Письма к другу Тео

Книга осталась на столе в спальне мистера Смита — во внутренний карман пиджака поместился только конверт, и он, как доказательство правдивости всего происходящего, немного успокаивал колотящееся сердце. Профессор Андерсон неспеша проходил мимо кампуса, будто просто прогуливаясь, но сам украдкой поглядывал на окна, просчитывая нужное на втором этаже. В пятнадцатой комнате не горел свет, но на окне, просто в чашке для чая, стояла свеча — не необходимость в век электричества, но что-то для души, что может согреть руки, если рядом нет других. Остановившись напротив, Адам долго смотрел, как маленький огонёк дрожит, отбрасывая на стены неясные тени, среди которых изредка мелькала тёмная фигура: Хатчкрафт не спал, пусть стрелки часов на башне тянулись к одиннадцати, а все другие окна уже были плотно зашторены. Поддавшись соблазну и строкам из крайнего письма, что жаловались на бессонницу, Адам поднял с дорожки маленький камушек. Он перебирал его пальцами, ещё раз думая, вспоминая, представляя, и в один момент прицелился для осторожного броска, который пришёлся точно по узкому металлическому подоконнику. Секундный шум — будто всего лишь ночная птица оттолкнулась когтистыми лапами, улетая прочь в темноту, и профессор Андерсон отвернулся от окна, делая вид, что его что-то крайне заинтересовало в густых кустах напротив кампуса. Взглядом где-то слишком далеко, но слухом — чутко к каждому шороху, Адам практически не дышал, силясь затылком почувствовать, услышали ли его короткий, совсем ребяческий зов, откликнулись ли, не открывая окно, но хотя бы подходя ближе. И надежды оправдали себя, только выдержав паузу, в которой профессор успел замучить себя сомнениями. Оконная рама не скрипнула, он не расслышал оклик своего имени, но в один момент, когда листья в тех самых кустах напротив, кажется, стали шуршать громче, что-то заставило Адама обернуться. В окне второго этаже, подсвечиваемый только теплым светом свечи, стоял Тео. В одной майке, что было до глупой улыбки на губах предсказуемо, взъерошенный, он просто смотрел, не смея пошевелиться, очевидно, что не доверяя собственному зрению, которое могло сыграть с ним злую шутку. Неизвестно, сколько бы они делили один взгляд на двоих, но Хатчкрафт был первым, кто поддался улыбке, а после — языком жестов подсказал, что сейчас спустится, пусть только профессор обойдет кампус с той стороны, где в тени маленького садика и одного неработающего фонаря можно было оставить их встречу незаметной для любопытных глаз. Следуя указаниям, Адам до конца не осознавал, на что согласился или какой выбор еще встанет перед ним. Он все так же неспешно, будто прогуливаясь и не более того, обогнул кампус и, практически прижимаясь плечом к кирпичной стене, вышел в непроглядную тень внутреннего двора. Остатки не приглушенного алкоголем здравого смысла подсказывали отойти дальше, глубже, быть может, даже спрятаться за стволом одного из сторожил-деревьев университета и следовать советам, подминая влажную траву подошвой туфель. Тео не заставил себя ждать. В непривычного вида пестрой куртке поверх бельевой майки, с пластырем на еще не затянувшей ране, благо, что не босиком, он выскочил на порог общежития, в первую секунду теряясь в незнании что делать и куда бежать, но все та же незримая сила дернула его за рукав, утягивая дальше и дальше, пока на лицо не упала тень, а другая, обнаженная не телом, но душой — оказалась перед ним. — Вы... — Только хотел лично передать вам, — что-то зашелестело, пародируя шум желтой листвы на деревьях, и мелькнул светлый конверт, практически в ту же секунду перехваченный холодными пальцами, но не выхваченный из рук. — Я не смел даже надеяться, что... — Тео говорил почти неслышно, отчего вынужден был стремительно сокращать дистанцию. — Тео... — перебиваемый сам, профессор перебивал