Письма к другу Тео

Самым сложным оказалось уговорить себя провалиться в сон, чтобы в стократ ускорить мелькающие стрелки часов, иначе прожить каждую их секунду не представлялось возможным. Позаимствовав уже проверенный рецепт у мистера Дарси, Адам залпом осушил стакан горького пряного виски и спрятался под одеялом. Открыв глаза — не поверил в то, что слабый свет падает сквозь неплотно зашторенные окна в комнату, а значит — ночь миновала, и между ним и желтым конвертом без адресата и получателя остались минуты или часы, к сожалению, счет которым профессор не знал. Застегивая верхние пуговицы рубашки, Адаму пришлось вспомнить и о том, что сегодня суббота, а значит, голову не получится занять даже лекциями и семинарами, и пусть в любой другой день эти фокусы и без того не слишком оправдывали себя, надежда умирала последней. Пока надежда трепыхалась внутри тем самым мотыльком, который окончательно потерял покой и теперь так безжалостно щекотал сердце, что, казалось, на месте соприкосновения тонких крыльев и живой плоти образовывались едва заметные, но хорошо ощутимые порезы. Заложник собственного тела и ощущений, профессор вымещал дискомфорт еще большим дискомфортом, предпочитая мокрую траву и моросящий дождь теплой спальне и чашке чая. В замерзших пальцах сжимая фотоаппарат, Адам сосредоточил весь свой мир на неровных острых краях сухого листа. Тот одиноким кораблем, или скорее выброшенной в открытое море шлюпкой, скользил по луже, бросая тени на воду и на душу Андерсона, прикрывая собой мысли о том, что прячется в его столе. Формально — предлог к увольнению и отстранению от преподавания на долгие годы, но об этом Адам предпочитал не думать. Щелкнув затвором, он еще несколько минут безнадежно мок под дождем, прячась разве что под полями шляпы, но, как бы ни хотелось вернуться в стены кампуса, страх снова замучить себя ожиданием заставлял стоять на берегу реки, погрузившись носками туфель в мягкую грязь. Время близилось к обеду, так же незаметно — к традиционному времени чаепития. Без четверти пять Адам перепачкал грязью коврик перед входной дверью в кампус и не успел избавиться от тяжелого, пропитанного влагой пальто, когда ему навстречу вышел Генри. Замерзшие пальцы и, кажется, промокшие ноги, тронутый краснотой нос и дрожью плечи — все моментально потеряло смысл, оставляя Андерсона один на один с прямым, тронутым лукавством взглядом профессора Смита. — Хотите оформить себе больничный за счет заведения, Адам? — Генри ворчал отцовскими интонациями, но томить ожиданием не стал, за что Адам был ему безгранично благодарен. — Взял на себя дерзость забрать вашу почту. Особенно пышная газета на этой неделе, не находите? Как прочтете, не забудьте пересказать мне. Скажем, за чашечкой чая, м? Сейчас же вскипячу воду, а вы, мой дорогой, смените одежду. Андерсон кивал невпопад, так же невпопад — соглашался на предложение, которое толком не мог расслышать за шумом в голове и ушах. Кровь, приливая к лицу, шумом прибоя билась о барабанные перепонки, заслоняя все, что происходило вокруг. И угомонилась только тогда, когда Адам щелкнул замком и, прижавшись к двери спиной, выхватил из всей почты один-единственный конверт без опознавательных знаков. «Мой дорогой А., Я трепетно благодарю вас за то, что не оставили меня в одиночестве этой ночью. Скользя взглядом по каждой из выведенных вами строчек, а пальцами — по гладкой бумаге, которой касались вы, я снова почувствовал ваше безусловное присутствие так близко, как только это можно представлять возможным. Во мне не остается слов так же, как в чернильнице — чернил. Мои чувства к вам, преображаясь, приобретают абсолютно непредсказуемую форму, наполняются смыслом, который невозможно очертить ни одной известной мне фразой, будь это набор слов или цитата бессмертного классика. Со смущением и горечью признаю, что единственный язык мира, который еще способен объяснить мои переживания — язык тела. Уязвленного перед вами и собственными слабостями. Я чувствую себя безмолвным ребенком, неспособным объясниться. Наивным и глупым. Доктор Коллинз настаивает на том, чтобы еще неделю я провел в своей комнате и, по возможности, не поднимался