Письма к другу Тео

Последнее, о чем хотел думать Адам, так это для чего ему пригодится искусство властвовать собой. Возвращаясь мыслями в полумрак спальни, где были только он и Тео, напротив, ему не помешало бы властвовать над собой чуточку меньше, чтобы позволить себе больше и сейчас тешить себя не строчками из писем, а живыми воспоминаниями того, что могло быть между ними. Глупо было даже предполагать, что сегодня вечером или ночью кто-то постучит в его дверь. Старое-доброе снотворное из чая и виски обеспечили профессору крепкий, но непродолжительный сон, поэтому, когда он открыл глаза и рассмотрел стрелки на часах, отчаянию не было предела. Отвлекаясь и одновременно с этим завлекая себя, Андерсон обрек себя на несколько часов страданий над диссертацией, а после — вспомнил о еще не проявленной пленке с выездного семинара. В лаборатории, благо, не было никого, но остаться один на один с местом, которое однажды они делили с Хатчкрафтом, оказалось не так-то просто. Выключая свет, чтобы переложить пленку в проявочный бочонок, Адам осознанно и безрассудно отправлял свое сознание в тот день, когда позволил себе безнаказанно касаться прохладных тонких рук. Сейчас, справляясь с крохотными заклепками, он поджимал и закусывал губы, оставался в темноте немногим дольше, чем требовалось, и бесшумно изнемогал от желания хотя бы на несколько секунд вернуться в то мгновение, когда их в темноте было двое. Прижимаясь затыком к стене, дожидаясь, пока просохнет пленка, профессор скользил взглядом по рабочей поверхности, рисовал в воображении силуэт и движение чужих, но таких родных рук, а сам, одновременно с этим, сплетал собственные пальцы между собой в жалких попытках пробудить в себе те чувства, которые просыпаются только в прикосновениях Тео. Не дождавшись письма и испортив два кадра собственной неловкостью, Адам проверенному способу уснуть предпочел другой — пугающий и волнующий до мурашек одной только мыслью, но совесть и честь были закрыты в самом дальнем шкафу, пока пальцы открывали другой — настоящий, деревянный, не слишком большой, но глубокий. Пиджак не сохранил в себе ни единой ноты запаха своего владельца, а потертая в некоторых местах кожа сумки приятно щекотала подушечки пальцев. Избавляясь от халата, Адам несколько бесконечно долгих секунд просто держал чужую вещь в руках, присматривался, будто сомневался, подойдет ли, но когда подплечники легли на плечи, а рукава — вскользь задели тонкие светлые волоски на руках, сомнения испарились. Не застегивая пуговицы, Андерсон присел на кровать и позволил себе скользить пальцами в складках пиджака столько, сколько позволяли уличные фонари, освещая не только двор, но и маленькую спальню. И всё-таки ощущение соприкосновения было недостаточным. Неполным. Решение нашлось само собой, когда Адам решил прилечь и дать спине отдохнуть. Подушка, на которой несколько дней назад провел ночь Тео, ревностно не отпускала его запах, а теперь, щекоча не нос, но само сердце глубоко внутри — примитивное сочетание мыла, чего-то сладкого и естественного, мужского — стала последней деталью, дополняющей ощущение непозволительной близости. Ладони обнимали плечи, шершавый от катышков воротник — щекотал скулу, а гладкая подкладка до мурашек приятно соприкасалась с обнаженными плечами, охотно помогая воображению дорисовывать те детали близости, которую можно назвать запретной. Которая и была запретной. И будет. Адам прервал тишину сбитым вдохом, проглатывая тот почти насильно и так же резко отнимая руку от собственного тела, оставляя только постыдный жар на щеках и внизу живота доказательствами своей слабости. Утром пятницы лил дождь, и не прекращался он вплоть до занятия мистера Смита, который не видел в прогулке по лужам ничего плохого. Поэтому, шлепая за ним по грязи, профессор Андерсон пускал в свою голову абсолютно глупые мысли. К примеру: заболей он сейчас, отмени занятия и лекции, избавь себя от всей университетской жизни — будет ли Тео искать с ним встречи? Воспользуется ли этой возможностью заботиться и проводить ночи и дни напролет в компании друг друга, закрывшись от всех на ключ? Каков же бред. Впервые за долгое время Адаму захотелось отходить себя по лицу ладонями, чтобы скулы наконец-то покраснели не от смущения, а от боли. Уже возвращаясь в кампус, Андерсон