Письма к другу Тео

Профессор Генри Смит, уважаемый и всеми любимый преподаватель композиции и художественной фотографии на факультете искусств, был удивительным человеком. Наблюдательный и проницательный, колкий на язык и легкий на подъем — безусловно любимец своих студентов. Те окружали его, как цветы в клумбе, а он взращивал их, напитывая и удобряя всем, что взращивал в самом себе долгие годы обучения, странствий и, конечно, преподавания. И пусть его коллега, профессор Андерсон, позволял себе злиться на прямоту и бескомпромиссность, свой самый нужный стакан бренди всегда делил именно с Генри. Он был старше, был мудрее и, что самое главное, казался Адаму во сто крат смелее его самого. За беззаботной улыбкой на губах мистер Смит прятал миллионы нерассказанных историй, которые в будущем становились почвой для важных уроков, а уже ими он с удовольствием делился со своими близкими друзьями, ни одного из них не оставляя в беде, но и не позволяя умолчать об их ошибках. Однажды профессор Андерсон, глядя другу в глаза, озвучил желание лишить Генри его дара проницательности, но ему только рассмеялись в ответ, уверяя, что даже если он останется глух и слеп, ничто не скроется от его внутреннего взора. Был ли Генри Смит и правда наделен какой-то сверхъестественной силой — не доказанный, но и не оспоренный факт, а вот то, что он был единственным, кто навестил Хатчкрафта в больничном крыле — уже реальность. — Не рады меня видеть, мой мальчик? — наблюдая за тем, как Тео без аппетита вертит в руках апельсин, мистер Смит уже ломал свой на дольки, избавив плод от кожуры. — Видеть — слишком громкое слово в моем положении, не находите? — юноша поднял взгляд, и оба рассмеялись самоироничной шутке: Генри — заразительно и громко, а Тео — улыбаясь чуть шире обычного. — Восхищаюсь вашим чувством юмора, — честно признался Смит, беззаботно жуя апельсин. — И вдохновением шутить, когда... — Когда, выйдя отсюда, я получу билет в один конец за счет университета? — Хатчкрафт почистил только половину своего, откладывая кожуру на прикроватную тумбочку. — С чего вы взяли? — Генри заметно оживился, но интерес к цитрусу не потерял. — Бросьте, — Тео поджал губы в кривой ухмылке. — Я не настолько дурак, чтобы верить в то, что мне спустят с рук драку средь бела дня. Хотя, еще пару недель назад я верил в то, что могу стать кем-то, отучившись в Кембридже и получив престижное образование. Очевидно, что всё-таки дурак. — Тео, мой дорогой, уверяю, вас не исключили! Кроме того, мистер Коллинз оформил вам больничный до конца месяца с правом свободного посещения занятий, — довольный тем, что стал гонцом хороших новостей, профессор бессовестно наслаждался выражением лица студента. — Откуда вы знаете? — правильней было бы задать другой вопрос, и Генри моментально прочел его в чужих мыслях. — Вы хотели спросить, почему декан Филдс не подписал приказ о вашем отчислении? — переиначивая по-своему, он принялся рассуждать, дирижируя долькой апельсина. — Дайте-ка подумать. Вы — несомненно талантливый и перспективный юноша, который просто оказался не в том месте, не в то время и... — Я был зачинщиком драки, сэр, — до брызг сжимая фрукт вместо того, чтобы помалкивать, признался Тео, но его призвали молчать выставленной вперед ладонью. — Ну-ну, мой мальчик, — деликатно перебил профессор. — Во-первых, мы оба знаем, что это не так. — Это так! — струйки сока побежали по обнаженным предплечьям, и Хатчкрафт отвлекся на то, чтобы испортить больничные простыни. — Это так, сэр, я... — Во-вторых, — с ощутимым нажимом продолжил Генри. — Лично я, мистер Дарси и мистер Андерсон поручились за вас на персидском ковре уважаемого декана Филдса, что инцидент — исключительное недоразумение и больше