Письма к другу Тео

— В каком смысле «спит»? — Генри, кажется, ставил под сомнение восприятие своих органов чувств. — Мы смотрели мой студенческий выпускной альбом, а потом мне пришлось рассказать ему историю моей дружбы с Джеймсом... — монотонно, оттого излишне обреченно начал бормотать Адам. — Так, погодите, каким Джеймсом? — Смит закрывал глаза, жмурился и недоверчиво открывал снова, как если бы друг мог исчезнуть так же, как и появился на его пороге. — Джеймсом Масси, моим соседом по комнате, а потом... — Андерсона, судя по видимому, ничего не смущало в собственном рассказе, в то время как сонные глаза Генри достигали размера фунтовой монеты. — Адам, пощадите мои хрупкие нервы, при чем здесь идиот Масси? — со второй попытки он понял, о ком речь, но все слова Адама всё еще слышались ему сплошным бредом. — И, ради Бога, зайдите вы наконец! — Да-да, я зайду... Практически затаскивая его за руку в свою спальню, профессор Смит поплотнее запахнул халат, прикрывая хлопковую пижаму, и подпоясался некрепким узлом. — Теперь по порядку, вы хотя бы предложили мистеру Хатчкрафту чаю? Фотоальбом — неплохая идея, но разве вы не знали, чьи снимки храните межу страниц? О, Господь... — сетовал Генри, без предупреждения или предложения оставляя на столе начатую бутылку виски и два стакана. — Я виноват, знаю-знаю, — Адам разве что не рвал на себе волосы, сидя на расстеленной кровати и не отнимая ладоней от лица. — Но я обещал показать ему альбом, кто же знал, что он обратит внимание на этот снимок... — Конечно, обратит, Адам! На нем вы с непонятного вида юношей! — Смит восполнял возмущение янтарной жидкостью в стаканах. — А там на обратной стороне еще была подпись... — Андерсон будто не слышал друга, запойно исповедуясь собственным ладоням. — Какая подпись? — Генри так и замер, не закрутив до хруста крышку бутылки, но замечая, что его упрямо игнорируют, в сердцах толкнул коллегу в плечо той же бутылкой, обязуя ответить. — Какая подпись, Адам? — «Моему дорогому другу на память о нашей нежной дружбе в студенческие годы. Пусть она живет в нас долгие годы. Джеймс Масси». И там еще дата и... — заученной бесконечными бессонными ночами далекой юности, Адам процитировал с таким видом, будто вот-вот пустит не просто скупую мужскую слезу, а натурально расплачется. — Нежной дружбе? — очень точно зацепился Смит, ровно так же, как это сделал Тео. — Мы были близки, — избрав тактику оправдания, ничем не различную предыдущей, кивнул Адам и поджал губы. — Адам, какую часть моей настоятельной просьбы не говорить мистеру Хатчкрафту глупостей вы не поняли? Быть может, не расслышали? О, Господь всемогущий... — Но это не глупость, это часть моей... — профессор Андерсон попытался возразить, но умолк под тем самым многозначительным взглядом, ради выразительности которого Генри жертвовал глотком виски. — Ладно, вы правы. — Спасибо, я знаю, — все-таки выпив, мистер Смит вложил в руки Адама его стакан. — И что дальше? Вы распустили сопли по Масси, и мистер Хатчкрафт уснул, так и не дождавшись... — Ничего не... — Вот именно, ничего! — запахнув халат сильнее, Смит присел рядом на кровать, отчего они оба теперь смотрели в стену напротив, молча каждый со своими мыслями. — Тео просто стало нехорошо, — вздохнув, Андерсон опустил взгляд в стакан и без промедления выпил до дна, отчего Генри недоверчиво покосился на него. — Мы говорили, у него разболелась голова, и он прилёг и уснул. Что мне оставалось делать? — Уж точно не идти ко мне, мой милый друг, — все ещё качая головой от, по его мнению, безнадёжности профессора Андерсона во всем, что не касается философских наук, Смит сделал ещё один обжигающий горло глоток. — Ложиться спать, например? — Каким образом? — его планомерно доводили до нервного смеха, которому Адам понемногу начинал сдаваться. — У меня в комнате одна кровать, и... Что? Ну что вы смотрите так, я вас спрашиваю? — И вы совсем никак не уляжетесь там вдвоём? — Никогда в жизни, Генри, как вы себе это представляете, я и мой студент... — в нем вдруг проснулись слишком высокие моральные принципы, до