с кровати, что делает меня беспомощным вдвойне. Мигрень меня отпустила, но головокружение возвращает на подушку каждый раз, когда я хочу выйти в маленький сад и придаться трепетным воспоминаниям о нашей с вами тайной встрече. И всё-таки. Доктор навестит меня сегодня не позднее восьми часов, а после возьмет с меня обещание не подниматься с кровати до самого утра. Позвольте мне ослушаться мистера Коллинза и вырваться из клетки собственной беспомощности. Обещаю, я буду осторожен и нетороплив, внимателен к себе и своему самочувствию, и не споткнусь даже в кромешной тьме, когда фонари потеряют свою пару. Только позвольте провести эту ночь подле вас. Ваш, Т. P.S. Невозможностью прикоснуться к вам, молю о соприкосновении и поддержке. Бумага не сохранит мое тепло, но запечатлеет каждую линию, ведущую к вам.» Профессор Андерсон торопливо достал из конверта второй лист бумаги — тот, что пока оставался без внимания, но наверняка был ответом к загадке постскриптума. Отпечаток ладони — он почти догадался, мельком заметив чернильный след — но теперь в его руках лежало нечто, хранившее тепло и каждую тонкую линию. Не избегая соблазна, но будто чувствуя истинное предназначение подарка, Адам приложил свою ладонь сверху, пытаясь совместить пальцы с отпечатком. Пальцы Тео оказались длиннее, но сама ладонь — уже, почти полностью скрываясь под его рукой, в очередной раз напоминая Андерсону о том чувстве нежности, с каким он умеет прикасаться, а ещё — о собственной ответственности перед этим юношей. Адам взглянул на часы — начало шестого, а он ещё хотел успеть черкнуть ответ и отправить мистера Смита с очередной книгой в гости, чтобы у Тео не было и малейшего сомнения, что сегодня ночью, после одиннадцати, как подсказывал ещё один маленький ребус, он будет ждать его в своей спальне. Внутри все разом рухнуло вниз и тут же вернулось на свои места с тошнотворной волной: Тео проведёт ночь здесь, в этой комнате, а его бросает в жар и озноб от одной мысли об их близости. И что с этим делать — профессор Андерсон не понимал, но обещал подумать об этом позже, как только напишет ответ. «Мой дорогой Т., Буду краток, как никогда. Нехватка вас в моей жизни и предчувствие скорой встречи сковывают мои мысли и слова. Мне невероятно грустно читать новости о вашем плохом самочувствии. Если есть что-то, что я могу сделать, чтобы облегчить вашу боль — смело просите, мой друг, в любое время дня и ночи. Благодарю за обещание быть осторожным. Я заварю чай к тому моменту, как вы переступите порог моей комнаты. Стучите дважды, вы помните. Быть рядом с вами этой ночью — высшая награда и справедливое возмещение тех долгих часов, что я не мог видеть вас ни в аудитории, ни на прогулке в парке. Вам не нужно моё позволение, я жду вас всегда. Отправляюсь к мистеру С. с этим письмом; благо, он дал понять, что окажет эту услугу. Боюсь, что скоро нам придётся искать другой способ дотянуться друг до друга: мне становится неловко перед моим дорогим и понимающим другом. Считаю минуты. Ваш, А. P.S. Касался вашей ладони до неприличия долго. Непременно отвечу тем же — лично или же на бумаге, чтобы у вас всегда была возможность чувствовать моё присутствие, даже если в этот момент мы не рядом.» Положив свое письмо в тот же конверт и в ту же газету, с которой Тео передавал ему свое послание, профессор Андерсон уже через минуту стоял на пороге комнаты Генри Смита, сжимая пальцами печатные страницы. — Уже прочитали этот выпуск? — нарочно чуть громче обычного поинтересовался мистер Смит, провожая взглядом проходивших мимо по коридору коллег. — Господь с вами, Адам, я же велел вам переодеться! — Не было времени, — скользнув за его спину как только Генри отошёл в сторону, пропуская войти, Адам вложил в его руки газету. — Прошу, мой друг, в последний раз... — Ваш эпистолярный роман близится к развязке, дорогой мой? — Я бы назвал это кульминацией, — вздохнув от безысходности, профессор Андерсон присел на край постели и спрятал лицо в ладонях. — Сообразить вам бутылку вина на вечер? — Смит, отложив газету на стол, первее всего взглядом оценил потрепанный нервными пальцами вид конверта и обернулся к нему. — Или позаботиться