думал только о том, как бы не поддаться соблазну прилечь на кафельное дно ванной и не остаться там до завтрашнего вечера, когда он наконец-то сможет увидеть Тео, но когда перепачканные туфли ступили на ковровую дорожку второго этажа — все мысли просто испарились. Даже не подходя к двери ближе можно было рассмотреть желтый конверт без опознавательных знаков, который удачно прятался в дверном проеме, зажатый в самом углу, оттого незаметный для тех, кто не станет его искать. Адам тоже не искал, но не заметить не смог. Закрываясь на все замки и подпирая дверь спиной, он мокрыми от дождя руками открыл письмо и поджал губы первым же строчкам, оставляя несколько снимков на глянцевой бумаге под конвертом. «Мой А., Очевидно, что я совершил опрометчивую глупость, оставив письмо вот так, у всех на виду, но разве очевидное — не лучшее место, чтобы спрятать тайное? Верю, что оно в ваших руках. Мой милый, сквозь строки читаю ваше беспокойство и невольно пропускаю его сквозь себя. Прошу, не позволяйте себе усомниться в том, что вы мой друг первее всех других! Уверяю, моя дружба с Джеймсом Скоттом не более, чем разговоры о музыке и литературе, а наша близость — не более, чем объятья. Он был исключительно добр ко мне, когда после больничной койки я оказался заперт в собственной спальне. И всё-таки, наша дружба с ним — не более, чем теплый интерес друг к другу. С вами всё иначе. Простите мне смелость взять на себя ответ на вопрос о том, что есть наша с вами дружба, но разве это не что-то большее, чем просто разговоры и взаимный интерес? Разве тепло, рождаемое между нами сквозь строки или прикосновения, — не тщательно сдерживаемый огонь? Знали бы вы, как я боюсь обжечься или обжечь вас. Знали бы, скольких сил мне стоит сдерживать себя, когда мои ладони обжигает одно только желание прикоснуться к вам. Полностью разделяю вашу тоску. Необыкновенно трудно засыпать и просыпаться, зная, что ни сегодня, ни завтра я не увижу вас, а единственная связующая нас нить обрывается каждый день, чтобы сплетаться заново только в момент, когда я держу в руках ваше письмо, читаю выведенные вашей рукой слова, смея воображать себе, чтобы в этот момент вы были рядом со мной, и каждое из слов шепчут ваши губы, едва ли задевая дыханием. Меня укрывает с головой волна чувств к вам, пусть моими последними словами будут единственные: безумно скучаю по вам, мой нежный А. Ваш, Т. P.S. Каюсь, что не сумел объясниться словами. Ваш подарок подтолкнул меня навстречу и, чудо, но вы подсказали мне, как сделать этот шаг, когда между нами всё еще стены и расстояния. P.P.S. Она скучает по прикосновению ваших пальцев.» — Адам, вы... Профессор Андерсон дернулся от несильного толчка в дверь, к которой прижимался спиной, когда чья-то ладонь легла на дверную ручку и потянула её вниз. Узнав голос мистера Смита, он второпях принялся заталкивать фотографии в конверт, но пальцы не слушались, вместо этого сминая их края. — Минуту!.. — отозвался Адам прежде, чем снимки наконец оказались скрыты плотной бумагой, и он смог сделать шаг в сторону от двери, открыв ту. — Вы потеряли крышку объектива, — протягивая завернутую в перепачканный грязью носовой платок вещь, Генри смотрел подозрительно и на друга, и на его спальню как сообщницу чего бы то ни было. — Да что вы, — он завел руку с конвертом за спину и сделал вид, что очень удивился. — Надо же... Какая счастливая случайность, что... — Что я её нашёл, да, — кивнул Смит, настойчивее протягивая руку вперёд, пока Андерсон не забрал платок, путаясь в оправданиях и благодарностях. — Вы чем-то взволнованы, мой друг? — Я в полном порядке, Генри, с чего бы... — обернувшись к столу, чтобы положить крышку на его край прежде, чем успел подумать, профессор Андерсон неосторожно дал рассмотреть конверт в своих руках. — Очевидно, с вашего письма, — расплываясь в улыбке, мистер Смит торжествовал правильности своих догадок. — Всё ещё находитесь в кульминации? Адам молча кивнул, переставая по-мальчишески прятать и сминать конверт в беспокойных пальцах. Кажется, и он, и Генри Смит смотрели на него некоторое время, пока оба не заговорили в один момент. — Адам, а... — Мистер Смит, а вы... — Прошу вперёд, — улыбнувшись, Генри жестом предложил ему закончить первым. — Вы будете завтра на творческом вечере в студенческом кампусе? — старательно