Письма к другу Тео

Предсказуемо, что утро понедельника было подпорчено встречей с Бэрримором в аудитории. Тот, воображая себя непонятно кем, заходился сплетнями, не реагируя даже на острые замечания профессора. То, что такое его поведение было демонстративным протестом и вопиющей наглостью — факт, но Адам понимал, что это только начало, и если он хочет уберечь их с Тео близость, ему придется поднабраться терпения и найти другую управу на обнаглевшего студента. Из аудитории Гарольд и компания вышли с непосильного объема грузом на плечах, который к утру среды должен был преобразиться в эссе не менее, чем на пятнадцать страниц, в котором каждый раскроет тему добра и зла, и какая из сторон все-таки ближе человеческому естеству. Довольный своей маленькой гадостью, Адам предпочел обеденный стол прогулке перед следующей лекцией, но и сегодня удовлетворить только-только очнувшийся от комы аппетит ему не предоставилось возможности. Минуя очередную лестницу и не забывая кивнуть всем приветствующим его первокурсникам, Андерсон не сразу заметил одиноко стоящую в тени фигуру. Каким чудом он повернул голову и зацепил знакомый профиль — загадка, но через секунду его внимательный взгляд уже поймали своим и сделали шаг несколько суетливый шаг навстречу. — Профессор, сэр, — минуя слова приветствия, Тео только коротко склонил голову, и не успел Адам ответить хотя бы кивком, как ему в руки практически вложили старательно сшитые желтоватые листы. — Я прислушался к вашим словам, сэр, и не стал откладывать лекцию в дальний ящик. — И? — пальцы профессора незаметно для юноши, но не для него самого, крепче сжали домашнюю работу. — Вы были правы. Тема до того захватила меня, что я просидел до самого рассвета, но закончил эссе, только бы не упустить во сне ни единой мысли, — Хатчкрафт говорил негромко и с тенью улыбки на губах, и Адам, сколько бы ни пытался высмотреть что-то большее во взгляде карих глаз, не видел ничего, кроме научного интереса. — Это большая работа, Тео, — профессор неодобрительно нахмурился, оценивая объем текста. — Не думаю, что вам на пользу... — Мне на пользу все, кроме тишины и безделья, сэр, — он поджал губы с неуловимой эмоцией. — Они убивают меня изнутри. Поэтому, смею просить вас проверить мое эссе как можно быстрее и не позволить моему сознанию замучить самого себя отсутствием в нем мыслей. Хорошего дня, сэр! Сбегая быстрее, чем профессор успел сформулировать ответ, Тео подселил в душу Адама желание, которое вытеснило собой все другие, от примитивного голода до усталости. Проходя мимо больших дубовых дверей обеденного зала, Андерсон стремительно пересек внутренний двор, залитый серым светом, и уединился в одной из арок виадука. В том, что он найдет между страниц эссе не скрытые смыслы, а ответное письмо — Адам имел наглость даже не сомневаться. И не ошибся. Прерывистый вдох ударил воздухом в легкие, пальцы дрогнули, и взгляд побежал по красивым витиеватым буквам. «Мой дорогой А., Вы исцелили меня. Мистер Коллинз залечил мое тело, но вы — излечили мою душу. Боюсь, мне не хватит слов, чтобы описать то, что я чувствую, перечитывая ваше письмо, соприкасаясь пальцами с бумагой, которой касались вы, сквозь буквы погружаясь в ваши мысли и чувства. Десятком страниц лекции вы подарили мне возможность ощутить ваше присутствие, слышать ваш голос не эхом в аудитории, а резонировать моему собственному в мыслях. Спасибо вам за эту близость. Сейчас, заканчивая эссе и улыбаясь сереющему за окном небу, я не смею желать ничего большего, кроме вашего внимания. Поэтому, надеюсь, что вы прочтете мои мысли не позднее, чем сегодня, и хотя бы на мгновение соприкоснетесь со мной не руками, но сознанием. Почувствуете мое присутствие так, как чувствовал ваше я. А пока, я буду снова и снова возвращаться мыслями в полумрак спальни и нашу воскресную ночь, когда вы подарили мне возможность чувствовать ваше тепло так близко, как никогда до, и никогда после. Искренне ваш, Т.