о том, чтобы сегодня ночью в коридоре вдруг погасли все лампы? — Я не знаю, Генри, я не знаю, — едва отнимая ладони и качая головой, глухо отозвался Андерсон. — Я был так честен и так смел в своих письмах, что теперь до дрожи в коленях боюсь не связать и двух слов, и более... — И более? — мистер Смит многозначительно приподнял бровь, подталкивая к продолжению мысли. — И более, я обещаю ни неосторожным словом, ни взглядом, ни прикосновением не задеть его честь и достоинство... — Мистеру Хатчкрафту об этом не говорите, — вздохнул себе под нос Генри, немного отворачиваясь в сторону, но снова улыбнулся, когда обратил взгляд к Адаму. — Мне занести газету, я правильно понимаю? — Будьте так добры, — тот порывисто поднялся на ноги и сжал плечи друга, на мгновение прижимаясь к ним в объятии. — О большем не попрошу. — Как хорошо, что я не сменил костюм на домашнее, — из напускной вредности сетовал Смит, возвращая на седую голову шляпу. — Идите, бога ради, отогрейтесь в ванной... И выпейте чаю. А лучше... Ну, милый мой, вы меня поняли! Выдворенный добрыми словами в спину, Адам нашел в них смысл, когда тело начала пробирать знобливая дрожь. Была ли причина в том, что он промок, или дрожал в предвкушении сегодняшней ночи — неважно, важнее лишь то, что горячая вода помогла расслабиться и хотя бы на несколько минут освободить голову от мыслей. Предсказуемо, что ужин профессор пропустил, предпочитая сухой пай горячим и наверняка вкусным блюдам из-под ножа университетских поваров. Короткий удар и щелчок дверной ручки заставили обернуться и оставить непроверенные работы первокурсников в тени внимания, но свете настольной лампы. — Генри? — с необъяснимым страхом глядя в лицо доброго друга, Адам не смог воспротивиться навязчивым мыслям о том, что он пришел не просто так. — Адам? — в чем-то безобидно переиначивая интонации друга, мистер Смит усмехнулся и прикрыл за собой дверь. — Полагаю, я не тот, кого вы ожидали увидеть, но... Андерсон только обреченно выдохнул, всем своим несчастным видом демонстрируя не разочарование, но страх, каким бы он ни был: в предвкушении или искренней опаске перед неизвестностью. — Вы мне так и не ответили на вопрос, поэтому, — Генри вдруг достал из-за спины бумажный пакет и начал изымать оттуда очаровательный своей непредсказуемостью набор. — Вино десертное, полусладкое, некрепкое и удивительно приятное. Очень советую держать его в тепле и обязательно дать подышать! — Генри, уверяю, это лишнее, — Адам чувствовал, как ладони покрываются испариной, и пальцы, смыкая ладонь в кулак, неприятно скользят. — Чашки фарфоровые, ручная роспись и утонченные ушки, обратите внимание, — на столе рядом с темной бутылкой вина, этикетка которой была на французском, появились две маленькие чашки, а следом и небольшой заварник из той же коллекции. — Прибереженный мною рахат-лукум. Каюсь, тот, что был с грецким орехом и медом, я съел вчера, вам достанется с фисташковой крошкой. И да... — Генри... — Андерсон практически неслышно скулил, поджимая губы и не находя, что ответить. — Настоятельно советую зашторить окна, закрыть дверь и, Богом прошу, не говорите мистеру Хатчкрафту глупостей, которые говорили мне, — довольный собой, профессор Смит свернул уже пустой бумажный пакет, учтиво склонил голову и повернулся к двери, дергая ручку. — Я вам так благодарен, дорогой друг, — очень честно, оттого противоречиво печально выдохнул Адам ему в спину и слабо улыбнулся, когда на его слова обернулись. — Сочтемся, Адам. Хорошего вечера! Он ушел, а Андерсон, посидев в тишине еще несколько минут, принялся приводить себя и комнату в порядок. Со вторым проблем не было: книги, протертые от пыли, стояли на полках; на письменном столе не осталось ничего, кроме лампы и стопки студенческих эссе; эпистолярий со всеми уликами был сложен в ящик и закрыт на маленький ключ, а выпускной альбом далекого начала 1900-ых лежал на кровати и смиренно ждал, когда к нему проявят интерес. Труднее было привести в порядок самого себя. Горячая вода смыла дрожь, но не волнение. Выбирая между рубашкой и халатом, Адам остановил свой выбор на втором, благоразумно оставляя бельевую майку и брюки. К началу