огибая все острые углы вопроса, поинтересовался профессор Андерсон. — Конечно, мой друг, — кивнул тот, слегка хмурясь. — Меня пригласил мистер Скотт. А вы? — Да, я тоже... Наведаюсь. Равнодушный тон не удался, и взгляд мистера Смита показался ему весьма многозначительным. — Вам ещё нужен мой плед? — не продолжая тему, он кивнул куда-то за спину Адама, там, где через спинку стула была переброшена заимствованная вещь. — Я не тороплю, просто... Ладно, вернёте после прачечной. — Непременно, Генри, — с благодарностью выдохнув, Адам потянулся к двери, тем самым деликатно подводя черту их встрече. — Тогда увидимся завтра, — тонко это почувствовав, мистер Смит кивнул и первым вышел в коридор. — Рекомендую запастись плёнкой — студенческие вечера бывают крайне любопытны! Но до утра профессора Андерсона мало что интересовало, кроме трех снимков, которые теперь лежали в одном конверте, тщательно спрятанном под несколькими папками в ящике стола. Он то убирал их с глаз долой, то не мог насмотреться, изучая каждую черточку чёрно-белого изображения до тех пор, пока, кажется, не запомнил каждую из них. Изгибы спины, соблазнительно проступающие позвонки и едва заметный взмах крыла птицы — даже не увидеть, если не знать, куда смотреть, россыпь маленьких родинок на бледной коже — все в них заставляло Адама до боли вжиматься ногтями в ладони и закусывать сухие губы. До заметных наутро кровоподтеков, они больше всего желали на мгновение соприкоснуться с его телом, неважно — нежно задевая пальцы или до мелких мурашек дерзко представляя поцелуй в другие, теплые и мягкие. С этими мыслями профессор Андерсон засыпал и просыпался, дочитывал последние страницы диссертации, пытался вникнуть в смысл эссе первокурсников и заставлял себя съесть хоть что-то в обед. Он чувствовал, что мистер Смит не оставит его без стакана бренди вечером, и даже уповал на него как на глоток недостающей смелости. Для чего — сам не знал, но смелость сейчас казалась необходимой как никогда раньше. Он сознательно не написал ответное письмо, оставляя между ними целые сутки для того, чтобы истосковаться по обществу друг друга ещё больше прежнего, но, перечитывая, мысленно отвечал на каждую из фраз. «Мой нежный А.», — и сердце делает кувырок, а ладони загораются тем опасным огнём, о котором писал Тео. Упомянутые вскользь шепчущие губы — и по спине бегут мурашки, представляя мочку с маленьким золотым колечком на расстоянии вдоха. — Фотогенично выглядите, мой друг! — по-своему делая комплимент, Генри Смит встретил его у выхода из преподавательского кампуса, чтобы в компании друг друга отправиться на творческий вечер. — Благодарю, а не слишком..? — профессор Андерсон не договорил, что «слишком», вместо этого приглаживая ладонью и без того безупречно севший на плечи пиджак. — Не слишком, — отмахнувшись от его неуверенности не особо терпеливо, Генри поправил ремешок футляра фотоаппарата на плече и первым вышел в пятнышко жёлтого света уличного фонаря. — Пойдемте скорее, дорогой, я не хочу пропустить ни песни! О том, какие песни будут звучать сегодня в просторном холле — можно было только гадать, но Адам предпочел даже не предполагать, будучи увлеченным единственным, кто заслуживает его внимания. К моменту, когда они пересекли порог, кто-то уже стоял на импровизированной сцене и воодушевленно рассказывал о том, где и как была написана песня одним французским классиком, который всегда предпочитал совершенно не классическую гитару благородному роялю. К слову, здесь можно было найти и то, и другое, но песня зазвучала под аккомпанемент струнно-щипковых. — Очень надеюсь услышать что-нибудь авторское, — с толикой здорового скепсиса Генри Смит поджал губы и пошел по кругу рукопожатий, оставляя Адама один на один с толпой. Приодетые в лучше костюмы юноши и профессора теснились друг к другу или оставляли в одиночестве под сценой, они оживленно беседовали, нисколько не смущаясь стараний артиста-исполнителя, но щедро награждали аплодисментами сразу после последнего аккорда. Пока Генри пошел по второму кругу обмена любезностями, Андерсон не мог заставить себя не искать взглядом того, ради кого он пришел сегодня в студенческий кампус. И темная макушка, старательно причесанная назад, нашлась быстрее, чем Адам предполагал: всего в паре метров, в окружении