никогда не повторится. — Профессор, сэр... — Тео сдавался, избавляясь от замученного апельсина и убирая его на тумбочку. — А в-третьих, мистер Бэрримор — избалованный мальчишка с отвратительными манерами, и я очень надеюсь, что однажды кто-нибудь, скажем, случайно, подправит его и без того асимметричное личико... — Профессор... — Совершенно случайно! — повторил Смит и закинул в рот очередную дольку, с аппетитом раскусывая до мелких брызг сока на его седой бороде. — Поэтому, возвращаясь к вашему вопросу о том, почему вы все еще здесь и манкируете принесенный мной гостинец, отвечаю... Он взял театральную паузу, промокнул руки и губы бумажной салфеткой и сложил руки на животе, сцепив пальцы между собой. — Вы заслуживаете быть студентом Кембриджа больше, чем половина тех болванов, которых сюда пристроили отцы, — подытожил он с очаровательной улыбкой. — Выше нос, мой милый мальчик, он ведь у вас не сломан? Тео только мотнул головой, пряча смущенную улыбку, и притих, сосредоточенно заламывая пальцы, особенно жестоко обходясь с тонким мизинцем. — Ну вот, мне казалось, новость о том, что вас не отчислили, должна была развеять тучу над вами, но увы, — профессор деликатно, почти нежно подкрадывался к чужой душе, прячущейся за полуприкрытыми веками в печальных глазах. — Или вы хотели вернуться домой? — Нет-нет, — Тео покачал головой, на долю секунды поднял взгляд, но так же быстро вернул его своим ладоням. — Конечно, нет, но... — Но? — Иногда мне кажется, что так было бы лучше, — сглатывая ком, тихо признался Хатчкрафт и обнял себя руками. — Потрудитесь объяснить, юноша? — с притворным возмущением затребовал Смит. — Вы знаете, сэр, — и Тео в этом не сомневался, иначе бы не нашел в себе смелости встретиться взглядом, улыбаясь до того печально, что у Смита неприятно сжалось сердце. — Одно мое присутствие очернило имя человека, который хотел быть мне другом. Заслужил ли он этого? Хатчкрафт только покачал головой и снова отвернулся, не находя смысла в этом разговоре, а профессор Смит улыбнулся каким-то своим мыслям и мягко, вкрадчиво напомнил о себе, едва ли не шепча, как если бы это была какая-то тайна. — Ребенок черной краской чертит круг, смеётся, тешится, глядит в оконце. Вокруг фигуры полосы — следы рук. Ребенок счастлив. Он рисует солнце.

***

— Адам, если вы вдруг решите объявить голодовку, не забудьте предупредить меня об этом! Я немедленно избавлюсь от турецких сладостей, привезенных одним из моих студентов на прошлой неделе, и знаете что? Они идеально сочетаются с ирландским виски! Да простит Аллах мою грешную богохульную душу, — Генри наспех перекрестился и не позволил Андерсону сбежать в свою спальню, подхватывая его, безвольного, под локоть и увлекая в свою. — Расскажете, как прошел ваш день? А я расскажу, как Барнс расколотил новехонькую камеру, споткнувшись о собственную тупость! Не поддаться такому предложению — преступление. Лицо мистера Смита сияло ярче самого счастливого ребёнка, когда он мог вдоволь поизмываться над любимым студентом, и пусть профессор Андерсон уже не помнил, с чего все началось, но каждый раз смеялся до слез в уголках глаз, когда Генри начинал издалека свой рассказ. Они не стали таить друг на друга обиду за тот вечерний разговор, и вместе, наперебой сочиняя красивые обороты, расписывали в служебных записках личные качества мистера Хатчкрафта, которые несомненно были уникальны и очень ценны для университета. Адам делал вид, что не замечает, куда вместо кампуса сворачивает Смит с полным портфелем апельсинов, но не сдержался и все-таки спросил, как дела у Тео. — Я вижу оба его прекрасных глаза, и это отлично, — наливая английский чай в крохотные турецкие чашечки, Генри охотно делился новостями. — А