Х. P. S. Простите мне мою дерзость оставить письмо уже на третьей станице эссе.» Глубоко выдохнув только тогда, когда перед точкой была выведена последняя завитушка, профессор Андерсон перевернул страницу эссе, закрывая письмо обложкой, и крепко прижал ладонь к исписанным листам. Так он почти осязал тепло, исходившее от рукописных строк, так, прикрыв глаза, обещал, что ничей другой взгляд не коснётся этих слов, оставляя те только между ими двумя. — Аппетит нагуляли? — поинтересовался мистер Смит и переставил свой портфель на другую сторону, освобождая проход к столу для коллеги. Больше всего Адам хотел бы закрыться в комнате, углубиться в чтение работы Хатчкрафта, не пропустив даже третьей страницы, и сочинить ему исчерпывающий не только мысли, но и чувства ответ. Сам Тео так ловко играл словами, словно перебирал тонкие струны его притяжения кончиками своих пальцев, что собственный слог начинал казаться Андерсону топорным и скудным. Но, пропустив вчера ужин, а сегодня — пропуская обед, он рисковал не дойти до кампуса, попросту упав в голодный обморок, потому почти насильно развернул себя в сторону столовой. — Верно, мистер Смит, — профессор Андерсон со старательно равнодушным видом искал, какое бы из блюд на столе он хотел съесть. — Хороший суп сегодня? — Замечательный, мой друг, — подтвердил кивком Генри. — Думаю, вы найдёте его очень нежным, но это пряное послевкусие... — Турецкая приправа? — Адам приподнял бровь, высказывая предположение и снова чувствуя, будто они беседуют не о еде. — Да нет, какая-то местная специя... Вот сами попробуйте и скажите, как вам, — Смит уже своими руками наливал суп в пустую тарелку, не оставляя возможности не распробовать его нежный и пряный вкус. Профессор Андерсон едва дотерпел до конца обеда, а после — до последнего звонка, освобождающего студентов от скучных занятий, а его — от нескольких верхних пуговиц на рубашке и вороха мыслей, которые он наконец сможет выложить на бумаге. Эссе Хатчкрафта по теме идеи истинного мира Ницше он взахлеб прочитал еще на уроке у первокурсников, которым немного бессердечно выдал контрольную работу, а вот письмо — это другое. И для него Адаму понадобилась щедрая капля бренди в крепкий чай. Чай быстро закончился, а мысли, что так хорошо и складно звучали в голове, никак не помещались в слова, потому профессор добавил в чашку ещё немного бренди, и вот тогда-то дело пошло быстрее. «Искренне мой Т., Прежде всего — о вашем эссе. Даю ему оценку в кратчайшие сроки, ибо вы этого просили. Прекрасная работа. Я рад, что вам удалось осмыслить «Об истине и лжи...» — на мой взгляд, не лучшее эссе Ницше, однако смысла не лишено. Впрочем, я не сомневался, что оно даст вам пищу для размышлений. Оцениваю вас высшим баллом. Ваше письмо озарило даже те закоулки моей души, что я считал покрытыми вечной тьмой. Мой милый друг, если бы вы видели улыбку на моих губах в тот момент, когда я, сбегая ото всех, читал его среди колонн виадука! Уверен, она бы успокоила ваше сердце. Постарайтесь поверить мне и представить её, вспоминая те минуты, что мы делили только на двоих в ледяной воде Северного моря, а я не замечал холода, согреваясь вашим смехом. Тогда, мне кажется, я заглянул в вас настоящего. Пока разговоры о недавнем инциденте — вы понимаете, о чем я — не забылись, не думаю, что нам стоит прогуливаться вместе по аллеям и в парке. Считайте это необходимой мерой предосторожности, на которой я настаиваю. Но вы по-прежнему можете заходить ко мне — я всегда жду вас. Постучите дважды; три удара — условный сигнал мистера Дарси, мистер Смит и вовсе сразу дёргает ручку. Больше я никого не жду. Приходите и днем, и ночью, когда бессонница не закрывает вам глаза — я тоже мучусь. Будем колыбельной друг для друга. Т., у меня остался ваш пиджак и портфель — вы, должно быть, уже заметили их отсутствие. Бережно храню эти вещи до того момента, как вы решите заглянуть за ними. Не могу дождаться, когда письмо окажется в ваших руках. Сейчас же найду способ передать его вам. Нежно жму руку, ваш А. P.S. Я вспомнил ваши слова о том, как любопытно вам увидеть меня без бороды. Со стыдом