностью, в которой он, очевидно, испачкав подошву, оставил несколько отпечатков на холодном камне. Спешащие вслед за ним врач и медсестра не оставляли попыток узнать как можно больше о случившемся, но Адам делал вид, что собственное дыхание заглушает их голоса. Поверят ли опытные медики в его сказки? Не распознают ли ложь, когда увидят Тео своими глазами? А самое главное, успел ли Бэрримор и компания уже раззвонить о неудобной правде во всеуслышание? — Он здесь! — первым забегая в аудиторию, Адам получил еще один ощутимый удар по дых. — Уильям, что... — Адам, я ничем не смог помочь! Он просто... — Дарси взволнованно сплетал пальцы у груди, пятился и виновато отводил взгляд, пока врач и медсестра кружили вокруг лежащего на полу без чувств Хатчкрафта. — Он попросился лечь, сказал, что в порядке и... — Что с ним? — не слыша оправданий коллеги и не в состоянии задавить в себе выжигающую все живое злость, Андерсон суетился вокруг, не оставляя попыток увидеть за спинами медиков хоть что-то, но Тео представлял собой не более, чем окровавленную тряпичную куклу. — Почему он не приходит в себя?.. Мистер Коллинз! — Пульс нитевидный, — почти неслышно откомментировала медсестра и, заручившись коротким кивком врача, убежала. — Что... Куда... — Адам сам балансировал на слишком тонкой грани, пошатываясь от каждого неосторожного вдоха и ощущая, как пол под ногами становится мягче. — Удар неудачно пришелся в лобную долю, — мистер Коллинз достал из своего медицинского чемоданчика бутыль нашатырного спирта и ватный тампон. — Нужно перенести его в больничное крыло и зашить рану. — Я... Нужна какая-нибудь помощь? Хоть что-нибудь? — профессор заламывал пальцы, неспособный мириться со своим бессилием в такой момент. — Да, возьмите его за руку на два пальца ниже запястья и считайте пульс, — доктор Коллинз уже водил вымоченным в спирте тампоном возле лица Тео, но тот по-прежнему оставался без сознания. — И подложите ему что-нибудь под голову. Подойдет свернутый пиджак или... Андерсон не заставил себя ждать. Стягивая пиджак, он быстро свернул его в валик, но в момент, когда опустился на колени и готов был выполнить инструкцию доктора, замешкался. Красивое, удивительное лицо, сейчас на глазах преображалось: тонкие черты округлялись, наливались пестрыми красками, ложились тенями на скулы, пока всегда алые четкие губы бледнели, приобретая в контурах синеватый оттенок. — ...Адам, осторожно приподнимите голову, придерживая под затылок, и подложите валик, — ровным тоном проинструктировал мистер Коллинз, возвращая Адама в реальность, где его руки были в крови и предательски дрожали, неспособные справиться с такой элементарной задачей. — Адам, не бойтесь, вы не сделаете хуже. Уильям, вы все еще здесь? Попросите кого-нибудь из студентов помочь нам с носилками, Эвелин вернется с ними с минуты на минуту. Адам, вы нащупали пульс? Профессор Андерсон только бездумно кивал, стараясь успевать за всеми указаниями врача: подложить, приподнять, сжать запястье и попытаться отсчитать удары сердца по стенкам синеватой вены. Мистер Дарси быстро выловил в коридоре каких-то двух крепких мальчишек, судя по перепуганному виду и отсутствию усмешек, — первокурсников, и те, на счёт три подняв носилки, поспешили в сторону больничного крыла. Следом быстрым шагом шёл доктор Коллинз и медсестра, которая теперь вместо Адама держала Тео за руку, пока сам Андерсон остался стоять в дверях кабинета, на пару с Уильямом провожая всю процессию взглядом. — Ну и дела, — шумно выдохнул профессор Дарси, как только те скрылись из виду за поворотом коридора, и обернулся к коллеге. — Так что у вас произошло, вы мне объясните? — Да... — Адам хотел было соврать о дверном косяке и отмахнуться от неудобной правды, но имел неосторожность опустить взгляд на пол аудитории. Пока его главной задачей было оказать посильную помощь Тео и не упускать из виду его бледное лицо, он не обращал внимание на пугающие разводы крови на блестящем паркете аудитории, но теперь к горлу подступал тошнотворный ком, а обоняние, казалось, чутко улавливало