того не мешавшие ни касаться рук, ни ласково укладывать Тео спать. — Я вас в кресло не пущу, — помолчав, отрезал мистер Смит и поднялся на ноги. — Вы этим поставите мистера Хатчкрафта в неловкое положение. Вот представьте, он просыпается, утром или среди ночи — неважно, а вас нет. Он один, в спальне преподавателя, и не имеет значения, что ничем предосудительным там занят не был... Мистер Смит умолк так, что утверждение стало звучать вопросом, и Адам поспешил отрицательно покачать головой. — Абсолютно, Генри. — Не дурите, Адам, и возвращайтесь в свою спальню, — душевно посоветовал Генри, забрав у него стакан прежде, чем похлопать по плечу. — Могу дать вам свой плед, если он вам чем-то поможет. Профессор Андерсон не был уверен, что плед поможет, но прижимал его к груди, когда бесшумно поворачивал ручку двери и заходил в комнату, стараясь не скрипеть половицами. Он оставил включённым светильник на прикроватной тумбочке — только отвернул его от лица Тео, который так и спал, обнимая подушку, разве что притянул колени немного ближе к груди. Остановившись перед кроватью, Адам не мог отвести взгляд от него, спокойно спящего, наконец забывшего о боли и бессоннице хотя бы до утра. Он чувствовал свою причастность к этому, и чувство наполняло Андерсона изнутри, согревая мыслью о правильности каждого своего действия, что привело Хатчкрафта в его комнату. Пусть всего на ночь, те несколько часов, что остались до рассвета, но так близко, как раньше мог только мечтать. Плед мистера Смита мягко укрыл почти обнажённые плечи: тёплый и приятный на ощупь, он ничем не потревожил сон Тео. Не потревожило и лёгкое соприкосновение одними кончиками пальцев с его щекой, от которого Адам не удержался, рассматривая его лицо в тусклом свете. Андерсон оглаживал его скулы, от виска и вниз к подбородку, но избегая манящего и слишком нежного изгиба губ — боялся разбудить и сдаться в своей слабости просто сидеть перед кроватью и смотреть, изучать, запоминать каждую черточку молодого, едва тронутого морщинками лица. Стрелки часов уже указывали на третий час ночи, когда Адам наконец отвёл взгляд от него и смог найти удобное место, в котором проведёт эту ночь. Опираясь спиной на кровать там, где руки Хатчкрафт обнимали сами себя под шотландским клетчатым пледом, он вытянул ноги и обхватил плечи пальцами, замерзая в тонком халате, но щекой прижимаясь к матрасу и улыбаясь тому, что сможет слушать чужое тихое дыхание даже во сне. Не злой иронией, но совершенно точно шуткой судьбы — на остаток ночи Адам провалился в сон безвозвратно настолько, что его не разбудил ни шорох пледа совсем рядом, ни соприкосновение босых ног с полом, а после и несколько секунд непосредственной близости в момент, когда Тео обувался и укрывал клетчатым пледом теперь уже плечи профессора. На столе быстро нашелся клочок бумаги, а чернильница всегда скучала на краю стола, готовая сослужить в любой момент. Так, все, чем Хатчкрафт мог доказать свое присутствие в этой комнате сегодня ночью, была записка, оставленная на столе прежде, чем он выскользнул за дверь, неслышно щелкая замком. Разбуженный не солнцем, но болью в пояснице, Адам едва не заскулил, пытаясь выровнять спину, но скользнув рукой по пустой постели — моментально проснулся и забыл о любом дискомфорте. Он сидел на полу возле расстеленной пустой кровати, заботливо укрытый пледом, но одинокий, во всяком случае до тех пор, пока не пересилил себя, поднимаясь на ноги и замечая на столе записку. «Мой А., Мне ужасно неловко, что я обрек вас провести эту ночь на холодном полу. Я даже подумать не мог, что наш с вами вечер закончится именно так. Прошу, не подозревайте меня ни в чем постыдном или осознанно подлом. Соглашаясь прилечь, я был уверен в том, что боль пройдет так же быстро, как в любой другой момент, и я даже думать не смел, что за считанные минуты провалюсь в сон. В оправдание могу сказать, что это могло произойти из-за лекарств, прописанных мне мистером Коллинзом. Помните, я упоминал, что чувствую себя заложником собственного тела? Боюсь, так и выглядит мое бессилие. Спешу