и страхом — вкладываю фотографию из студенческого альбома. Не судите строго, но, думаю, после неё вы все поймёте. Снимок можете не возвращать.» Взволнованный до мурашек, что поднимали тонкие волоски на предплечьях, профессор Андерсон вложил в конверт письмо и фотографию, а конверт — положил под обложку книги. Прижимая ту к груди, он торопился вниз по ступеням, чтобы через пять минут встать перед дверью Тео и, быстро передав ему книгу, вернуться в свою спальню и изнемогать от невозможности получить ответ сейчас же. Но план нарушил мистер Смит где-то посередине, когда изящно обогнал Адама на узкой дорожке. — Куда спешите? — он интересовался будничным тоном, но смотрел слишком внимательно. — Обещал передать книгу мистеру Хатчкрафту, — приподняв ту и показывая обложку Генри, пояснил Андерсон. — Это из программы курса, но немного забегая вперёд. — Такое совпадение, что я тоже иду к Тео! — улыбка расплылась по лицу профессора, отчего Адаму стало жарко под мелким осенним дождём. — Ему не рекомендовали много читать, но... Ваша книга ведь не помешает? — Абсолютно не во вред, — кивнул профессор Андерсон, на ходу меняя продуманный план на другой, ещё лучше. — Генри, друг мой... Передадите книгу? Я совсем застопорился с вычиткой диссертации, а в пятницу нужно предоставить первый вариант редакции... А вместо оправданий о диссертации и нехватке времени мистер Смит должен был слышать просьбу помочь ему не привлекать лишнее внимание к тому, что профессор Андерсон зачастил в студенческое общежитие. — Конечно, Адам, — тот ответил с промедлением, будто слушал вместо звучавших слов все те, что остались несказанными. — Через минуту книга будет на столе у мистера Хатчкрафта, а вы работайте спокойно. Ни о чем не беспокойтесь. Иронично, но спонтанная ложь оказалась лучшим лекарством от назойливых мыслей и томительного ожидания. Вычитывая диссертацию и путаясь в сложных речевых оборотах и метафорах, Адам нежно, словно маленького ребенка, не знающего терпения, уговаривал самого себя не думать о том, чем сейчас занят Тео. Прочел ли он его письмо сразу, как получил книгу, или дождался нужного момента, скажем, развернув только лежа в постели перед сном? Ведь сам говорил, что, перечитывая, ощущает присутствие, так почему бы не скрасить одиночество? Сознание, очевидно, саботируя совесть и преподавательскую честь, рисовало перед глазами маленькую темную комнату и обнаженные плечи, быть может, еще влажные от вечернего душа, но ни в коем случае не прикрытые хлопковой пижамной рубахой. Прерывистый выдох одним махом лишил легкие воздуха и ладони врезались в скулы до красноты звонко, насильно возвращая себя в реальность. — Господи... — жадно сглатывая, только бы избавиться от сухости во рту, проскальзывая языком по губам — смачивая и уберегая от трещин те, профессор Андерсон принял на душу еще немного бренди и попытался уснуть, чтобы всё утро следующего дня пристально заглядывать по всем темным углам коридоров в надежде увидеть там знакомый силуэт. Оскорбленные несправедливо большой домашней работой второкурсники, к слову, вели себя намного уважительней, больше не провоцировали разговорами, а, отвечая по теме семинара, радовали профессорское эго не более, чем на половину балла. Поэтому, Адам решил закрепить дисциплинарный успех двумя пунктами дополнительной литературы к понедельнику. — Как с цепи сорвался, — зло шипел кто-то из свиты Бэрримора, переступая порог, и Андерсон бессовестно улыбался им в спины, перекладывая канцелярию на столе. — Профессор Андерсон, сэр, — его внимания требовал староста группы, предсказуемо недолюбливаемый, но оттого безапелляционно честный и справедливый. — Увлекательнейший семинар! — А вы порадовали меня оригинальным прочтением комментариев Юнга к эссе Ницше «Учение о сверхчеловеке», — ответив любезностью на любезность, Адам защелкнул свой портфель и сложил на нем руки. — Вы что-то хотели, Джейми? — Говоря по правде, узнать свой балл, — Скотт с легким смущением, но с большей лукавостью поджал губы, а пока профессор усмехнулся и