Хатчкрафта, очень боясь растерять те крохи решимости, которые подселил ему Генри, но когда тонкие длинные пальцы скользнули по его, укрыли тыльную сторону ладони, пощекотали запястье и попытались ускользнуть, он как никогда ясно осознал, что нуждался в этом прикосновении больше, чем в глотке воздухе. — Профессор... — он отзывался в ответ эхом собственному голосу, незримый в темноте, но осязаемый теплом и дыханием рядом. — Я... — слова терялись между пальцами, сплетаясь между собой или оплетая запястье, не прижимая к себе, но и не позволяя сбежать, ближе — чем в объятьях, близостью — которой еще не знал. Перехватывая дыхание друг друга, как если бы хотели прочесть слова по губам, не находя в себе сил произнести вслух: тесно лбом ко лбу и еще ближе — носом к носу, выдыхая прерывисто или не дыша совершенно. Мгновением, которое длилось не более, чем секунду, но на кончиках пальцев и губах — бесконечность. И бесконечность была обречена оборваться сбитыми извинениями, но определить, кому они принадлежали, не представлялось возможным. — Спасибо, — расслышал Адам в момент, когда из его ладони ускользнула другая, тронутая влагой и дрожью, а ветка треснула под ногами, позволяя Тео сделать шаг назад. — Спасибо... Сэр. Он хотел сказать иначе. И не скрывал этого даже под густыми темными ресницами, прямо глядя в голубые глаза до последнего, пока не выскочил под свет уличного фонаря и всё-таки отвернулся, суетливо пряча конверт под куртку. Профессор Андерсон не помнил, как возвращался в свою спальню, прячась в тенях на стенах кампуса, но помнил сбитое дыхание на своих губах, слишком близко, чтобы пытаться чем-то оправдать собственные чувства. Те чувства, что толкали его руки двигаться вниз по телу, сквозь расстегнутую рубашку прижимаясь к груди и животу, пока пряжка ремня, что в прошлый раз остановила его желания, не оказалась под кончиками пальцев. Справляясь и с ней, Адам прижимался затылком к стене — единственной поверхности, которая помогала ему стоять ровно, и опускал ладонь ниже, минуя ткань белья и шумно выдыхая от первого соприкосновения. Близость ещё недавно к Тео, сейчас — к самому себе — больше не казалась чем-то постыдным: силуэт скрывает полумрак комнаты, а мысли и вовсе доступны лишь ему одному, кружа голову образами того, как это может быть. Как могут касаться руки Хатчкрафта — смело или до дрожи робко, и позволяет ли он себе кусать чужие губы в поцелуе так же, как порой лукаво закусывает собственную нижнюю. Любит ли он бегло оглаживать кожу пальцами или двигается нарочно медленно, раздразнивая желания — этого профессор Андерсон не знал и знать боялся, но разрешал себе предвкушать каждое из ощущений, отзываясь тихим стоном сквозь сжатые губы в момент, когда в его руках оживала самая смелая фантазия и снова ускользала, оставляя его, беззащитного, в одиночестве пустой спальни. — Выглядите помятым, Адам, — заметил Дарси во время обеда, упуская из внимания смешок мистера Смита. — Меня помял третий курс, — мрачно отозвался тот, пряча взгляд от другого, слишком прозорливого. — И вы задали им двойное домашнее задание, — Генри не спрашивал, но кивал своим словам, продолжая улыбаться. — О вашей жестокости уже легенды ходят. — Умнее будут, — фыркнул профессор Андерсон, не испытывая жалости к бездельникам, на горизонте которых уже маячил диплом. — И то верно, — поддержал мистер Дарси, откладывая вилку на край тарелки. — Давно мы не собирались на бридж, господа... Дальше Адам в разговор не вникал — мимо как раз проходил Скотт с тарелкой сэндвичей, умилительный в серьёзности, с какой выполнял задачу накормить своего одногруппника. — Передавайте привет мистеру Хатчкрафту, — тоже заметив его, когда Джеймс проходил мимо их стола, мистер Смит дружески махнул ему. — И что я зайду к нему с последними фотографиями из поездки, как раз утром