вчера нашего Тео отпустили с Богом, правда, с понедельника он ещё будет на больничном... — Вот как, — понимающе кивнул Адам, больше не чувствуя ни уколов ревности, ни раздражения. Оказавшись на самом краю, где ни шаг вперёд, ни шаг назад не вернёт его к тем минутам, когда Хатчкрафт был ему близок, профессор Андерсон будто прозрел. Жаль только было, что это откровение не нужно никому, кроме него самого и страниц дневника, что становился все больше похож на сборник неотправленных писем. — Точнее, свободное посещение, — сахарными щипчиками перекладывая рахат-лукум из коробки на блюдце, Смит исправил сам себя. — Нужно бы предоставить ему материалы лекций, чтобы не отстал от группы. — Вы передадите? Я сделаю копию к понедельнику, — немного нервничая, как совсем не положено во время субботнего чаепития, Андерсон раскручивал чашку на скользкой поверхности стола. — А занесите сами, — Генри пожал плечами, чуть заметно прикусывая губу и делая вид, что его очень интересует количество сладостей на тарелке. — Если будет свободное время, — он согласился легко, но это не значило ровным счётом ничего, а утром понедельника Смита ждал бы переписанный от руки конспект лекции. — К слову, мне вернули из стирки пиджак мистера Хатчкрафта, и у меня на хранении его портфель... — Вещи надо бы вернуть владельцу, — озадаченно кивая, мистер Смит снова делал то, что у него так хорошо получается. Манипулировал желаниями и соблазнял на их осуществление. Так он подарил Адаму воскресную ночь в Брайтоне, когда синяя птица раскрывала крылья под кончиками его пальцев, но теперь все было иначе. — Генри, мы оба знаем, о чем говорят в коридорах, — профессор Андерсон собрался с мыслями только тогда, когда едва не перелил на колени половину чашечки. — Даже у стен есть уши. — А какое вам дело до того, что говорят и что слушают какие-то там уши? — закончив с лукумом, Смит решил сменить пиджак на шелковую домашнюю рубашку. — Разве то, что говорят — правда? — Нет, — с почти незаметной заминкой ответил Адам. — Разве ваша дружба с мистером Хатчкрафтом делает его худшим студентом, а вас — скверным преподавателем? — Генри сыпал вопросами, будто семенами, что в его планах должны были прорасти в прекрасные цветы. — Или вы втайне желаете друг другу зла? — Вы же знаете, что это не так, — профессор Андерсон улыбался, наблюдая за тем, как его друг разравнивает складки ткани на груди. — Дайте угадаю. Тоже турецкая? — Именно, но вы отвлекаете меня от сути нашего разговора, — наконец довольный собой, мистер Смит присел в кресло напротив стула Адама. — А я всего лишь хочу сказать, что ваша жизнь — дело только вашего ума и совести. За спинами всегда будут говорить не о наших лучших сторонах, Адам. Но это не значит, что их нет. — Верно подмечено, Генри, но... — Но знали бы вы, сколько шепотков я наслушался в своё время! — мистер Смит вдруг рассмеялся, а брови Андерсона непонимающе сошлись к переносице. — О, со мной вечно вертелся какой-нибудь юный талант... — Да что вы? — Адам почесал бороду, удивлённый новыми откровениями. — Абсолютно. А эти мальчишки, избалованные, пошлые... — он брезгливо морщился от каждого нового слова и, казалось, его вот-вот передернет от отвращения. — Хотят видеть то, о чем фантазируют их жадные до похоти сердца долгими одинокими ночами. И, знаете, всегда шепчутся о том, на что решиться не могут сами... Съешьте конфетку. Профессор Андерсон молчал, пытаясь найти верный путь к сути речей мистера Смита, а тот смотрел поверх турецкой чашечки так, будто был уверен, что Адам все понимает. — И все же... — И все же не делите только на белое и чёрное, Адам. Да и если кто-то назовёт ваше белое чёрным, должно ли оно от этого им стать? Профессор Андерсон молчал — вопрос