покачал головой, заново доставая зачетный лист, выложил на преподавательский стол слишком знакомую книгу. — А еще Тео Хатчкрафт попросил передать это вам. Ему сейчас нежелательно ходить по коридорам, а тем более подниматься по лестницам. Поэтому, он попросил меня... — Вот как, — усердно щурясь листу с оценками, равнодушно выдохнул Адам, но почувствовал, как его лицо обожгло румянцем, благо, совершенно незаметным под густой бородой. — У вас высший балл, Джейми. А за оказанную мистеру Хаткрафту услугу — благодарю. Что-нибудь еще, Джейми? — Нет, профессор, это все. Хорошего вам дня! — вовремя очарованный желанным баллом, староста мигом забыл и о книге, и о Тео, убегая из аудитории. — До понедельника, Джейми. Оправдывая щелчок дверным замком естественным желанием уединиться между занятиями, на самом деле Адаму не хватило сил искать новое убежище для того, чтобы раскрыть книгу, шустро пройтись большим пальцем по страницам и с трепетом найти то, что не сомневался найти. «Мой милый А., Признаюсь, для меня было большой неожиданностью встретить на пороге мистера Смита, но стоило ему между новостями и заботливыми речами достать из портфеля вашу книгу — всё встало на свои места. Я нежно благодарен вам за ваше внимание и каждую секунду времени, которую вы думаете обо мне. Сейчас, держа ладонь на шершавой обложке вашей книги, я словно ощущаю тепло ваших ладоней, а поднося страницы ближе к лицу — чувствую запах вашей спальни, с книжными полками и стройными рядами корешков на них, едва уловимый шлейф черного байхового чая и чернил. Хотел бы я прочесть недооцененный обществом, но не вами труд Ницше под синей обложкой от начала до конца, но, стоит мне сфокусировать взгляд на крошечных печатных буквах дольше, чем на несколько минут, — возвращается мигрень и мне снова хочется прилечь. Заботливый доктор Коллинз предупреждал меня о том, что мне важно не напрягать зрение и больше времени проводить в покое, но разве я могу, когда у меня в руках осязаемая и невидимая нить, связывающая нас сквозь стены? Единственное, что позволяет мне чувствовать ваше присутствие. Уязвленный мигренью, я закрываю глаза и умоляю воображение подарить мне ваш образ, ваш силуэт — в полумраке моей спальни, подсвечиваемый только настольной лампой, ваше плечо — тесно к моему собственному, и дыхание, соскальзывающее с ваших уст и развеивающее тексты Ницше одному мне на ухо. Чтобы шелест страниц перекликался с моим бесшумным дыханием и монотонным шумом моросящего дождя за окном. Чтобы вы и ваш голос стали моей колыбельной, а ваши руки — моей колыбелью. Позвольте мне не отпускать ваш образ до тех пор, пока я не провалюсь в сон, а утром, обещаю, я найду способ рассказать вам о моих чувствах и переживаниях. Согретый вами, Ваш Т. P.S. Благодарю за доверие! Я бы никогда не узнал вас, но в глазах юноши на снимке я вижу тихое озеро, которое сейчас разлилось безмятежным и пугающим своей глубиной океаном. Если вас не затруднит, будьте хранителем моих вещей еще совсем недолго. Я обязательно приду за ними.» Прикрыв лицо ладонями, профессор Андерсон откинулся на спинку стула, с силой жмурясь и желая усмирить то дикое волнение, что сжимало его изнутри не руками Хатчкрафта, а только одним упоминанием их почерком с завитушками. Что делали с ним слова Тео — не делали даже нежные женские пальцы, о касаниях которых его тела остались только смутные воспоминания. Он не принимал монашеский постриг, но близости не знал уже очень давно, не испытывая нужды в ней, а давние, почти забытые прикосновения к университетскому другу казались чем-то из прошлой жизни. Как ему, тогда совсем юному, хватало на это смелости, и почему сейчас он выбирает слова, а не прохладные ладони в своих руках? Об этом Адам думал едва ли не так же часто, как о том, чем живет Хатчкрафт в те часы, когда они не могут видеть друг друга. Ответ нашёлся на удивление легко — в той же юности, которая во многом смелее зрелости. Тогда ему не о чем было тревожиться, сплетая пальцы с другими он не рисковал ничем, кроме разбитого сердца — и