будущих артистов сегодняшнего вечера — Тео, его прекрасный Тео, с улыбкой рассказывал что-то и помогал себе руками, эмоционально жестикулируя и получая не менее эмоциональный отклик улыбками, смешками и прикосновениями ладоней к плечам. Смотрел ли Адам слишком долго или Хатчкрафт почувствовал, как пристально за ним наблюдают, но совсем скоро карие глаза поймами взгляд и в ту же секунду стали будто бы ярче: темная в приятном желтом свете радужка заблестела такой интимной охрой с медовыми оттенками, и профессор не сдержал ответную улыбку. Едва ли заметная для кого-то, но не для того, кому она предназначалась. Такая же тайная, какой была дружба между ними. В этой тайне было две стороны. И пока одна согревала изнутри, останавливая мгновение и оставляя его только для них, другая — напоминала о себе липкими мерзкими прикосновениями, внутри Адама — только глубоко в груди, где-то между ребрами, а в жестокой реальности — руками Джеймса Скотта, который приобнимал Тео со спины, смеясь — прижимался щекой или носом к его плечу, а перебивая речь — сжимал и всегда прохладную ладонь, сплетая пальцы вместе. — Еще один взгляд, мой дорогой друг, и злым языкам хватит яду, чтобы отравить вас обоих. Шекспировы сказки станут былью, — бескомпромиссно вкладывая во влажную горячую ладонь стакан с бренди, Генри демонстративно закрыл собой сразу и Тео, и Джейми. — Выпейте и расслабьтесь. И если на словах Генри Смита все было легко и просто, на деле не искать взглядом Тео составляло для профессора Андерсона огромный труд, в котором ему помогал разве что стакан с крепким алкоголем. Он не пил, но крепко сжимал в пальцах его прохладные стенки, в то время как Джейми Скотт сжимал пальцы — чужие, но так желанно принадлежащие Адаму в каждой мысли. В их близости вряд ли была хотя бы толика той интимности, что пробирала электричеством каждый лишний сантиметр расстояния в полутемной комнате, но она была дозволенной у всех на виду, оттого — такой дразнящей для Андерсона. Глоток, затем второй — и жар ревности изнутри выливался ярким румянцем на щеки, покрывал пятнами обнаженную воротником шею и заставлял дышать чаще сквозь приоткрытые губы. — Иногда творчество лучше оставить за закрытыми дверями, — вскользь сделал замечание мистер Смит, наверняка обидное для автора отзвучавшей композиции, но услышанное только профессором Андерсоном. — Вы такой скептик, Генри, — тот поморщился, отводя взгляд не от сцены, но от компании молодых людей, среди которых был и Хатчкрафт. Он, кажется, впервые вписывался в общество кембриджских студентов. Оживленно беседовал, что-то рассказывал и смеялся в ответ на шутки, приподнимая бокал шампанского вместе со всеми, и скромно отмахивался от вопросов о здоровье — это Адам мог только предполагать, рассмотрев, как Тео провел пальцем по виску, рядом с ещё заметным синяком. Тот больше не выглядел таким пугающим и вовсе мерк в тени улыбки Хатчкрафта, которой он щедро делился с остальными. — И вовсе я не скептик, мой дорогой, — покачал головой Генри и обернулся в поисках ближайшей бутылки. — Иначе говорил бы об этом не вам, а самому мистеру Уолшему. Ещё одна деталь, которая не давала покоя профессору Андерсону — рубашка Тео. Белоснежная, с отглаженными строчками, она выглядела абсолютно новой и никак не вязалась с остальным гардеробом Хатчкрафта, где каждой вещи коснулся заметный след времени и частой носки. Ни застиранной катышки, ни блеклого цвета — она идеально сидела на стройной фигуре и выгодно оттеняла ещё тронутую летним солнцем кожу. Сминали красивую ткань только руки Скотта, когда тот в очередной раз привлекал внимание Тео, очевидно, прося того к месту рассказать какую-то уже известную ему историю. И Хатчкрафт улыбался, цеплял пальцем выбритый подбородок и прикусывал нижнюю губу, когда внимательно слушал, приобнимал плечи Джейми, обмениваясь с ним какими-то любезностями, на которые их собеседники отвечали весёлым смехом. — Профессор Андерсон, а вы собираетесь порадовать нас игрой на фортепиано, мой друг? — мистер Дарси, до того тенью мелькавший среди студентов то тут, то там, появился прямо за его плечом. — И правда, мой друг! — идея привела Генри в восторг, и он поспешил освободить руки Адама от опустевшего стакана. — Не думаю, что сейчас подходящее время и место... — смутившись их настойчивости, Андерсон