высохли. — Обязательно, сэр! — Кстати, — спровадив студента улыбкой, Генри обернулся к профессору Андерсону. — Нашёл на плёнке прекрасный кадр. Знаете, пляж, море... Ваш профиль... Адам едва не поперхнулся. Не то, чтобы он совсем не ожидал от Хатчкрафта такого, но в какой момент, если он, кажется, не отводил от него взгляд все время, что они были заняты съёмкой — этого Андерсон не мог даже предположить. — Хотите взглянуть? — Нет, Генри, — отвергая искушение, Адам отрицательно покачал головой. — Всё же это собственность мистера Хатчкрафта. Если захочет, чтобы я увидел — покажет сам, я полагаю. — Полагаю, — мистер Смит в один глоток опустошил свой стакан сока и поднялся на ноги, привычным жестом похлопывая по карманам брюк. — Что ж, пойду. Может быть, ещё свидимся, профессор Андерсон... Дарси... И Адам остался смотреть ему вслед, гадая, появится ли Смит позже на его пороге с очередной книгой, скрывающей под обложкой нечто большее, или же сегодня вечером он останется без ставшего необходимым ответа летящим почерком. Заставить себя думать хоть о чем другом оказалось сложнее, чем Адам мог себе представить. Теперь каждый раз, когда мимо пробегал Скотт, его сердце пропускало удар, а когда мистер Смит приветливо улыбался — останавливалось вовсе. Самая слабая из надежд воплощала в себе сцену, где Тео самолично передает ему книгу или произвольно написанное эссе в несколько страниц. Наверное, поэтому расставаться ней было не так трудно, как принять очевидный факт: Джеймс вряд ли встретит его в обеденном зале после ужина, а Генри — постучит в дверь после отбоя. Необъяснимое и только сейчас принявшее свои контуры опасение поселилось в межреберье и теперь запугивало дремлющего внутри мотылька, лишая его возможности распахнуть свои крылья и снова защекотать до мурашек уязвленное сердце. Если еще проснувшись утром он предположить не мог, что возможен тот вариант реальности, в котором он не получит от Тео письма, то сейчас, отказываясь от ужина и бредя в сторону преподавательского кампуса в одиночестве, он всё больше погружался в свои страхи, как погружаются в ледяную воду не снимая одежды. Та моментально тянет на дно, ложась на тело губительным грузом, а даже если чудом получится избежать самой печальной из судеб — еще долго будет напоминать о себе, ледяными объятьями сковывая несчастное тело. Ближе к девяти часам Андерсон предпочел выпить желанию лечь на кафельное дно своего океана, что располагался не дальше, чем в тесной ванной. Воспоминания минувшей ночи услужливо всплывали перед глазами, напоминали о себе теплом на губах и прикосновениями — на запястьях, но, встречая собственные, грязные и бесчестные, вдруг пачкали не кожу, но всего Адама изнутри. Будь он при трезвом уме: не опьяненный ни алкоголем, ни близостью Тео — он бы вряд ли осмелился на то, что сделал, что чувствовал, касаясь себя с мыслью о нем, но реальность хлестала по щекам ледяным ветром и заставляла закрыть окно, намекая на то, что никакое проветривание не избавит тело от внутреннего всепоглощающего жара. До утра не смыкая глаз по причине не бессонницы, но нежелания поддаваться соблазну подглядеть за Хатчкрафтом хотя бы во сне, уже за завтраком Адам заставил мистера Дарси неодобрительно покачать головой и долить ему чаю в пустую чашку. — Осенняя хандра, мой дорогой друг? — предполагал Уильям и безнадежно ошибался. Сладкий рисовый пуддинг пошел не в то горло, и после лекции у будущих магистров вместо голода в желудке поселилась тошнота. Иронично, насколько это чувство перекликалось с тем, тошнотворным, которое все еще неустанно ждало, но так же неустанно осуждало плотские желания. Не пытаясь больше поймать ни идеально уложенную макушку Джеймса, ни ухмылку Генри, Адам просуществовал до вечера, к своему огорчению осознавая, что сегодня пятница, а значит, Дарси не оставит в покое никого из коллег, пока они не