металлический запах, оставляя тот на кончике языка и сухих губах. — Что-то не поделили с Бэрримором, — сглотнув, профессор Андерсон все же сказал правду, без деталей, о которых мог только подозревать, но хотя бы её очевидную часть. Все равно Дарси узнает, что дело не в неосторожности и не во внезапном приступе головокружения у юного парня, который ещё вчера отыграл футбольный матч. В каких красках будет эта подача — тот еще вопрос, ответ на который Адаму не хотелось бы знать, потому он и выбрал меньшее из зол, при котором он первым выскажет свою версию событий. — Каков негодяй! — Уильям сердито сводил брови и качал головой. — Подумать только, такая интеллигентная семья... Профессор Андерсон как в тумане забирал из аудитории свой портфель, у самых дверей замечая, что вещи Тео так и остались разбросанными под стенкой, и забрал их, все перепачканные, с собой. Искал уборщицу, чтобы скорее отмыть уже покрывающийся багровыми корочками пол, и соглашался с Дарси, что после такого дня им просто необходимо пропустить по стаканчику за здоровье мистера Хатчкрафта. Это Адам и сделал, как только закрыл за собой дверь спальни. Пиджак Тео, который доктор снял, чтобы прощупать пульс уже на шее, он занёс в прачечную, но портфель — совсем потертый по сравнению с его блестящим серебряными застежками — теперь стоял возле стены, напоминая о Хатчкрафте при каждом случайном взгляде в его сторону. Пожалуй, было бы правильным сходить в медицинский кабинет, узнать, пришёл ли Тео в себя, но вместо этого Андерсон оттирал манжеты испорченной рубашки, с которой вместе с ледяной водой и мыльной пеной стекали ржавые капли крови. Той крови, которой могло бы не быть, если бы ему хватило решительности вмешаться. Но то, что сделал Бэрримор, казалось неизбежным. Не в классе, так в коридоре кампуса или темном закоулке парка, но тот рано или поздно осуществил задуманное: Хатчкрафт был слишком дерзким и слишком никем, чтобы избалованные мальчики полюбили его. Все-таки собравшись с мыслями и сменив костюм на тёплый свитер, уже в сумерках Адам переступил порог больничного крыла. Там было темно и тихо, пахло спиртом и стерильными бинтами — обычный запах больницы, который будет преследовать каждого, кто пробудет здесь хотя бы несколько минут. — Профессор Андерсон? — Эвелин выглянула из кабинета, где при свете лампы заполняла какие-то формуляры. — Вам нездоровится? — Всё в порядке, — вылечив подступающую простуду стаканом виски, он улыбнулся ей, отвечая положенным месту шепотом. — Как мистер Хатчкрафт? — Я думаю, он уже спит, — нахмурившись, она посмотрела в сторону одной из закрытых ширм, тем самым подсказывая, где именно можно найти Тео. — Мы наложили ему семь швов на бровь, но доктор Коллинз во время осмотра нашёл ещё и растяжение ахиллового сухожилия, потому положил повязку и туда... Вы что-то хотели? — Да, могу я... — Адам жестами закончил фразу, указывая на ширму. — Да, конечно, проходите... — не совсем уверенно протянула девушка, но, обменявшись кивками с профессором, вернулась к своим бумагам. Андерсон старался ступать неслышно, не потревожить покой стуком каблуков по плитке. Если Тео спит — так даже лучше, он просто посмотрит, что тот уже в порядке, и уйдёт, не донимая своим присутствием, не вынуждая к разговору. Двумя пальцами отодвинув ширму, он взглянул на узкую кровать, на которой, заботливо укрытый одеялом, спал Хатчкрафт. Он был отвернут от неяркой лампы на тумбочке, заставленной бутылочками и бумажными пачками таблеток, но даже так можно было рассмотреть тёмное пятно, что расползалось по половине его лица, там, где острый угол дверного косяка рассек бровь, чудом не затронув сам глаз. Убедившись, что кроме них здесь никого нет, а Эвелин шуршит бумагами за полуприкрытой дверью, Адам присел на стул у кровати, складывая руки на коленях и не зная, куда деть себя от обжигающего чувства вины. Если бы не он со своей дружбой, которой просто не суждено случиться в этих стенах, Тео жил бы спокойной жизнью, пропадал в библиотеке и на студенческих шабашах, рано или поздно найдя друзей в подходящем кругу