закончить записку и уйти прежде, чем из коридора будут слышны первые шаги ваших коллег. Ни к чему им быть свидетелями нашей встречи. Эгоистично хочу сохранить её только между нами: во взглядах и прикосновениях, вкусе полуночного чая и запахе вашего мыла для душа. Еще раз простите меня за то, что я стал причиной вашей бессонной ночи. Ваш, Т. P.S. Не могу заставить себя не помнить вашу нежность. Бессовестно возвращаюсь в мгновения моей слабости и вашей заботы снова и снова, и не могу не желать повторений, даже если для этого мне придется отдать все мое здоровье.» Перечитывая записку, профессор Андерсон не мог перестать закусывать губы от той беспомощной обиды, с которой приходило осознание скоротечности минувшей ночи. У них был прекрасный час — не более, каждую минуту которого он будет бережно хранить в памяти до следующей встречи, но его все ещё было так мало для того, чтобы заполнить скучающую по каждой чужой ресничке пустоту. Но, помня данное по своей же воле обещание мистеру Смиту не обременять его более работой, достойной разве что почтового голубя, Адам искал другие способы передать ответную записку. Решение нашлось быстро: завтра уже понедельник, а значит — лекция у второго курса, после которой Джейми Скотт не откажет преподавателю в маленькой услуге. Книга, переписанный от руки текст лекции — подойдёт что угодно, в чем можно скрыть истинное предназначение. На завтрак Андерсон решил не спускаться, пропустил и обед — благо, от голода спасали запасы чая и приторно-сладкий лукум Генри Смита. Удивительно, но сам он даже не постучал с утра и не зашел в гости по полудню, быть может, решив не смущать задержавшегося гостя. Отыскав ещё закупоренную бутылочку чернил, профессор Андерсон достал из ящика вчерашний подарок Тео, решив передать вместе с письмом ещё кое-что. Густо измазав ладонь чернилами, оставляя капли на полированной столешнице и собственных щеках, он аккуратно приложил свою руку к отпечатку Тео. Свежий пигмент выглядел угольно-черным на фоне высохшего грифельного, но уже через несколько часов их отпечатки будет не отличить друг от друга. Сплетенные между собой, те должны напоминать о минутах тепла, что они делили на двоих в ладонях друг друга, и давать Тео, заключенному в четырёх стенах болезнью и одиночеством, такую необходимую поддержку. Только закончив с задуманным и оттерев руки мылом прямо над ванной, окрашивая ту в чёрный, Адам снова сел за письменный стол и занёс перо над ещё нетронутой бумагой. «Мой Т., Забудьте свою неловкость, прошу вас. О лучшей ночи я и просить не мог: вы были рядом, я слышал ваше дыхание и различал ваше тепло, и этого хватит, чтобы дождаться нашей следующей встречи в самом добром расположении духа. Надеюсь, что в скором времени ни болезнь, ни лекарства не будут тревожить вас. Я знаю: впереди у нас бесчисленное множество ночей, когда мы сможем до утра разговаривать обо всем на свете. А сейчас я рад, что моя постель показалась вам удобной. Удивлён, что не проснулся в минуту вашего пробуждения. Вы были невероятно тихи, покидая мою спальню, и я жалею, что не смог проводить вас. Это сделает моё ожидание ещё более томительным, но оттого и сладким. Обо мне не беспокойтесь — я прекрасно выспался. Спасибо за плед, он пахнет вами. Как я и говорил, самое время оставить мистера С. в покое. Потому письмо пишу сегодня, в воскресенье, но в ваши руки оно попадает только завтра: отдам его Джеймсу после лекции. Думаю, прямо сейчас сяду переписывать её текст для вас. Прошу! Не читайте через силу. Всему свое время. Берегите себя. Буквами делаю то, что не успел при встрече: обнимаю вас каждым словом. Нежно и крепко. Ваш, А. P.S. Я бы сделал это для вас снова и снова, столько, сколько понадобится, и даже если вы будете в полном здравии (чего желаю!). P.P.S. Придумал маленький фокус для того, чтобы казаться ближе. Надеюсь, вы оцените.» Запечатав конверт, профессор Андерсон, как и обещал, исписал ещё десяток листов словами своей же лекции, появившись в коридоре кампуса только к ужину. Дарси был рад наконец-то увидеть друга и спешил поделиться