удовлетворят его азарт в игре в бридж. — Сыграем в паре, Адам? — Уильям не преследовал цели выиграть, но отчего-то всегда выбирал в напарники Андерсона. — Признаться, я не настроен на игру, и... — он очень честно прижимал ладонь к груди и не сомневался в том, что сумеет избежать компании, но, когда вдруг дверь открылась и впустила холодный вечерний воздух, дышать стало, напротив, труднее. — Что у вас здесь, господа? — Генри Смит, мелькающий не первый раз за целый день, но впервые с едва уловимой эмоцией на лице, оставил пальто и зонтик в прихожей и сделал шаг в гостиную. — Мистер Андерсон манкирует мое предложение сыграть в бридж, Генри! — душевно ябедничал Дарси. — Да что вы, Уильям? — картинно изумлялся Смит и не менее картинно спохватился, как если бы вспомнил что-то важное. — К слову, Адам... Он вернулся туда, где меньше минуты назад появился на пороге, и в полумраке Адам видел, как из его портфеля выскальзывает знакомая обложка давно забытой книги Леви-Брюля. — Благодарю от всей души, на редкость достойное чтиво! — возвращая её, профессор Смит сыграл свою роль до того талантливо, что Андерсон не сразу включился в этот импровизированный этюд. — Я... Я совершенно забыл, что дал её вам, Генри, — улыбаясь до того глупо, что этой улыбкой можно было объяснить только собственную забывчивость, Адам осознанно или нет, но пятился к лестнице. — И, признаться, безумно истосковался по мыслям Люсьена. Простите мне мою скучность, господа. Хорошей игры! — Хорошего вечера, Адам! — нараспев отозвался Смит и ловко переключил все внимание Дарси на себя звонким хлопком в ладоши. — Ну-с, Уильям, сыграем? Адам спотыкался о собственные ноги, взбегая вверх по ступенькам, трясущимися от волнения пальцами справлялся с дверным замком и едва не сбил лампу со стола, до того резко щелкая по кнопке. Письмо нашлось уже в первом десятке страниц, и профессор безнадежно окунулся в межстрочье летящим почерком с такими родными завитушками. «Мой милый А., Прежде всего, хочу извиниться за то, что это письмо вы получите только сейчас. Избавьте меня от оправданий и объяснений, молю. Молю и искренне верю в то, что каждая секунда вашего ожидания оправдает себя. Хотел бы я заполнить каждую строчку мыслями и чувствами, что переполняют меня с того самого момента, когда мы виделись в последний раз в саду, но, уважением к вам и вашей заботе, я не могу так поступить. Поэтому, хочу ответить на ваш вопрос: появился ли у меня друг? Джеймс Скотт — исключительной доброты юноша, который и правда не позволяет мне умереть голодной смертью, но он питает только мое тело, в то время как вы — питаете мою душу. Глупец скажет, что нас заставляет жить сердечный импульс, так вот я готов опровергнуть все теории и законы, потому как я живу исключительно в момент, когда мое сердце пропускает удар, а дыхание больше не имеет всякого значения. Я живу, не смея претендовать на ощущение, но осознанием вашей непозволительной близости. Всю ночь после нашей короткой встречи я не мог уснуть. Закрывая глаза, я снова и снова возвращался в темноту сада, где ваши пальцы соприкасались с моими в несмелых прикосновениях; где ваше тепло было осязаемо сквозь ткани одежд, а ваше дыхание касалось моих губ в невесомых поцелуях. Простите мне мою дерзость. Простите пошлость. Я смею умолять вас простить мою слабость перед любыми мыслями о вас, перед фантазиями о вас. Перед вами. Некогда, на берегу северного моря в маленькой спальне, вы исповедались предо мной и оставили перед выбором: принять вашу дружбу или же нет. Теперь мой черед. Я обнажаю перед вами душу, неслышным шепотом признаваясь в безусловной и трепетной слабости перед вами. Моё признание ни к чему вас не обязывает, я даже не смею претендовать на то, что вы впустите глубоко мои слова. Я только хочу быть честен перед вами. Искренне ваш, Т. P.S. Вкладываю причину