сам потянулся за бокалом шампанского с подноса на низком столике. — Время и место прекрасными делаем только мы с вами, Адам, — будто присвоив себе его ученую степень по философии, возразил Дарси. — Но, все же... Выбор ваш. Наслаждайтесь вечером! — Идеальные время и место — параллельные прямые, мой друг, — перенимая эстафету философии, Генри деликатно и тонко увел из пальцев коллеги еще один бокал и улыбнулся самой непредвзятой из своих улыбок. — Они никогда не пересекутся, вам ли не знать. — Тогда я предпочту остаться между ними, — глядя мистеру Смиту в глаза, Адам не глядя потянулся за другим бокалом и тут же сделал глоток, отыгрываясь. — Параллельной прямой. — Главное, не встаньте перпендикуляром, Адам. Углы могут ранить, — с тихим звоном касаясь своим бокалом чужого, коротко салютовал Генри и моментально переключился на разговор о погоде с мистером Дарси. В такие моменты Андерсон жалел, что Генри знал его настолько хорошо и бессовестно глубоко, а такие игры между ними заканчивались неприятно саднящей болью где-то в межреберье. Осознавал ли он, что может навредить своей неопытностью? Каждую секунду — рядом или врознь, но разве мог заставить себя не смотреть, когда между ними была целая неделя одиночества по разные стороны тонкой бумаги. Выступающие сменяли друг друга незаметно и быстро, музыка обрывалась читкой стихотворений или соло на инструментах. Особенно неуместной сегодня вечером казалась скрипка, а когда Адам оставил опустевший бокал на поднос и любезно принял другой — взгляд голубых глаз, впервые, но и не нарочно, потерял из виду темную макушку, чтобы найти её в центре общего внимания. — Надеюсь, каждый из вас наслаждается вечером и находит для себя что-то важное, особенное, болезненно недостающее душе и сердцу, — стоя в центре импровизированной сцены, пока Джеймс удобнее устраивался за инструментом рядом, Тео обращался будто к каждому, но Андерсон жадно ловил каждое из слов, как если бы они эгоистично принадлежали только ему. — Приятного вечера, господа! Опуская любые имена и названия, Хатчкрафт сделал один шаг назад, положил ладонь на черную крышку рояля и, заручившись коротким кивком Скотта, сделал первый вдох. — Fear written on your face like something’s wrong herе, — вливаясь голосом в первые аккорды, оживающие под пальцами Джейми, Тео не находил в себе смелости или желания смотреть куда-то, кроме как на свою ладонь, одиноко лежащую на инструменте. — Staring out the window holding back tears, looking for the people we both know... Where did we go? Он пел о признаниях — сказанных вслух или так и невысказанных; пел об ошибках и боли, об отречении и вере, способной придать столько сил, сколько будет нужно, только бы один верил, а другой — позволил принять эту веру. Он извинялся, наконец-то поворачивая голову и обращая свой взгляд в зал, где далеко не каждый прислушивался к его словам, но некоторые — слушали завороженно, мечтательно улыбаясь или осуждающе поджимая губы. Откровенность, рожденная внутри, соскальзывала словами с губ, чарующим тенором оседала на плечах и лицах, провоцируя на эмоции или оставляя равнодушным, но совершенно точно нашла того, кому предназначалась. — When you feel like giving up, that’s when you hold on to me, — его голос набирал силу, а тело Адама — градус. Скучающий в пальцах бокал стал единственным, что возвращало из воспоминаний в реальность, заставляло отвернуться от двух силуэтов на пляже в солнечном Брайтоне, где между ними была целая толпа в чопорно оправленных костюмах. Хотел бы он отвернуться или просто закрыть глаза, чтобы расслышать слова Тео, которые не шептали сейчас, но смеясь кричали, что не дадут утонуть, каким бы безнадежным ни был этот корабль. — And I know this ship is burning, I won’t take you down with me, — вторил свои же словам Хатчкрафт без страха быть услышанным, выдыхая с силой, обещая — на глазах у всех, и позволяя чувствам пробирать до едва заметной дрожи в моменты, когда он помогал себе рукой, мягко проскальзывая пальцами по воздуху. — Hold on to me… Последний аккорд — такой же неожиданный, как и первый, он на несколько секунд продлевал звучание трепетного тенора, но ревниво забирал себе, стихая и оставляя после себя только секундную тишину, которая прервалась одобрительными аплодисментами и комментариями. — Не припомню, чтобы