последними новостями кафедры, а Смит будто нарочно не задавал вопросов, так и распрощавшись с Адамом у двери своей спальни, не приглашая даже на чай. Наутро небо беспросветно затянуло дождевыми тучами, но Адам был до непривычного улыбчивым, рассказывая второкурсникам о проблематике «Антихриста». Те смотрели на преподавателя будто с опаской, уже предчувствуя очередное безбожно огромное домашнее задание, но всего одно эссе на пять страниц к следующей неделе показались им манной небесной. — Мистер Скотт! — подняв руку вверх, профессор Андерсон привлекал к себе внимание старосты, пока остальные студенты шумно собирались на обед. — Подойдите, будьте добры. — Да, сэр, — тот бросил портфель на столе и поспешил к кафедре, уже видя протянутую ему папку. — Это передать Тео? — Да, пожалуйста, — провожая папку взглядом в надёжные руки, Адам с улыбкой кивнул Джеймсу. — Ещё неделю побудете моим дорогим помощником. Отказ от доброты и услужливости профессора Смита оказался большим испытанием, чем Адам мог себе представить. Балуя себя по меньше мере одним-двумя письмами в день, сейчас, осознавая, что безымянный конверт окажется в его руках не раньше, чем в среду — Андерсон проваливался в густую и липкую тоску, как проваливаются в грязь. Кажется, можешь выбраться, но сил цепляться пальцами за ускользающую землю нет никаких. Единственным, что помогало не провалиться в это болото с головой, были воспоминания о том вечере и ночи, когда Адам не только мог слышать и ощущать присутствие Тео, но и прикасаться к нему. Впервые не строчками и чернильными буквами, а пальцами, едва подрагивающими от волнения, но оттого не менее нежными. Об этом писал сам Хатчкрафт, и профессор, перечитывая оставленную на столе записку, не смел сомневаться в том, что между ними и правда есть некая связь: запретная и такая соблазнительная, оттого вдвойне волнительная, трепетная. Неповторимая. Связь с Джеймсом Масси не казалась пустым местом в сравнении, но запретность и непозволительность, умноженная статусами и годами, подогревала градус, оголяя душу до того, что Адам практически всегда в присутствии Тео чувствовал себя обнаженным, а наедине с письмами — уязвленным до болезненного, но не менее приятного. Под ворохом всех этих мыслей в голове Андерсон не заметил, как оказался в аудитории третьего этажа, где перед ним второй курс рассаживался по местам, а текст лекции намекал на то, что уже среда. — Профессор, сэр, — Джейми Скотт, оставив сумку на первой парте, спешил к нему с картонной папкой в руках, и Адам вернулся в сознание в ту же секунду. — Спешу передать вам домашнюю работу Тео. Он отдал мне ее еще вчера вечером, но я не стал вас тревожить после ужина. — Вы могли себе это позволить, Джейми, — старательно прикрывая напускным равнодушие щемящее грудь волнение в предвкушении, профессор только кивнул, подсказывая, где староста может оставить чужую рукопись. — Но благодарю, что подумали о моем комфорте. — Рад быть вашим помощником, сэр, — Джейми откланялся и поспешил занять свое место, а Адам бросил перчатку в лицо собственному терпению, принимая вызов — открыть картонную папку только после полуторачасового семинара. Была ли причина в том, что у профессора Андерсона не слишком крепкое терпение или самообладание, но он мог претендовать на физико-психологическое открытие, иначе просто не объяснить, почему время текло особенно медленно, кажется, задерживаясь в каждой минуте еще на одну и нехотя переставляя стрелки настенных часов. — К понедельнику читаем критику философов-современников на «Антихриста» и освежаем в памяти оригинальный текст, — спроваживая студентов, Адам заламывал пальцы, неслышным хрустом в суставах отсчитывая секунды до того, как его взгляд обласкает каждую от витиеватых букв, но сперва нужно было позаботиться о другом. — Мистер Скотт! Джейми, на пару слов. — Хотите, чтобы я передал проверенное эссе Тео, да? — Джейми был удивительно сообразительным юношей. — Да, если вас не затруднит, — как бы невзначай упустил фразу профессор. — Нисколько, сэр, — Скотт будто оживился. — Мы с Тео сейчас много