ровесников. Если бы не он, о Хатчкрафте не перешептывались в коридоре, едва завидев издалека, и просто облили бы ледяной водой вместо того, чтобы жестоко издеваться, загнав по пояс в озеро поздно ночью. Сам того не заметив, профессор Андерсон положил ладонь поверх одеяла, в нескольких сантиметрах от рук Тео, сложенных на груди, приподнимающейся в такт глубокому дыханию. Он смотрел на его длинные пальцы, которые так ловко справляются с крохотной серьгой и умеют нежно касаться, сжимая плечи в объятиях, и в один момент не смог противиться желанию дотронуться до тонкого мизинца своим. Веки Хатчкрафта, синеватые и будто полупрозрачные, задрожали, щекоча ресницами щеки, но сам он ещё, кажется, спал, только беспокойно одернул руку. — Извините, у меня... — заметив, что Тео едва приоткрыл глаза, профессор Андерсон пропустил удар сердца. — У меня холодные руки... — Это... Ничего, — каким бы искренним ни казался его слабый голос, пальцы, поджатые ближе к груди, избегая прикосновения — шептали об обратном. — Тео, я... — Адам понимал, что вряд ли у Хатчкрафта станет сил и желания слушать его, он ведь не лишился памяти, но крови: он помнил, кто остался молчаливым наблюдателем, когда скорый итог был так очевиден, и наверняка осуждал его. — Я хотел... — Вам не нужно было приходить, — перебивая его почти неслышно, Тео повернул голову, вместе с тем отворачиваясь и от света прикроватной лампы, и от взгляда голубых глаз. Ровно столько же боли и обиды было в его голосе — впитал в себя сам Андерсон. Ему не нужно было кричать на ухо, чтобы дать понять — он предал его, оставляя один на один не с Бэрримором, нет, лицом к лицу с несправедливостью, причиной которой, иронично, но ведь был сам Адам. И от нескольких слов профессору вдруг стало так зябко внутри и противно от самого себя, что он не посмел более касаться Тео даже взглядом, роняя тот, помутившийся соленой влагой, на пол и сцепив беспокойные пальцы между собой. — Тео, пожалуйста, позвольте мне... — не чувствуя в себе смелости, Андерсон жмурился и со скрипом соскребал силы с треснувших под давлением чувств ребер. — Вам не нужно было приходить сюда, сэр, — перебивая, Хатчкрафт будто не хотел слышать не только извинения или оправдания, но сам голос, ставший ему, очевидно, противным. — Пожалуйста, уход... — Нет, Тео, не гоните меня, — пальцы, до этого момента заламывающие друг друга, дернулись к чужой бледной ладони, но так и не задели ее, вновь боязливо отнятые и схваченные в капкан другой руки. — Пожалуйста, позвольте... — Вы правда не понимаете? Шорох подушки заставил Адама поднять взгляд, и через мгновение он уже пожалел об этом: Хатчкрафт смотрел на него единственным уцелевшим глазом, кривил безупречно красивые губы в самой горькой из возможных усмешек и будто силился сдержать сочащуюся отовсюду ненависть. — Тео, послушайте, я понимаю, что виноват и мне нет оправдания, но... — профессор начал говорить быстро и сбито, как если бы через секунду у него уже не было бы этой возможности. — Нет, я не хочу... — он резко мотнул головой и болезненно зажмурился, вжимаясь затылком в подушку. — Не... — Пожалуйста... — холодные пальцы все-таки вцепились в мелко подрагивающую ладонь, и Адам подался вперед, сдвигаясь на самый край стула. — Пожалуйста, не прогоняйте... — Нет, я не... — не вырывая руку, но сжимая в ответ крепче, чем когда-либо, Тео поймал взгляд и больше не смог спрятать его за густыми ресницами. — Тео... — Андерсон умолял, проглатывая постыдно влажный вдох. — Выслушайте... — Я не позволю втянуть вас во все это! Прикрикивая не более, чем хриплым шепотом, Хатчкрафт рывком вскочил на кровати, но быстро потерял равновесие, падая вперед, но соприкасаясь не с больничной койкой, а с мужским плечом, чтобы от него же оттолкнуться, но не отнять руку от мягкой шерсти свитера, сминая ту, как если бы хотел выместить на ней все скомканные внутри чувства. — Во все... Что? — Адам пропустил удар сердца, встречаясь с изуродованным по его вине лицом там близко. — Тео… — Я не позволю, чтобы ваше имя смешали с грязью. Не позволю, чтобы высмеивали