моего долгого молчания. Осудите меня, если на то ваша воля. Презирайте — если этого захочет ваше сердце.» «Ressentir — (от франц. «чувствовать») — 3 октября 1908 года» Адам водил кончиком пальца по снимку, казалось, чувствуя на коже не только гладкий глянец фотобумаги, но и проступающие под бледной кожей сплетения вен, рельефы мышц, скрытые от глаз черты лица, что можно только дорисовывать, вспоминая аккуратный ровный нос и длинные ресницы. О губах — тех, что могли бы шептать все написанные слова, но при встрече все ещё путались в фразах и взволнованно закусывались — профессор Андерсон старался не думать, но не думать не мог. Придерживая ладонью фотографию, бездумно оглаживая её контуры, он поспешил начать ответ, но мысли не ложились на бумагу, дойдя до той грани, за которой говорить хочется вслух. «Мой дорогой Т., Каждое ваше письмо заставляет меня чувствовать все большее притяжение к вашей прекрасной душе, вашим глазам — её зеркалам, вашим рукам, прикосновения которых я всеми силами пытаюсь сохранить в памяти. Память меня подводит; и вот я уже не могу припомнить, были ли ваши ладони холодны, когда сжимали мои запястья, или обжигали кожу подобно вашему дыханию, что я ловил на своих губах. Признаюсь вам в этом. Не судите строго вашего милого друга. Не стану скрывать: тёмная часть моей души думала о нашей крайней встрече до неприличия много. Обо всем, что было, и что могло быть, но так и осталось на расстоянии вдоха между нами. Это испытывает на прочность моё терпение и силу воли, и я, кажется, проигрываю. Боюсь утомить вас длинным письмом. В порядке ли ваше самочувствие? Увижу ли я вас в аудитории к понедельнику? Пишу ответ вместо игры в бридж, и, если наш милый мистер С. окажется благосклонен ко мне, совсем скоро письмо будет в ваших руках. Путаюсь в мыслях; вынужден сказать прямо. Бесконечно тоскливо проживать дни без вашей улыбки. Хочу видеть вас, но дольше, чем на несколько минут. Подарите мне час, два вашего времени. Проявите щедрость — я проведу с вами весь вечер и ночь, убаюкивая беседой или хорошей книгой. Вы наконец сможете сжать мою руку не только в приветственном жесте, а мне не придётся отводить взгляд от ваших глаз. Только представьте себе. Дайте мне ваше согласие, как можно скорее — я набираюсь наглости настаивать. Мне не за что вас прощать, мой милый Т. Простите вы меня. За все слова и мысли, и признания, что только на бумаге. Отправляюсь искать способ передать вам письмо. Желаю доброй ночи. Ваш, А. P.S. Причина вашего молчания стала причиной моего бесстыдного любования красотой вашего тела и свежестью взгляда на кадр. Непременно обсудим композицию и технику при встрече — вот вам ещё один повод не отказать мне в ней. P.P.S. Храню все ваши письма — и ваши рисунки. Не знаю, смогу ли пересилить себя и так же убрать этот снимок в стол.» Запечатав конверт, профессор Андерсон сбежал вниз по ступеням, где в полупустом зале, хмурясь над картежным столом, сидели Смит и Дарси. Они были явно увлечены сложной игрой и следующим ходом, но без помощи Генри, как казалось Адаму, он не пережил бы эту ночь. — Возвращаетесь в нашу компанию, мистер Андерсон? — профессор Дарси едва отвлёкся от своих карт в руке, но Смит уже смотрел тем самым взглядом с немым вопросом. — Не думаю, что меня хватит на ещё одну партию... У меня семёрка, Уильям. Я безнадёжен, — выложив карту на стол, мистер Смит просто развёл руками и поднялся на ноги. — Сегодня фортуна стояла за вашей спиной, мой друг... А вот вы, Адам, мне как раз и нужны. Я совсем забыл, что утром должен подать фотографии с семинара в редакцию, чтобы тираж подоспел к понедельнику! Уильям... Жму руку... Добрых снов! — Хотите зайти ко мне? — доигрывая сцену для Дарси, спросил Адам, жестом приглашая Генри к лестнице. — Или снимки у вас в комнате? — Не имеет значения, мой друг... Не имеет значения...