времени проводим вместе. — Ах, вот как... — Да, — поддакнул Джеймс. — Вы знали, что он перевелся к нам из Бонна? Это объясняет, почему он так бегло говорит по-немецки! — Вижу, вы нашли общий язык, — ненавязчиво подводя этот разговор к логическому концу, Андерсон поджал губы. — Что ж, я передам вам проверенную работу после ужина... — А еще, это так удивительно, профессор, но Тео кажется мне сообразительней и мыслями глубже, чем любой из нашей группы, — очевидно, что не замечая всех намеков, продолжал Джейми. — То, как он рассуждает, какими смелыми бывают его высказывания... — Да, Джейми, я успел оценить оригинальность мысли мистера... — Это не только о мыслях, сэр, — в который раз перебивая, Скотт вряд ли догадывался о том, что прячется за холодностью профессора. — У него будто совершенно другие ценности и, признаюсь, они кажутся мне куда интересней тех, что мне прививали годами в Шеффилдской гимназии. — Интересное наблюдение, мистер Скотт, но... — Адам готов был прямым текстом попросить его выйти, но закрыл рот от одной фразы старосты. — Всего один костюм, никакой фланелевой пижамы, пара старых туфель, но так же крохотная серьга в ухе и... — юноша слегка подался вперед, одновременно с этим говоря тише. — У него есть татуировка, можете себе представить? Вот здесь! И он наглядно изобразил, где, прижимая ладонь к ребрам. — Я... Очевидно, что утомил вас, сэр, — наконец-то сообразил Джейми, все-таки рассматривая на лице напротив что-то большее, чем просто раздражение. — Подойду к вам после ужина! Хорошего дня, сэр! Староста Джеймс Скотт убежал, даже прикрыл за собой дверь, а Адам остался с чувством, которое надеялся больше никогда не испытать снова. Пальцы дрогнули, всё внутри зашевелилось и сжалось, а из конверта выскользнул край письма. «Мой А., Прежде всего хочу поблагодарить вас за текст лекции и находчивость, которую вы проявили, чтобы передать мне письмо. Не представляю своей жизни без ваших слов на бумаге и трепетного волнения, с каким я каждый раз распечатываю конверт. Попросить об услуге Джейми — прекрасная идея! Вы были правы, у меня появился друг в его лице, и я бесконечно ценю его заботу и внимание. Кроме того, я перестал чувствовать себя одиноким в своей клетке из бессилия. Джейми навещает меня каждый день, и мы не замолкаем ни на секунду, находя все новые и новые темы для разговора! У нас столько общего, что я и представить не мог, что в стенах Кембриджа встречу кого-то, с кем буду чувствовать себя настолько схожим. Теперь о вашей лекции и домашнем эссе: очень надеюсь не разочаровать вас, поскольку знакомство с текстами в одиночку далось мне не так легко. Вы просили меня не читать через силу, но разве я мог лишить себя удовольствия соприкоснуться с вами сквозь строки? Простите мне мое невнимание к вашим просьбам. Я только хотел чувствовать вас ближе. С того момента, как я проснулся на вашей кровати, меня не покидает чувство щемящей грудь тоски. Еще долго я чувствовал ваш запах на плечах и одежде, воображал, как ложась на свою кровать — оказываюсь в вашей, теплый свет лампы озаряет спальню, вы улыбаетесь мне в полумраке, а ваши пальцы соприкасаются с моей обнаженной кожей, застывая незримыми следами на ней. Я чувствую ваши прикосновения до сих пор. И не могу запретить себе бессовестно долго вспоминать о вас. И ваших руках. Ваш, Т. P.S. Передам письмо сегодня же в руки Джейми, но, боюсь, в ваших оно окажется только в среду. P.P.S. В субботу в холе студенческого кампуса запланирован творческий вечер. Очень надеюсь, вам будет интересно провести время в компании коллег и студентов, под аккомпанемент классических или авторских произведений.» Растирая вдруг скованные мигренью виски, профессор Андерсон сидел над исписанными рукой Тео листами и пытался сфокусировать внимание на размышлениях об Антихристе, а не на строках письма. Он должен был успеть проверить эссе до ужина, иначе упустил бы возможность передать ещё одну записку, но мысли его были далеки от философии. Удивительно, как неприятно задели наивные откровения Скотта о чудесности нового друга — те, о