слышал её прежде, — как бы невзначай близко рассуждал Генри, взглядом искушенного ценителя присматриваясь к юношам на сцене. Увлеченные друг другом сейчас, объединенные волнением и страхом перед своим дебютом, они обнимались, прижимались слишком тесно, чтобы оставить между телами хотя бы миллиметр дистанции, как и между лицами, сияющими улыбками — так непозволительно и соблазнительно близко друг к другу. — Я тоже, — профессор Андерсон ответил, но получилось совсем тихо, и ему пришлось сделать ещё один глоток сладкого игристого, чтобы избавиться от кома в горле. — Может быть, авторская? — предположил Смит, все так же обращаясь к Адаму, как если бы тот знал все ответы на его вопросы. Но он не знал. Не знал, что голос Тео может звучать вот так, что слова могут ловко и просто складываться в рифму, знал только данное в холодной воде, в свете закатного солнца обещание не отпускать корабль на дно — не отпускать его. Знал, что в тот вечер Хатчкрафта мучил вопрос, сейчас отзвучавший между аккордов Джейми Скотта, и что его собственный ответ во многом изменился с тех пор. Тогда Адам был готов принимать данности и отпускать без сожалений, а теперь, стоя в десятке метров от Тео, больше всего хотел оказаться рядом — так, чтобы все встало на свои места. — А давайте это узнаем, — будто прочитав его мысли, мистер Смит со свойственной ему лёгкостью уже подхватывал Андерсона под локоть и вёл за собой туда, где небольшая компания окружала смущенных вниманием Тео и Джеймса. Он не успел ни воспротивиться, ни хотя бы оставить пустой бокал на столе. На ходу пытаясь привести мысли в порядок, а бороду — привычно пригладить, профессор Андерсон следовал за Генри, с каждым шагом приближаясь к причине мурашек на своих руках. — Мистер Скотт! — Смит буквально заставил молодых людей разомкнуть круг и расступиться, пропуская преподавателей к ним. — Мистер Хатчкрафт! Что за очарование! — Спасибо, профессор Смит! — Джейми с самой искренней улыбкой тряс протянутую ему для рукопожатия ладонь. — Я так рад, что вы оценили! — Нужно быть глухим и слепым, чтобы не оценить вас, — рассыпался в комплиментах Генри, уже сжимая руку Хатчкрафта в своей и по-доброму похлопывая по плечу. — И мне, и профессору Андерсону... — Очень понравилось, мистер Смит прав, — согласился Адам и, пересилив ступор от их близости, пожал руку Скотту. — Музыка прекрасна, и ваши слова... Он не мог не поднять взгляд на Тео, в глазах которого было слишком много: он был и рад, и взволнован, и будто очень хотел сказать все то, что просто не мог, пока они не останутся наедине друг с другом или листом бумаги. Андерсон улыбнулся ему, надеясь уголками губ дать понять, что он все слышал, все знает и помнит, и уже протянул руку навстречу, как плечи в красивой белой рубашке уже сжимали объятия Джеймса. — Я не знал, что вы пишите, — с заметной горечью опуская руку, профессор Андерсон вместо чужой ладони отыскал ещё один бокал. — Об этом мало кто знает, сэр, — мягко объяснился Тео, пытаясь поймать его взгляд, но тот только пересчитывал пузырьки шампанского. — Вот и я не знал, — Адам с напускной лёгкостью пожал плечами и обратился к мистеру Смиту, только бы не делить один взгляд с карими глазами. — Вы сделали несколько кадров на память, Генри? — Совсем забыл о фотоаппарате! — тот от досады даже хлопнул по чехлу камеры, вместо которой в его руках то и дело оказывался наполненный стакан. — Джентльмены, а помнит ли кто-то из вас времена, когда профессор Андерсон играл для нас в Рождественский вечер? — Вы, сэр? Играли? — переспросил Хатчкрафт, живо приподняв брови, пока остальные только отрицательно качали головами. — На каком инструменте? — А какой, по-вашему, мне подходит? — набравшись вместе с шампанским смелости, Адам задал встречный вопрос уже глядя прямо на него, игнорируя улыбающееся лицо Скотта, который тоже смотрел на Тео. — Я бы сказал, что фортепиано, сэр, — сощурившись, предположил тот, и пояснил раньше, чем успели задать вопрос. — Чёрное к белому, белое к черному. — Вы правы, — ничем не выдав секундную эмоцию, согласился Андерсон. — Но это было давно и почти неправда, так что... — Так что самое время вспомнить, мой друг! — мистер Смит во второй раз за вечер забрал из его рук бокал и почти подтолкнул к сцене, которая сейчас пустовала. — Сыграйте, сделайте