за спиной, чтобы шептались, чтобы говорили, что вы... Что мы... — Тео больше не сдерживал дрожи ни в руках, ни в голосе, медленно отстраняясь и избегая прикосновений профессора, как если бы они обжигали его. — Вы не заслуживаете всего этого, сэр. Не заслуживаете утонуть вместе со мной в этой грязи. — О какой грязи вы говорите, Тео, прошу... — не желая принимать, что у них одни мысли на двоих, профессор Андерсон сжимал пальцы поверх его укрытого пуховым одеялом бедра, пытаясь удержать ближе ещё хотя бы на несколько секунд. — Вы не слышали? — он пятился спиной к подушке, сбрасывая его руку, неглубоко, часто дыша и сухо сглатывая подступающее к кадыку удушье от всего того, что не мог сказать. — Вы не хотели слышать? Или вы правда не понимаете? — Я не... — Не я один думал, что вам от меня нужно что-то большее, чем дружба, сэр, — он перебил так тихо, едва слышно, но его слушали, сжимая губы и собственные пальцы. — Я знаю, как все происходит, и вы... Вы тоже все знаете. Потому, прошу, не появляйтесь больше. Не подходите ко мне, не оставляйте записок, не делитесь книгами... — Тео, но как же... — Адам бестолково ловил воздух приоткрытыми губами, не подбирая слов. — Я же должен вас защитить, вы... — Не должны, — устало прикрыв глаза, один из которых едва мог увидеть свет, Хатчкрафт лёг и натянул одеяло до подбородка, снова вырывая то из рук профессора. — Вы должны уйти и послушать меня, если все ваши слова о дружбе были хоть на долю искренними. — Да, — промолчав слишком долго, Адам кивнул и поднялся на ноги, больше не находя решимости возразить. — Да, Тео... Были. Не попрощавшись ни с ним, ни с выглянувшей из кабинета Эвелин, Андерсон быстрым шагом возвращался в спальню, где только глухие стены будут свидетелями его бессильной злости и презрения к себе. Оказывается, стыдным было не признать свои чувства, стыдно — дать другому веру в себя, а потом разрушить её собственными руками, как разрушил уважение, перспективы, жизнь. Стыдно — сдаться власти общественного мнения, но Тео знал, когда просил об этом, что он просто не сможет отказать, пытаясь сохранить хоть каплю уважения и надежду на шанс, что однажды с ним заговорят снова. Закрывая выжженные солью глаза, профессор Андерсон думал, что страшнее этого ему ничего больше не пережить, но наутро, по пути в аудиторию, дорогу преградил мистер Дарси, с самым серьёзным видом хмурясь и оглядываясь по сторонам. — Декан хочет вас видеть, Адам, — в ответ на вопросительно приподнятые брови, единственную реакцию, которую смог выдать Андерсон, он зашептал ему почти на ухо. — Прямо сейчас. Мы говорили вчера... — Вы говорили с деканом? — новость была плохой, но не неожиданной, потому и почву из-под ног не выбила — только жалкую ухмылку на помятом бессонницей лице. — Сразу после того, как распрощался с вами, — Дарси кивнул, кажется, по его взгляду понимая, что Адам не одобряет это решение. — Послушайте, я должен был восстановить справедливость! Никто не может просто... Напасть на студента только потому, что тот ему чем-то не нравится! — О, вы ошибаетесь, — покачав головой, профессор Андерсон взглянул на часы — без пяти минут начало лекции. — Сообщите первому курсу, что я задержусь? — Конечно, Адам. Поговорим позже, — кивнув, Уильям вместо него вошел в аудиторию, ещё вчера залитую кровью и нашатырным спиртом, а сам Андерсон свернул в сторону деканата. Благими намерениями Дарси выстелена дорога в ад, на деле — неприглядным и затертым серым камнем, который только перед письменным столом декана Филдса сменялся дорогим персидским ковром. В этот стык упирались носки туфель профессора Андерсона, когда тот, вежливо пожелав доброго дня, постарался изобразить на лице выражение сдержанного интереса. — Вы хотели поговорить со мной, сэр? — Естественно, профессор Андерсон, — Филдс был неприкрыто зол и смотрел на преподавателя так, будто тот был никем на фоне богато украшенного картинами кабинета. — На ваших глазах подрались студенты, а вы не посчитали нужным уведомить! — Ударили, — негромко поправил Адам, поджимая губы. — Мистер Бэрримор ударил мистера