все-таки разбитого, когда их нежной дружбе предпочли путешествия, а вскоре и брачные узы. Но мысли о повторении истории профессор Андерсон гнал от себя другими: как передать очередное письмо, где увидеть Тео хотя бы мельком, если даже обед и ужин ему в комнату приносил Скотт — об этом он узнал, случайно поинтересовавшись у мистера Смита, зачем Джеймсу целая тарелка сэндвичей. — Боюсь, совсем исхудает мистер Хатчкрафт, — сетовал Дарси, с неизменным аппетитом пережевывая мясное рагу. — Бедный мальчик! Адам соглашался, и после обеда выкладывал поверх почти вычитанной диссертации очередной чистый лист. «Дорогой Т., Единственная радость в моих однообразных днях — ваши тёплые слова. Я жду с нетерпением минуты, когда смогу оставить суетные заботы и занести перо над бумагой, чтобы более не чувствовать себя одиноким от одной дерзкой мысли, что где-то вы так же ждёте моё следующее письмо. Благодарен мистеру Скотту за помощь и то, что не позволяет вам умереть от голода. Кажется, у вас появился друг? Радуюсь этому, мой милый, пусть и хотел бы оказаться сейчас на его месте. Прошу прощения за то, что заставил вас жертвовать здоровьем ради Ницше и моего желания открыть для вас весь мир. Вы вовсе не обязаны немедля читать все книги, что я вам рекомендую! Читайте мои короткие очерки — об этом имею наглость просить. Мне кажется, что ваша бессонница украла и мой сон: ночами я долго думаю о том, какой чудесный опыт мы уже разделили с вами, и обо всех вещах, что я пока только мечтаю осуществить. Моё сердце замирает от мысли, что я мог бы читать вам, оберегая ваш покой. Письмо передам в романе Гёте — чтобы у вас была эта книга на случай, если однажды посчастливиться воплотить это в жизнь. Если для вас мои глаза подобны океану, то ваши для меня — тёплое солнце. Мы так различны, но плохо ли это? Солнце и океан неизменно встречаются каждую ночь, расставаясь лишь на рассвете, и пока солнце смотрит на мир, океан думает только о том, как снова принять его в свои глубины после заката. Признаю простыми словами: скучаю по вам. Держите мой образ подле себя. Дарите ему ваше нежное рукопожатие и тёплый взгляд, рассказывайте ему обо всем, что тревожит. Засыпайте на его плече и видьте чудесные сны. Это для меня награда. Ваш искренний друг, А. P.S. Храню в своей спальне фотоальбом и уверен, что вашему удивлению не будет конца, когда полистаете его страницы.» Изъяв из прикроватной тумбочки закупоренную бутылку виски, профессор Андерсон другой рукой прижимал к груди «Страдания юного Вертера», когда костяшки его пальцев коснулись двери мистера Смита вскоре после ужина. — Балуете меня своим вниманием, дорогой профессор Андерсон! — воскликнул Генри, увидев его на своём пороге. — Принёс вам небольшой подарок, — приподняв бутылку, Адам дождался, пока его жестом пригласят войти, и не скрывая улыбки присел в кресло. — Но и буду просить о небольшой услуге. — Ваша библиотека продолжает переезжать к мистеру Хатчкрафту? — Не в службу, а в дружбу, Генри. Усмехаясь, мистер Смит взял протянутую ему книгу и пролистал страницы, ничем не высказав удивление увидеть между её страниц очередной конверт. — Непременно передам сразу после того, как распрощаюсь с вами, — погладив затертую кончиками пальцев обложку, Смит отложил роман на край стола. — Выпьете чаю? — Или не стану вас задерживать? — отводя взгляд от книги, Адам взволнованно прокручивал кольцо на мизинце. — Адам, — профессор тяжело вздохнул и поджал губы, рассматривая лицо коллеги, которое в момент побелело. — Я вам сейчас кое-что скажу... — Говорите, — внутри все похолодело от беспокойства, когда Смит смотрел на него с этой необъяснимой эмоцией. — Вы влюбились, мой друг! — тот разом сорвал маску серьёзности, рассмеявшись испуганному выражению лица напротив. — Влюбились, как... — Господь с вами, Генри, нет, я... — Адам не мог найти слов, и смущенная улыбка никак не желала помочь скрыть его чувства. — Вы да, мой друг! И это повод выпить, — мистер Смит тут же нашёл применение своему подарку и уже открывал бутылку над двумя