одиннадцатого окно было прикрыто шторами, заварник и чашки ждали, когда их наполнят ароматным чаем, а профессор Андерсон не находил себе места, меряя маленькую комнату шагами и до последнего сомневаясь в том, что все, что сейчас происходит — реальность, а не плод его больного воображения. Сомнения развеялись, когда в дверь постучали, условлено — два раза. Вдохнув поглубже и ещё раз осмотрев спальню, не оставил ли где лишний исписанный лист или рубашку, профессор Андерсон коснулся дверной ручки, наверняка повторяя жест того другого, от которого его отделял только момент собственной решимости. — Проходите, — Адам заставил себя не задерживаться, запоминая силуэт Хатчкрафта на пороге своей комнаты, и сразу же сделал шаг в сторону, пропуская его войти. Замок щелкнул двумя оборотами, как завещал мистер Смит, но Андерсон не торопился оборачиваться. Все страхи, что он пытался утопить в чае или усыпить в скучных студенческих эссе, снова окружили его, едва спальня наполнилась знакомым запахом мыла. — Рад вас видеть, Тео, — сглотнув ком в горле, профессор Андерсон улыбнулся ему, так и оставшемуся стоять в двух шагах от двери. В той же чудной куртке поверх майки, которую Адам на сумел рассмотреть в темноте, с аккуратно причесанными волосами, сложенными за спиной руками. Синяк все ещё расплывался на половину лица, окрашивая веку и скулу в оттенки сине-фиолетового, а на краях, где кровоподтек становился меньше — сменялся на желто-зеленые. Но ни рассеченная бровь, ни волнительное заламывание пальцев так, чтобы никто не заметил, не омрачали улыбку, с которой Тео смотрел на профессора, который будто замер, встретившись взглядами. — Очень рад вас видеть, — на секунду зажмурившись, Адам смог сделать шаг навстречу, протягивая ладонь. Об этом он не раз писал в письмах, не раз представлял, планируя их будущую встречу, но теперь, когда их не разделяло ни расстояние, ни бумага, простое рукопожатием обернулось учащенным сердцебиением — ровно до момента, когда кончики их пальцев соприкоснулись. И профессор Андерсон смог наконец выдохнуть. Ему не стало менее страшно, не появилось больше смелости, но ощущение гладкой прохладной кожи на своей напомнило, ради чего он все это делает. Ради возможности некрепко сжать пальцы, проводя большим по запястью, где кожа была особенно тонкая и нежная; ради взгляда тёмных глаз, что в неярком свете лампы казались то чёрными, то наоборот медовыми, и для того, чтобы оба улыбались, разделяя желанное соприкосновение. — И я вас, сэр, — Хатчкрафт не стал первым, кто выпустит руку, но то, как сильно он переживает, было заметно по тому, как неровно вздымается дыханием грудь под тонкой майкой. — Чай, я обещал, — отводя его взгляд от себя, Адам жестом указал на столик, где его собственные чашки сменились нарядным сервизом мистера Смита, а на блюдце лежала горка лукума, от которого у него сводило скулы. — Я тоже выполнил обещание, сэр, — все же отпуская профессора к заварнику, Тео стал стягивать куртку — из красивого красного материала, но давно потертую, пригодную разве что в дорогу. — Не покалечились по пути? — подсказал Андерсон, разливая чай в чашки. — Вы садитесь, пожалуйста... Стул, кровать, как вам угодно. Хатчкрафт выбрал застеленную колючим пледом постель. Оставив куртку на вешалке, рядом с чёрным пальто профессора, так ярко подчёркивая все различия между ними одной только вещью, он сел на кровать, тут же придвигаясь спиной к стене и подбирая ноги — кажется, даже не подумав, очаровательно и непосредственно. — Голова немного кружится, сэр, — пояснил Тео, заметив обеспокоенность на чужом лице при виде того, как сам он прикрывает глаза и старается ровно, глубоко дышать. — Не зря вам продлили больничный, — профессор Андерсон оставил на столе две их чашки, ещё слишком горячие для того, чтобы держать их в руках и иметь удобную возможность прятать взгляд в тёмной чайной глубине. — Помните, я отправлял вам фотографию? — Конечно, сэр, — карие глаза вдруг стали казаться слишком лукавыми. — Я будто познакомился с другим человеком. Тем, кого вы прячете внутри. — Я никого не прячу, мой милый друг, — скользя взглядом по складкам пледа, которых касались