нам милость! — Да, профессор! — поддержал Джеймс, очаровательный в своей непосредственности, но Адам смотрел немного левее его плеча. Тео молчал, только улыбался и, кажется, едва заметно пожал плечами — мол, выбирать вам. И Андерсон сдался, отвечая откровением на откровение. — Ладно... Только потому, что вы просите, — наконец вздохнул он и одернул узкие рукава пиджака прежде, чем взойти на невысокую ступеньку и занять место за инструментом. Черные и белые клавиши возвращали в прошлое каждым соприкосновением: податливые, они покорно ложились под пальцы, стелились, возвращая своему мучителю звуки, а те, сплетаясь между собой в лейтмотив, стремились дальше и дальше, обрастали образами, их тенями и полутенями, воспоминаниями бежали по телу мурашками и возвращались благоговейной эйфорией. Адам готов был поклясться, что не помнит ни одной ноты, но помнили пальцы. От ми-бемоль и дальше, глубже — проскальзывая между тритонами и особенно глубоко оставаясь в полутонах, наполняя комнату практически осязаемым теплом. Профессор играл, не поднимая головы, но не потому, что подсматривал за клавишами и их шустрой чередой под пальцами, а потому что искренне боялся сбиться в ту же секунду, когда его взгляд встретит другой — восхищенный, удивленный и внимательный одновременно. Он не мог видеть его сейчас, но чувствовал. — Рахманинов. Цикл пьес-фантазий,— со знанием дела подсказал Генри Смит, наклоняясь ближе к плечу Тео, и Адам не слышал, но видел, не вникал в шепот, но чувствовал, как уголки губ юноши сперва тянутся вверх с едва уловимой улыбкой, а секундой после — отвечают так же неслышно. — Элегия, — тихо и не отводя взгляд, сколько бы внимания ни требовал Джеймс или кто-то другой, не без удивления наблюдая за тем, как молчаливый и спокойный профессор, кажется, совершенно далекий от творчества, а тем более — такого глубоко и осмысленного, раскачивается в такт мелодии, наклоняется ближе к инструменту или, напротив, отстраняется, резонируя мимикой настроению пьесы, течение которое такое же непредсказуемое, как погода на туманном Альбионе. Уже разыгрывая последнюю из трех частей, Адам позволял себе представлять, как сразу после он вернется в зрительный зал, подойдет к Тео, как чутко будет впитывать каждое из слов, сказанное им, как жадно будет внимать каждую эмоцию, которую он себе позволит, но пока — только череда черно-белых, кульминация и развязка, смещенными акцентами и сложными триолями, выразительным басом вслед — развязка была как никогда близка. И ведь не только в композиции. — Смотрю, вы удивлены, Тео, — деликатно отмечал профессор Смит и наблюдал за тем, как юноша смущается, но все равно не отводит взгляда. — Он не рассказывал, — почти неслышно признавался Хатчкрафт, чтобы его услышал только Генри. — Ни разу не упоминал. — А я уже не припомню, когда он в последний раз сидел за инструментом, — так же, как и все, предчувствуя финал, делился мистер Смит. — Знаете, Тео, вы... — Знаю, — избавляя от слов, которые могут быть услышаны не теми ушами, обрывал Тео на полуслове и воодушевленно, прерывисто вздыхал. Последний аккорд нашел себя в изысканном разрешении, застывая эхом в зале, и в следующую же секунду растворился в аплодисментах. Адам впервые с момента, когда его пальцы коснулись клавиш, поднял голову, позволил себе найти наконец-то единственный желанный взгляд, но наткнулся только на удаляющуюся макушку. Причиной тому было откровение за инструментом, алкоголь или что-то другое, но Андерсон готов был признать, что так больно ему не было давно настолько, сколько понадобилось для того, чтобы напрочь забыть, каково это. Он с силой сглотнул вставший в горле ком, поднялся на ноги, всё так же не отводя взгляда от уходящего в компании Джеймса Тео, а как только спустился со сцены — пальцы сами выудили бокал, чтобы залить его одним махом в пересохшее горло. И даже так, из-за спин и других лиц, он видел, как Скотт приобнимает Тео, что-то неустанно шепчет на ухо, дотягиваясь и практически прижимаясь щекой к плечу, а тот не упускает ни одного шага, через секунду пропадая за дверью, ведущей во двор. — Браво, мой дорогой друг! — Генри, прекрасный Генри, который всегда умеет появиться вовремя, возник за плечом и своим голосом заставил зажмуриться и все-таки отвернуться от двери. — А говорили, что ничего не