был риторическим и со слишком однозначным ответом в системе координат Генри Смита. — Вот и я так думаю, — найдя согласие в глазах напротив, Смит кивнул и отложил ложечку на блюдце. — Будьте умницей, профессор Андерсон... И все образуется. Я в это верю. Вполне очевидно, что Смит выбрал не ту специальность, когда соглашался писать дипломную, кандидатскую, а после и докторскую диссертацию на тему новейших техник передачи цвета и ощущений в границах художественной композиции. Прозорливый и мудрый друг был удивительно тонким психологом, не иначе, ибо Адам не мог объяснить, почему остаток ночи провел без сна, а с утра уже сидел за переписью текста лекции. Заканчивая со второй частью, профессор был полон решимости навестить Тео не позднее вечера завтрашнего дня, а быть может, лучше наведаться сразу после занятий, чтобы не привлекать лишнего внимания и не смущать юношу поздним визитом. Но идеально продуманным планам не суждено было осуществиться с точностью до малейшей детали просто потому, что Адам предпочел таки насладиться ужином, а не слушать серенады пустого желудка до самого утра. До конца не осознавая, что в нем наконец-то проснулось чувство голода, он долго выбирал между цыпленком и традиционным йоркширским мясным пуддингом, пока выбор за него не сделал мистер Смит, лишив и первого, и второго. — Выглядите воодушевленным, мой дорогой друг, — с лисьим прищуром, заметным только дорогому другу, Генри перекладывал тосты из общего блюда на свою тарелку. — Закончили с переписью лекций? — Да, еще до обеда, — даже не подумав лукавить, кивнул Адам. — Стало быть, на горизонте свободный вечер? — мистер Смит переключился на аппетитного вида куриные биточки. — На горизонте дождевые облака, Генри, — не теряя надежды попробовать хоть что-то за ужином, профессор Андерсон вертел в руках щипчики для блюд. — Отличный повод выпить чаю, не находите? — коллега чопорно заправил салфетку под воротник. — Вам передать заварник? — отвечая вопросом на вопрос, Адам даже не собирался смутиться своей иронии. — Если вас не затруднит, — Генри до того заметно ерзал на своем месте, что, даже не вникая в его витиеватые речи, можно было догадаться, что он либо что-то знает и не хочет рассказывать, либо тянет интригу. — Не затруднит, — профессор Андерсон подписывался на этот спектакль исключительно из эгоистичных побуждений. — А я в долгу не останусь, — мистер Смит вооружился столовыми приборами. — Побойтесь бога, Генри, это всего лишь чай, — он поставил заварник перед другом и задержал взгляд на пуддинге, окончательно решив, что его он не хочет. — А я настаиваю, Адам, — переиначивая по-своему, подхватил ускользающую нить их диалога Генри, и ладони Адама, лежащей на столе, коснулся острый край свернутой вчетверо записки. Ладонь сразу закрыла собой желтоватую бумагу, рефлекторно, оттого резко, а голубые глаза уставились в беззаботно увлеченный трапезой профиль Смита. — Настаиваете? — содержание вопроса было абсолютно неважно, Адам спрашивал о другом, не отводя взгляда. — О, да, — мистер Смит с притворной тоской свел брови у переносицы, но моментально оживился, накалывая кусочек курицы. — Не люблю оставаться в долгу, знаете ли. Пытаться проглотить хоть что-то, когда в кармане смиренно ждала внимания тайная записка — высшей степени мазохизм: Адам рисковал подавиться и задохнуться, так и не узнав её содержания. Поэтому, отделавшись от заботы мистера Дарси ложкой овощного супа, профессор Андерсон сбежал от любопытных глаз, но не нашел компромисс с собственным терпением, удовлетворяя каприз немедленно прочесть то, что было спрятано за ровными сгибами. Воспользовавшись тем, что все были заняты ужином, Адам выбрал самый темный из коридоров, но обязательно возле большого