стаканами. — Ну, дорогой мой, посвятите меня в детали вашего эпистолярного романа? — Вы даже представить себе не можете, как бы я хотел рассказать вам всё, Генри, — очень честно признавался Адам, наблюдая за тем, как щедро коллега наполняет стаканы больше, чем на половину. — Так расскажите, мой дорогой! Выпьем! — не позволяя другу придумать что-нибудь в оправдание и придержать мысли при себе, Смит салютовал и сделал небольшой глоток, моментально бодрясь еще сильней прежнего и складывая руки на животе, всем своим видом демонстрируя, что он готов слушать. — Не могу, — оставляя сожаление не в глазах напротив, но в стакане, вздыхал Андерсон. — Это еще почему? Я вот вам рассказываю о том, какой Барнс болван, а вы смело можете делиться вашими переживаниями, — подначивал Смит, посмеиваясь в бороду. — Это ведь другое, Генри. — А вот и нет, — опротестовал коллега. — Мальчишка Барнс каждый раз до того веселит меня, что я начинаю подозревать, не нравится ли мне это, иначе как объяснить, что я спешу поделиться его неудачами с каждым? Или же я просто злорадствую, но нет! Поэтому, мой милый и безнадежно влюбленный друг, я не вижу ничего... — Генри... — Не вижу ни-че-го плохого в том, чтобы наконец-то облегчить душу исповедью, тем более за бутылкой отменного виски и в компании лучшего и, смею заметить, очень понимающего друга, — профессор салютовал своим же словам и сделал очередной глоток. — Ну же, Адам. Я не священник, но грешить — вы не грешили. — Правда так считаете? — Андерсон словам не верил, но продолжал неустанно улыбаться признанию, которое пусть и устами друга, но всё-таки встретил и достойно принял, впервые за долгое время не предпочитая сбежать. — Конечно, мой дорогой, — Генри мягко утвердительно кивнул и выждал паузу, позволяя коллеге собраться с мыслями. — Межстрочье и интимность эпистолярии помогли стать смелее? — Господи, Генри ... — Адам, — его колена вдруг коснулась горячая ладонь, но Адаму показалось, что этими самыми пальцами коснулись его трепещущего в груди сердца. — Вы даже вообразить себе не можете, как я счастлив быть свидетелем вашего эпистолярного романа. — Вы, скорее, соучастник, мой друг, — Андерсон позволил себе укрыть чужую руку своей, некрепко сжимая и черпая из этого прикосновения силы пойти навстречу, а не попятиться к двери. — Тогда я счастлив вдвойне, — заговорщицким шепотом признался мистер Смит и рассмеялся, вслед делая небольшой глоток и даже не кривясь. — Полагаю, печальные события минувшей недели помогли вам осознать значимость вашей близкой дружбы друг для друга? — Совершенно верно, Генри, — соглашался Адам и добавлял себе смелости очередным глотком. — Я оказался не готов к этому. — К чему, мой дорогой? — Смит высвободил свою руку только чтобы плеснуть обоим еще немного. — К смелости, на которую способен Тео и на которую пока не способен я сам. — Так почему бы не позволить мальчику научить вас? Знаете, Адам, человеческая психика построена таким образом, что порой нам легче поверить в собственную беспомощность, чем в то, что в нас намного больше силы, потенциала и смелости, чем мы смели бы предполагать. Оттого люди со слегка завышенной самооценкой зачастую добиваются желаемого чаще, нежели те, кто привык себя недооценивать. Вы, мой милый друг, так самозабвенно хороните себя в своих годах и теле, в своих неудачах, что не хотите замечать очевидного. А за вашим нежеланием и все вокруг становились слепыми. Признаюсь, я даже предположить не мог, что скрывается за этой серьезностью и бескомпромиссностью, предпочитающей чай вечернему стаканчику бренди. И вот теперь вы здесь, выпиваете со мной, пишете тайные письма, и в ваших глазах столько любви, сколько и страха снова превратиться в безликую тень за кафедрой. Удивительное сочетание, завораживающее. И я искренне сожалею, что его свидетелем есть только я, а не тот, кто на самом деле заслуживает им быть. Кто, если быть честным, стал причиной того, что ваши глаза, Адам, загорелись синевой, которая едва ли сдерживает чувства внутри. — Вы правда считаете, что