ладони Тео, перебирая пальцами, Адам присел рядом и сложил руки на коленях. — От вас — нет. — Но прятали прежде. — Несомненно, — согласился профессор, вспоминая первые минуты их знакомства и то, каким наглецом выглядел Тео в его глазах со всеми его дерзкими фразами. Теперь он казался самым нежным и трепетным юношей, и даже та лукавость, что раз за разом появлялась во взгляде и уголках губ, не отрицала этого: две грани существовали в его душе так гармонично и нераздельно друг от друга, что порой Адам боялся не предугадать, которая из них взглянет в его глаза в следующее мгновение. — Я обещал показать вам больше фотографий, — вдруг вспомнил Андерсон, заметив на краю кровати альбом, и смутился лишь тогда, когда уже потянулся за ним прямо через колени Хатчкрафта. — Обещайте, что не станете смеяться. О, Господи, вы уже улыбаетесь... Дайте мне слово, что не будете! — Даю слово... Профессор, — секундное промедление, не умещающее в себе даже вдоха, но короткий взгляд и смущенный взмах длинных темных ресниц. — Тео, вы... — сиюсекундное желание, подзабытое главами эпистолярного романа, напомнило о себе, не покалыванием, но щекотливым волнением внутри. — М? — он повернул голову, опрометчиво быстро и легко, даже не полагая, что может задеть чужой кончик носа и, кажется, нисколько не смутился тому, что с легкостью мог рассмотреть почти незаметные, но существующие светлые веснушки на носу. — Только хотел спросить, не кружится ли больше голова, — отчаянно лгал Адам, переиначивая желание так, чтобы карие глаза ни за что не поняли, что их нагло обманывают. На самом деле, профессор снова хотел попросить называть его по имени. Лишая всевозможных научных степеней и нескольких лет жизни одним махом, чтобы между ними не оставалось ничего, кроме нежной дружбы и необъяснимого, но такого трогательного влечения друг к другу. — Мне уже лучше, спасибо, — Тео ничего не заподозрил или же позволил Адаму верить в то, что его ложь осталась незамеченной. — Познакомите меня со своими студенческими годами? — Конечно, — спохватившись, профессор на одном выдохе открыл альбом и сразу же встретился с полными глупых надежд глазами. — Всё еще будете настаивать на том, что перед вами другой человек? — Я бы пригляделся получше, — лукавостью, совсем различной той, что он задевал ранее, отвечал Хатчкрафт и скользил кончиками пальцев по самому краю картонных страниц, будто боялся задеть черно-белую фотографию. — К которому из нас? — волнение уступало, задобренное улыбками и движением тонких длинных пальцев так близко к глянцевому краю. — К вам... Сэр, — оправдывая паузу, которой, быть может, и не было, Тео поднял взгляд, и Адам чувствовал, как его собственные светлые ресницы подрагивают, ощущая прикосновение к ним. — Вы ведь сами сказали, что никого не прячете. — И это правда, мой милый... Друг, — подхватывая ту же неловкость и невольно подселяя ее уже в свои слова, профессор поджал губы и сосредоточился на том, чтобы перевернуть станицу снова и вспомнить имена всех преподавателей. — Вот здесь, к слову, у вас будет возможность приглядеться ко многим лицам. Некоторые из них покажутся вам знакомыми. — Только не говорите, что профессор Смит... — Тео смущался и восхищался одновременно, очевидно, что с трудом сопоставляя факты, в которых вчерашний преподаватель уже не его самого, а мистера Андерсона, сегодня тот единственный, кто помог им сохранить тайную связь. — Да-да, Генри Смит был одним из первых в этих стенах, который обратил на меня, девятнадцатилетнего мальчишку, внимание, — Адам осторожно обвел фотографию сегодняшнего коллеги, которого отличали разве что пышная седая борода и большее количество морщинок. — Тогда он читал «Композицию и экспозицию» на кафедре искусств, а мне не слишком нравилась психология, поэтому, как ответственный первокурсник, перед которым однажды стал выбор всей жизни — три факультатива на выбор — я выбрал класс Генри, а не ныне покойного Роллингса. К слову, это была одна из причин, почему никто не хотел идти к нему, старик был совсем плох в последние годы. — Я выбрал психологию, — без всяких мыслей неожиданно признался Тео, и снова Адам почувствовал, как внимательный взгляд