Хатчкрафта лицом о... — О дверь, верно, — согласился декан, демонстрируя осведомленность во многих деталях. — Ещё раз, мистер Андерсон. Бэрримор ударил Хатчкрафта, так? — Так, сэр. Я это видел. — Я не спрашиваю, почему вы не вмешались в драку — это уже дело другое, но вы, — Филдс подчеркнул это, ткнув в Адама пальцем. — Вы правда считаете, что Бэрримор был зачинщиком? Бэрримор, мистер Андерсон, чья семья всегда была исключительно добра к нашему университету, а отец — уважаемый член попечительского совета Кембриджа... Профессор Андерсон давно понял, к чему ведёт декан. Почему позволяет тыкать в него пальцем, как в провинившегося мальчишку, почему задаёт эти вопросы, почему его тон убеждает Адама в абсурдности его утверждений. Филдс сказал все, что было нужно: семья мистера Бэрримора исключительно добра к университету. — ...И он полез с кулаками на мистера Хатчкрафта? Юношу, который без году неделю у нас, за которого только ручался покойный профессор Шмидт, а сам господин Хатчкрафт ни пенни... — Я говорю только то, что я видел, — внутри себя принимая неизбежное поражение, Андерсон только крепче сжал спрятанные за спиной кулаки. — Да, конечно, — декан поправил очки на носу и, показательно перекладывая стопку бумаги перед собой, начал доставать из неё отдельные исписанные листки. — Вот мистер Теннант видел, как Хатчкрафт, оскорбив Бэрримора, наносит ему удар по лицу. А мистер Ллойд подтверждает, что Хатчкрафт долгое время искал повод для конфликта с мистером Бэрримором. Об этом же в объяснительной записке говорит и... — Это неправда, — отступая на шаг назад от стола, профессор Андерсон отрицательно качал головой. — Это все наглая... — А правда в том, мистер Андерсон, что вы настолько увлеклись преинтереснейшей дружбой с мистером Хатчкрафтом, что потеряли свою преподавательскую непредвзятость! — не стерпев возражений, декан Филдс хлопнул ладонью по столешнице, и несколько листков, которые он только что тыкал в лицо Адаму, разлетелись в стороны. — Это все... — Это все — повод для вашего отстранения от преподавания и отчисления господина Хатчкрафта... Господь помилуй, да какой он вообще господин? Я принял его из жалости, из уважения к давнему другу... — оттолкнув от себя оставшиеся бумажки, Филдс поднялся на ноги и теперь мерил шагами периметр ковра. — А он... — Сэр, послушайте, — Андерсон пытался звучать уверенно и трезво, ничем не выдавая свою тревогу. — Да, я согласен, что мистер Хатчкрафт еще не влился в коллектив... — Ещё бы! — Но! Но у него великолепные успехи, — он говорил все быстрее, пользуясь тем, что его наконец не затыкают. — И не только по моему предмету, он отлично справляется и с другими занятиями, талантлив в фотографии, очень приличный нападающий для нашей сборной по футболу... — Я знаю о великолепных успехах мистер Хатчкрафта, Адам, — декан поднял вверх раскрытую ладонь, останавливая поток фраз. — Я видел его аттестат, подписывая документы о зачислении на курс, но, послушайте, когда он ставит под угрозу благосостояние целого университета... — Уверен, подобного больше не повторится, сэр, — обещая только ради того, чтобы обещать, Адам говорил все увереннее, с каждым словом набирая в грудь больше воздуха. — Мистер Хатчкрафт все понял, и более... Я могу за него ручаться, что больше проблем он не доставит. — Ему крупно повезло, что у мистера Бэрримора едва заметная ссадина, — возвращаясь к своей главной заботе, Филдс тяжело упал в кожаное кресло. — И я не стану от своего лица настаивать на исключении, если мистер Бэрримор проявит благосклонность, но... Но и вы должны объясниться. Взгляд серых глаз вдруг стал совсем пронзительным, даже сквозь стекла очков пробирая профессора Андерсона неприятными мурашками под воротом рубашки. — Имею ли я право игнорировать те слухи, что бродят вокруг вашего приятельства с мистером Хатчкрафтом? — Абсолютно, сэр, — до боли в горле врал Адам и принимал самую очевидную, но оттого не менее горькую правду: любой грязный слух способен разрушить даже самые светлые из чувств, а были ли они таковыми на самом деле — кто знает.