стоит... — Ну, я ваши письма не читал, не знаю... — задумчиво обводя стенки стакана пальцем, мистер Смит только делал вид, что ему не интересен ответ. — Генри! — понимая, что тот шутит, Адам сделал глоток и перевёл взгляд на не зашторенное окно. Из спальни Смита можно было увидеть угол студенческого кампуса — только самый край, окон Тео не рассмотреть, но он-то знал, что в одной из комнат был единственный адресат его писем. Спал, или мучился бессонницей, как рассказывал ему строками записки, или боролся с мигренью, через боль вчитываясь в мелкие печатные буквы, или согревал воду для вечернего чая. Пах простым мылом и не надевал пижаму, которой, как подозревал профессор Андерсон, просто не имел в гардеробе. — Вам нужно немного смелости, — повторил очевидные выводы Смит, отвлекая его от мыслей. — И раз вы до сих пор не стоите под дверью мистера Хатчкрафта... Мне придётся выполнить эту работу вместо него. — О чем вы, Генри? — Адам непонимающе приподнял брови, замечая, что тот снова взял в руки бутылку. — О, нет, я... — Пейте-пейте, — перебил возражения Генри, наливая ещё немного в оба стакана. — И слушайте, мой друг, истории старого интригана. Выдержав театральную паузу, мистер Смит выпил и закурил прежде, чем начал свой рассказ. — Мне было слегка за тридцать — почти как вам, Адам — когда один очаровательный мальчик с рыжими кудрями признался мне в любви. Не запиской, мой друг, нет: буквально преградил мне дорогу и выпалил признание. Сказать, что я был удивлён... Обескуражен, напуган, вам ли не знать. Но я не оттолкнул его. Не обещая ничего взамен, я просто наслаждался его компанией. Мы ходили в долгие прогулки, во время которых он иногда осмеливался касаться моей руки, делали фотографии, а потом... — А потом он женился? — вспоминая собственный горьковатый опыт, предположил профессор Андерсон. — Представьте себе! И я искренне порадовался за него. Не порадовались бы вы на моем месте? — Не могу дать ответ на ваш вопрос, Генри, — сжав пальцы вокруг стакана, Адам опустил взгляд в янтарный виски. — Потому что вы влюблены, мой друг, — он улыбнулся с толикой нежности, наблюдая за тем, как подрагивают ресницы Андерсона. — И не хотите признавать другие исходы. — Вы это рассказываете для того, чтобы я себя не обнадеживал? — Совсем нет. Для того, чтобы вы поняли, что вы не один. Не вы первый, не вы последний, даже если сейчас вам так кажется, — мистер Смит рассуждал со зрелым спокойствием и уверенностью, отчего его словам хотелось верить. — Но самое главное: в отношениях все зависит исключительно от обоих. Будь то дружба, или любовь... Смелость одного может подтолкнуть друг к другу, но каждый должен сделать свой шаг навстречу. — Считаете, что я стою на месте? — профессор Андерсон внимательно следил за каждой морщинкой на лице напротив. — Вижу, что не стоите. И если всё это значит что-то для вас... — Если бы вы могли представить, насколько, — он признавался, вспоминая те чувства, что укрывали его с головой, унося прочь от берега, где все просто и понятно. — Потом я водил дружбу с неким, назовём его так, Томасом... — помолчав, Смит продолжал уже с меньшей серьёзностью. — И мистер Н., прекрасный человек, что приезжал преподавать к нам на семестр из Сорбонны... — Увольте меня от интимных подробностей, профессор Смит! — И, как видите, ни один не сделал меня худшим человеком, чем я могу сделать сам себя, — уже смеясь, Генри качал головой и, видимо, вспоминал времена своей молодости. — А вот мистер Дарси... — Генри! — Адам почти умолял не продолжать, закрывая лицо руками, пока над ним откровенно смеялись. — Вы так очаровательны, когда влюблены, Адам, — склонив голову, Смит рассматривал его, и смущённого, и счастливого. — Не прячьте это от тех глаз, что просто обязаны видеть вас таким. — Вы считаете? — Я уверен, мой друг. — Тогда я пойду? — указав кончиком пальца на окно, другой рукой профессор Андерсон уже упирался в подлокотник, помогая себе встать. — Непременно идите, Адам, — кивнул тот, принимая из его рук пустой стакан. — И не забудьте ваш роман.