скользит по его лицу. — В Бонне прекрасная школа психологии, богатая на материалы кафедра и библиотека. Профессор Фрейд лично спонсирует их, а два раза в семестр собирает семинары. Мне, к сожалению, не удалось попасть в число избранных, но... Это вы? Выглядите еще моложе, чем на первой фотографии. — Да, эта фотография была сделана на втором курсе, — Адам старался ответить так, как если бы снимок не представлял для него никакой цены, но еще секунду назад, когда Тео так воодушевленно рассказывал о Боннском университете, он пытался незаметно перевернуть этот разворот альбома. — Это... — Вы позволите? — отказ моментально бы раскрыл все карты, потому, когда рука Хатчкрафта потянулась к фотографии, он только кивнул, а дальше — наблюдал за тем, как пальцы ловко достают глянцевые уголки из картонных кармашков, подносят снимок ближе к глазам и наконец-то переворачивают его, в ту же секунду ловя подпись взглядом, а после и губами. — «Моему дорогому другу на память о нашей нежной дружбе в студенческие годы. Пусть она живет в нас долгие годы. Дж. К. Масси. Кембридж, 1894 год». Профессору Андерсону хотелось провалиться под землю от стыда, что расцветал на щеках красными пятнами, но едва заметными в неярком свете. — Ваш друг? — уголки губ Тео приподнялись в улыбке, но в глазах не было видно и бледной её тени. Адам не мог ручаться за то, что видит не только отражение собственных чувств на лице напротив, а эмоции самого Хатчкрафта, но ему казалось, что потертая годами подпись на старой фотографии сейчас выросла между ними стеной сомнений и недоверия. — Я много говорил с вами о своих знакомых из Бонна, но вы никогда не говорили о своих, — не получив ответа, Тео продолжал уже без вопросов, просто рассматривая снимок и оглаживая его углы. Адам нехотя перевёл взгляд на давно изученное изображение. Он сам — смутное напоминание сегодняшнего, и темноволосый молодой человек с длинным ровным носом и острыми чертами лица — Джеймс Масси, тот самый, плечом к плечу с которым профессор Андерсон провел три года в комнате студенческого общежития. — Да... Да, это действительно мой друг, Джеймс Масси, — отстранившись ради глотка чая, Адам вернулся на свое место, где он мог бы без труда дотянуться до ладони Хатчкрафта, если бы захотел. — Ваш нежный друг, — исправил Тео, проводя пальцем под нужной строчкой и тем самым без слов задавая один вопрос. — Мы были близки, — стыдясь не себя настоящего, но себя прошлого, юного и влюблённого, профессор Андерсон взял из рук Тео фотографию и продолжил рассказ уже ей. — Мы были соседями по комнате — знаете, ещё совсем недавно университет не мог предоставить каждому студенту отдельную комнату в общежитии... И мы стали друзьями, не по зову сердца, но по вынужденной необходимости: сложно существовать рядом с кем-то, не принимая его близости. После, прошло немного времени... Конечно, мы узнали друг друга лучше. Нашли немало схожести в наших взглядах и характерах, но столько же и разностей, благодаря чему нам никогда не было скучно вместе. — Совсем как у нас с вами, правда, сэр? — Тео слегка поджимал губы в паузах, спрашивая. — Чёрное к белому. Жизнь скучна без оксюморонов. — Я знаю, о чем вы думаете, Тео... — О, ни о чем, профессор, — с притворным равнодушием приподняв брови, Хатчкрафт вернул фотографию в свои руки. — Просто слушаю вашу историю. Вы её, кажется, не закончили. — Мы были друзьями до третьего курса, — не донимая неловкостью своих объяснений, Адам просто продолжил говорить с ощущением, что большего ему уже не потерять. — Уже получили тему для дипломной работы, когда Джеймс решил, что университет и преподавание — это не для него. Он не вернулся после Рождества, не оставив ни письма, ни записки. Я писал ему письма, на которые не получал ответов... Через несколько месяцев он написал сам, с обратным адресом в Италию на конверте, прислал фотографии. Рассказывал о свободе путешествий, как многому можно научиться не в душных аудиториях, а у живых людей, и... Не звал меня с собой. Встретил девушку — женился. Пока я писал кандидатскую, он уже воспитывал второго ребёнка. У него погодки, мальчик и... Мальчик. И дочь ещё — самая младшая. Он умолк, молчал