окна, чтобы свет уличных фонарей позволил увидеть каждую букву. Дрожащими руками разворачивая письмо, Андерсон не смел даже надеяться на то, что увидит характерные точки и завитушки, но когда взгляд задел первую строчку — сердце подпрыгнуло к кадыку и рухнуло вниз. «Профессор Андерсон, сэр! Не смею уповать на ваше понимание и прощение, но позвольте мне извиниться за каждое из резких слов, сказанных мною в нашу последнюю встречу. Ведомый исключительно чувством трепетной привязанности к вам, всё, что я хотел — обезопасить вас, избавить от слухов и пустых обвинений. Освободить вас. Вы не заслуживаете быть объектом таких разговоров, а я, очевидно, не заслуживаю быть вашим другом, если дружба со мной ложится тенью на вас и ваше имя. И всё-таки, коротая долгие одинокие дни и ночи в больничном крыле, я как никогда ясно осознал, что не могу отказаться от вас безвозвратно. Прогоняя вас в нашу последнюю встречу, я желал, напротив, обнять вас как никогда крепко. Держать, как никогда близко. Вы можете осуждать меня за мою откровенность, ваше право, но вы заслуживаете знать правду. Я не могу и не хочу отказываться от вас. Если понадобится, стерплю в сто крат больше, отвечу — перед каждым, кто осмелится очернить ваше имя в моем присутствии. Но это всё обо мне. А я хочу спросить вас: хотите ли вы снова стать мне другом, или же предпочтете забыть все, что нас связывало, и разом лишить злые языки грязных сплетен? Прошу вас не принимать поспешных решений, не смею настаивать даже на ответе. Искренне ваш, Т. Х.» Щурясь в тусклом свете, только бы рассмотреть, вычитать каждую тонкую линию и аккуратную завитушку, профессор Андерсон раз за разом перечитывал записку: то начало, то конец с трогательным «искренне ваш», то отдельные абзацы, которые взгляд помимо воли выхватывал из текста. Он не верил, но летящий почерк не мог лгать: ещё недавно рука Хатчкрафта скользила по листу, выводя чернилами признания, которые мог доверить только листу бумаги и мистеру Смиту, не находя возможности произнести вслух. А мистер Смит — старый лис, который успевал лечить обоих, ненавязчиво возникая то тут, то там, наверняка посмеивался над ними, имея заслуженное возрастом и опытом право на это. На ужин Адам уже не вернулся — спешил в спальню, за письменный стол, где среди ещё не сшитых страниц лекции отыскал чистый лист. Боясь потерять хоть слово из тех, что сами сложились в его голове в, хотелось верить, достойный ответ, он быстро писал, стараясь не оставить клякс, пока перед ним не оказалось целое письмо вместо короткой записки. «Мой дорогой Т., Моих слов не хватит, чтобы описать, как я был удивлён и рад получить от вас весточку. Приношу извинения за то, что не навестил вас в больничном крыле; тем не менее, мистер Смит держал меня в курсе вашего состояния здоровья. Теперь о нас. Я выбрал принять нашу разлуку как нечто необходимое, пусть и не желал этого ни сердцем, ни умом. Не желаю и сейчас, потому мысленно крепко сжимаю вашу протянутую руку, благодарный за смелость и вашу высокую оценку нашей дружбы. Думая обо всем не менее бессонными и одинокими ночами, чем ваши, я пришёл к одному выводу: мы с вами слишком ценим друг друга, потому и отталкиваем возможную близость, ставя интересы другого выше своих эгоистичных желаний. Но мистер Смит открыл мне глаза. Не буду пересказывать — ни к чему, однако теперь я спокоен и трезво смотрю на наше положение. Оно не самое завидное, но и на дно этот корабль не пойдёт. Я знаю, что вас тревожит; тревожит и меня, но гадкий слух я никогда не поставлю выше вас, мой дорогой друг. Порой я думаю, что мои ночи были созданы для бесед с вами. Иногда мне кажется, что вы вернули в моё зачерствелое тело душу. Я буду рядом в каждый момент, когда вы захотите моего присутствия, и оставлю в ту же секунду, если вы пожелаете одиночества. Благодарен вам за вас. Сожалею невозможности взглянуть сейчас вам в глаза и обнять ваши плечи. Пока порывисты лишь мои слова, но я перед вами искренен, как перед лицом Бога. Оставляю это письмо среди страниц лекции — надеюсь, вы найдёте её познавательной. Желаю вам скорейшего выздоровления. Мои двери всегда для вас открыты. Ваш преданный друг, А.