которых Адам знал и сам, но ревностно желал оставить только своими. Вчитываясь в критику Хатчкрафта идеи Ницше, он как никогда ясно чувствовал несправедливость их разности. Джейми мог проводить с Тео дни и ночи напролёт — если хотел того, он — нет, при всем большом и верилось взаимном желании. Скотту было позволено знать каждый из маленьких секретов его прошлой жизни просто так, и Адам вдруг пожалел о том, что не имел возможности вернуть время назад, только бы оказаться с Хатчкрафтом на равных, без веса годов и статуса на плечах. Справившись с текстом и даже оставив развёрнутый комментарий к тезисам эссе под последней строчкой, профессор Андерсон вырвал из лекционной тетради чистый лист и, стараясь не думать о дурных чувствах, начал писать ответ. «Мой Т., Только что закончил с проверкой вашего эссе. Хорошая работа: нужно иметь смелость и немало собственных соображений, чтобы не просто осмыслить оригинальный текст, но и выразить некоторое несогласие с автором. Мои мысли сможете прочитать внизу страницы, они также несколько разнятся, но эссе я оценил высшим баллом исключительно по его собственным достоинствам. Благодарен Джеймсу за оказанную услугу. Всё ещё рад, что его компания скрашивает ваши вечера за невозможностью оказаться рядом мне, но... Упускаю из виду ваши сомнения относительно того, что вы могли встретить в Кембридже кого-то, столь схожего с вами характером, как мистер Скотт. Понимаю, что мои мысли глупы и надиктованы трепетным желанием оставаться для вас другом первее всех других. Более ими я вас не потревожу: вы свободная личность и имеете полное право заводить дружбу с кем угодно, и мои чувства никак не должны влиять на ваши решения. С ними я буду справляться сам. Я мог бы отчитать вас за пренебрежительное отношение к здоровью, но мои руки опускаются в ту же секунду, как я узнаю ваши мотивы. Вы разбиваете меня своими откровениями и собираете вновь; я словно птица феникс в огне ваших чувств, уничтожающем и воскрешающем. Скучаю по взмаху крыльев синей птицы на вашем теле и маленьком золотом колечке, что так идёт вашим глазам. Волшебнее вещицы я не встречал. Или, быть может, дело только в вас в моих глазах? Если бы я знал. Не осуждайте за прямоту. Если бы я знал, что разлука не только с вами, но и с выведенными вашей рукой строками будет так тяжела для меня, я бы не давал опрометчивых обещаний мистеру С., но, очевидно, с некоторыми вещами мне остаётся только примириться. Знать бы только, что мысли обо мне не покидают вас хоть на долю так же, как мою голову — воспоминания о вас. Мне это бессовестно льстит. Вы весь, от ресниц до завитушек перед точками, причина моих неспокойных ночей. Как пахнет моя подушка вами — не передать. Или же это только я отчаянно цепляюсь за любое напоминание вашей близости. Напоминаю, что ваши вещи до сих пор занимают полку в моем шкафу. Не тороплю, но напоминаю. Эссе и это письмо передам после ужина Джеймсу. Надеюсь, в беседах с вашим другом вы найдёте минуту и обратите ваше внимание к моей записке — её не перечитываю, ибо рискну смутиться самого себя. Ваш, А. P.S. Мой милый, не нашёл в вашем ответе ни строчки о моем небольшом подарке. Надеюсь, он хоть немного вам понравился. P.P.S. Непременно буду.» Спустя несколько часов папка была вновь в руках у Скотта, и тот, неизменно с тарелкой сэндвичей и салата, покинул обеденный зал, оставляя профессора Андерсона смотреть ему вслед с плохо скрываемой завистью. — Дырку прожжете, мой дорогой, — заметил мистер Смит, слегка толкая коллегу локтем. — И не думал, — отвернувшись от двери, фыркнул тот и с напускным интересом стал ковырять остывшее пюре из сладкого картофеля. — С чего бы вдруг? — С того, мой друг, что вы — крайне эгоистичный собственник и, будь ваша воля, вы бы закрыли мистера Ха... — Я бы попросил, Генри! — даже не дав закончить мысль, возмутился Адам и тщательно вытер губы салфеткой только оттого, что не знал, куда деть себя. — Я почти шучу, но, — Смит смягчился и похлопал незанятой вилкой рукой по его запястью. — Учитесь властвовать собой, мой дорогой. Вам это очень пригодится.