и Тео, почти неслышно дыша и неотрывно глядя на снимок, будто в его фантазии тот оживал всеми событиями из жизни навеки юных героев, историю которых бегло рассказал профессор Андерсон. — Вы больше не общаетесь, сэр? — Нет, почему же, — пожав плечами, Адам набрался смелости осторожно высвободить фотографию из пальцев Хатчкрафта, напоследок вкладывая свою ладонь в его опустевшую руку и сжимая пальцы прежде, чем заняться уголками и кармашками на альбомном листе. — Обмениваемся письмами раз в несколько месяцев. Высылаем открытки. Летом я гостил в его семейном доме недалеко от Канн... Буквально неделю. Мне тяжело переносить такую жару. — Я люблю солнце, — улыбнувшись все ещё будто невесело, заметил Тео и без прежнего интереса стал перебирать фотографии, некоторые из которых оказались просто вложены в альбом. — Я тоже, хотя предпочитаю оставаться в тени, — Адам прижался затылком к стене и слегка повернул голову в сторону, уже почти не смущаясь своего прямого взгляда на красивый профиль так близко к своему. — Тогда зачем вам солнце? — Только с ним есть смысл в тени, Тео. — Верно, — тот на мгновение отвлёкся от альбома, подарив возможность рассмотреть выгоревшие за лето кончики густых ресниц. — Извините за мои вопросы, сэр. — Извините за мои ответы, Тео. И... — он запнулся и сделал глубокий вдох, просто не зная, как можно просить о подобном. — Позвольте мне быть для вас профессором и сэром только при других или в аудитории. Я не прошу вас называть меня по имени, но... Вы можете, если почувствуете, что хотите так. — Проф... Извините, я... Адам не верил свои глазам и своей же смелости, но сейчас перед ним сидел до того уязвленный и смущенный юноша, что ему невольно захотелось немедленно извиниться за каждое слово и забрать их обратно, если от этого щеки Тео перестанут гореть алыми пятнами. — Тео, я... — на самом деле он не хотел отказываться от своей просьбы, но если того захотел бы Хатчкрафт — сделал бы это не задумываясь, а пока только тянулся горячей ладонью к другой — холодной, касаясь робко и осторожно, как если бы предчувствовал, что руку в любой момент отнимут, лишая такого нужного сейчас прикосновения. — Я не настаиваю, только прошу. Если для вас это пока непосильный шаг навстречу, я не смею никоим образом... — Я благодарен, — перебивая его коротко и однозначно, Тео первым сжал его руку чуть сильнее и позволил себе долгий, прямой взгляд глаза в глаза, лишь на долю секунды, кажется, в чем-то сомневаясь. — Я не хочу толкать вас в спину или тянуть насильно вперед, нет... — профессор суетливо водил головой из стороны в сторону, не отказываясь от своих слов, но очень стараясь объясниться, пока его не заставили замолчать одним словом. — Адам, — холодные пальцы дрогнули, сжимая горячую ладонь чуть сильнее, и так же уголки губ потянулись вверх в мягкой слабой улыбке. — Вам не нужно оправдываться передо мной. Это мне стоило следить не за языком, но пером, когда я позволял себе наглость писать ваше имя, опуская уважение. — Нет, Тео, — теперь настала очередь Адама перебивать и сжимать пальцы крепче. — Ваша смелость придала смелости мне, ваша сила — придала силы мне. Я годами боялся взглянуть на себя настоящего, а вам удалось рассмотреть во мне силуэт того, кого я считал, не побоюсь этого слова, мертвым. Мертвым глубоко в себе. — Не говорите так, — юноша заметно болезненно сглотнул и резко вдохнул ртом, как если бы ему не хватало воздуха. — Быть может, вы и правда позволили себе настоящему спрятаться глубоко внутри, но этот кто-то просто спал и не более того. — Вы разбудили его, Тео, — Андерсон прикрыл глаза, соглашаясь. — Вы мне позволили это сделать, — подушечка большого пальца мягко скользнула по тыльной стороне ладони, соскальзывая к пальцам и возвращаясь снова. — За что я вам благодарен и... Он вдруг запнулся, и рука, что так крепко держала чужую, ослабла, оставаясь лежать, тесно соприкасаясь, но не цепляясь, как мгновение назад. — Тео... Вы в порядке? — только сейчас открывая глаза, Адам заметил, что Тео сидит, вжимаясь затылком в стену и до того болезненно жмурясь, что у него самого заболела голова. — Сейчас буду, — слабо пообещал он с тенью улыбки на