А.» Прокалывая кончики пальцев иголкой, наскоро сшивая толстой нитью страницы, профессор Андерсон был убеждён в правильности каждого их слов. Возможно, впервые вот так, слишком откровенно, но он не сумел скрыть ни одного чувства, что заставляло срываться поздним вечером в студенческий кампус, только бы скорее передать Тео текст завтрашней лекции, которую тот вынужден пропустить. Короткий стук в дверь — трижды — и Адам, тяжело дыша от быстрого шага, попытался пригладить всегда аккуратную причёску, пока в спальне шуршали шаги и приглушенный стенами голос пообещал, что сейчас откроет. Лицо Тео почти не изменилось, когда в свете неярких коридорных ламп он увидел профессора Андерсона. Быть может, в другой раз, при других обстоятельствах выразительные брови приподнялись бы, а губы изогнулись в улыбке, но сейчас красивые черты тонули в бордово-черном кровоподтеке, который окрасил половину лица, задевая и глаз, и бледные веснушки на щеке. — Профессор Андерсон... — Тео... Снова перебивая друг друга не нарочно, но торопясь прервать молчание, они оба умолкли, смущенные так и не начатым разговором. Хатчкрафт, стоя на пороге в той же простой майке и брюках вместо любимой студентами Кембриджа и самим Андерсоном фланелевой пижамы, жестом вернул преподавателю право первого слова, и тот принял его коротким кивком. — Тео, я принёс вам лекцию, которую буду читать завтра. Поработайте над ней, пожалуйста, а тему для эссе можете выбрать самостоятельно, — глядя немного мимо его обнаженного плеча, Адам говорил заученной фразой и протягивал папку с бумагами. — Не хочу, чтобы вы упускали что-то из наших занятий. — Спасибо, сэр, — Тео взял папку, но не торопился с прощанием, хотя профессору Андерсону незачем было задерживать его более. — Профессор, я... — Вам нужно отдыхать, Тео, — он сделал шаг назад и медленно отходил в коридор, сложив руки за спиной и опустив взгляд на носки своих туфель. — Но, прошу, не откладывайте конспект далеко. Тема заслуживает вашего внимания. Тео не стал пререкаться. Только кивнул, скользя ладонью по едва шершавому картону папки, и так же пятился, готовый закрыть дверь. Не желая мучить его неуверенностью, Адам взял на себя смелость первым уйти, напоследок пожелав доброй ночи, и носки его начищенных туфель развернулись в сторону лестницы, ведущей вниз к выходу. Тихий, почти неслышный стук, с каким Хатчкрафт закрыл дверь, профессор расслышал уже пробегая первый десяток ступенек, и с этим щелчком внутри него запустился таймер неизвестности. Адам даже предположить не мог, как скоро Тео откроет лекцию и найдет его письмо, сможет ли прочесть сразу или подождет до утра, а дочитав до последней строчки — захочет ли ответить? Перед самим собой и своими желаниями Андерсон был чист. Его пальцы еще коротко подрагивали, вспоминая каждое слово, выведенное сдержанным почерком, его признания встречали другие, не менее трогательные, переплетались между собой и, казалось, оживали чем-то новым внутри. У этого «нового» не было шипов и колючек, а, соприкасаясь тем с легкими, создавалось ощущение прикосновения мягкой весенней травы или крыла бабочки, которую посчастливилось поймать и посадить в грудную клетку. Та могла выпорхнуть в любой момент, но сейчас она тихо дремала в левом межреберье, приятно щекоча сердце.