губах, которая наверняка была лишь для успокоения профессора. — Мне только нужно... — Хотите прилечь? Давайте, давайте я вам помогу, — не дожидаясь ни протеста, ни согласия, профессор подскочил на ноги и забрал альбом, перекладывая его на стол. — У вас есть с собой какие-нибудь лекарства? — Мне просто нужно прилечь, — уступая слабости, Тео так и потянулся к подушкам, сползая по стенке, но, когда подошвы туфель задели покрывало, дернулся к ним. — Нет-нет, — останавливая его, заметно уязвленного болью, Адам присел рядом с кроватью и сжал неприкрытые одеждой плечи. — Позвольте мне? Пожалуйста, Тео. Вы ведь... Сами писали, что верите в то, что я не позволю вам упасть, стало быть, позвольте мне не разочаровать вас. В карих глазах читался очевидный ответ, но горделивое тело упиралось еще секунду прежде, чем Хатчкрафт кивнул и все-таки опустился на кровать, позволяя Андерсону снять с него обувь. — Всё в порядке, Тео, — присаживаясь в его ногах, профессор Андерсон пытался ободрить и успокоить его мягким тоном, каким произносил имя, и улыбкой, которую вряд ли рассмотрели из-под полуприкрытых век. Не сомневаясь в решении помочь Хатчкрафту в эту минуту, Адам немного сомневался в себе, но, касаясь тонких шнурков, его движения казались вполне уверенными. Он ослабил узел, потянув за самый кончик, и поддел пальцами их перекрестное сплетение, растягивая до того, чтобы туфля позволила ему свободно снять её и оставить возле кровати. Не новые, со стертыми каблуками и потертостями на коричневой коже, но аккуратно начищенные, этим они абсолютно отражали характер Тео: кто знал, какие дороги он прошёл в этих туфлях, кого встречал и с кем делился своими историями. Вторая далась легче, но Адам нарочно не торопился, желая хоть немного продлить момент этой интимности, в которой не было ни случайных прикосновений, ни неловко отведенных взглядов. Он буквально покрывался мурашками от безусловного доверия и смелости не скрывать перед ним свою слабость, и потому, даже когда обе туфли стояли на ковре у постели, профессор Андерсон не отстранился. Чёрные носки — вместо светлых, что продиктованы этикетом под коричневую обувь — плотно обтягивали тонкую щиколотку и едва приоткрытую кожу там, где штанины брюк слегка приподнимались, натянувшись на согнутых коленях. Поднимаясь кончиками пальцев к выступающей косточке, Адам перевёл взгляд на лицо Тео, не сомневаясь, что тот в полудреме, но тёмные глаза внимательно смотрели на него. — Щекотно, — отпустив прикушенную губу, Хатчкрафт попытался объяснить свой взгляд. — Извините, — Андерсон не убрал руку, но просто обхватил его щиколотку пальцами, бережно оглаживая сквозь ткань, пока Тео снова не прикрыл глаза, улыбаясь его прикосновениям. Чувствуя что-то между детским невинным и нежно возлюбленным, Адам снял и носки, оставляя те позади себя, чтобы ничего более не отдаляло его от близости, момент которой кружил голову. Проводя вверх по подъёму стопы и обратно вниз, к пятке, он улыбнулся тому, как забавно Хатчкрафт жмурится и хмурит брови — больше не от боли, но не смея возразить или остановить. Обводил косточку, ещё немного припухшую от неосторожного удара на поле, и задевал края штанин, запуская под них пальцы и касаясь кожи, все меньше сомневаясь в приятности каждого движения, все больше проваливаясь в собственные мысли. — Тео?.. — профессор Андерсон негромко позвал его, когда услышал тихое сопение вместо шумных вздохов. Хатчкрафт уснул — ожидаемо, обхватывая одной рукой подушку, другой — свое запястье, и улыбаясь сквозь сон, в котором мягкие прикосновения успокаивали его боль и прогоняли тревоги. На чужой узкой кровати, там, где по всем законам не должен был оказаться этой ночью, но вопреки им — воплощая смело высказанное в одном из писем желание остаться рядом дольше, чем на несколько минут. — Адам, Господь с вами, вы что тут делаете? — мистер Смит жмурился отвыкшими от света глазами, кажется, не веря, что на его пороге, опершись плечом в стену, стоит его друг и сосед. — Генри, а он... — обернувшись на дверь своей спальни, профессор Андерсон просто развел руками, не зная, как ещё объяснить свой визит. — Спит. Одолжите мне место в вашем кресле?