помните. — Стоило оно того, Генри? — обида заслоняла глаза, и Адам уже не различал друга от недруга, встречаясь с ним взглядом. — Надеюсь, вы насладились моментом. — Зря вы так, — тихо и нисколько не уязвленно подсказал профессор Смит, но ему фыркнули в лицо, вливая остатки игристого из бокала внутрь. — Он глаз не отводил. — Да что вы? — профессор Андерсон высоко вскинул брови и тут же нахмурился, изображая хорошую мину при плохой игре. — Не отводил взгляд? Адам развёл руками, в одной из которых сжимал пустой бокал, показательно оборачиваясь по сторонам, будто бы сам мистер Смит не мог видеть, что Тео нет ни в кругу студентов, ни даже в глубине зала, где стояли сдвинутые кресла. — Вы ослеплены, Адам, — стерпев весь его театр, Генри заговорил с заметной прохладой в голосе. Не для того, чтобы обидеть — чтобы отрезвить, но в этом не помогали ни слова, ни ещё один бокал шампанского. — А мне кажется, что мои глаза широко открыты, Генри, — дав боли проступить сквозь притворство, Адам опустил руки и ссутулил плечи, в момент сдаваясь и, кажется, все же идя на дно с этим кораблём. Он так хотел, так видел этот момент разделенным с Тео, что не мог просто так простить ему уход. Впрочем, честно перед самим собой, Хатчкрафта он винил в разы меньше Скотта, который, сам того не зная, забрал у него единственного важного зрителя. — Немедленно остановите истерику, Адам, — жёстко одернул его Смит, уже улыбаясь кому-то за его плечом, что шло вразрез с его тоном. — Кому из вас двадцать лет, вам или... Мистер Хатчкрафт, с возвращением! Профессор Андерсон замер, в первый момент не веря, что Тео вернулся так скоро, но вместо радости и облегчения его окатило ледяной волной трудно определимого чувства, смыть которое он поспешил ещё одним бокалом. — Чудесная ночь сегодня, — легко и наверняка с улыбкой заметил Тео, останавливаясь в шаге от них. — Даже жаль было портить её табаком, но... — Хорошая сигарета никогда не бывает лучшей, мой друг, — Генри вёл беседу вместо них двоих, пока Андерсон собирался с силами обернуться и взглянуть в глаза. — Как и хорошая компания. — Верно, сэр, — согласился Хатчкрафт, и Адам даже спиной чувствовал, что между его бровей на секунду пролегла морщинка. — Но мы с Джеймсом могли говорить только об элегии. — Вам понравилось? — стыдясь самого себя и того, как для него это важно, профессор Андерсон наконец отвёл взгляд от стола с бокалами на тонкой ножке и обернулся. — Очень талантливо, профессор, — без лишних слов делая комплимент, Тео учтиво склонил голову. — Вам не стоит скрывать ваше увлечение. — Благодарен за совет, мистер Хатчкрафт, — Адам ответил ему тем же, но колкий ироничный тон тут же попытался скрасить улыбкой. И Тео это, похоже, оценил: крохотная доля момента, и края губы коснулся кончик языка прежде, чем уголки едва заметно приподнялись. — Вы зануда, Адам, — по-дружески бесцеремонно мистер Смит махнул на него рукой с зажатым в пальцах стаканом и, не стесняясь его присутствия рядом, начал ворчать что-то о несносном характере. Спорить с этим было сложно, но Андерсон пытался одернуть старого друга после каждой фразы, которой тот обличал его недостатки, не забывая и подчеркнуть достоинства, пока сам не стал смеяться вместе со всеми. Их прервал очередной музыкальный номер: ещё безымянный первокурсник грустно играл на скрипке, после в тесный круг ворвался разрумяненный мистер Дарси, они подняли бокалы за олимпийских муз, очередной вихрь теней, силуэтов и фраз — и Адам не заметил, когда Хатчкрафт снова пропал из-за его плеча. Голубые глаза, казавшиеся совсем тёмными в свете ламп и от всего алкоголя, что мелкими пузырьками бурлил в крови, на этот раз быстро отыскали его: чуть в стороне, среди других студентов, он беззаботно болтал и смеялся, с неизменно близким Джейми Скоттом обсуждая какие-то любопытные вещи. А профессора Андерсона увлекли в долгую беседу о Парнасе, в которой было не обойтись без его знаний мифологии, и мистер Смит не позволял ему даже взглянуть в ту сторону, которая обязательно притянет его взгляд на непозволительно долго. Он деликатно отворачивал за плечи, сыпал вопросами, вкладывал в руку бокал за бокалом, пока просторная комната не начала кружиться перед глазами, смешивая голоса и лица в одно неделимое целое. — Адам, друг мой, а помните... — Уверен, что я помню все, Генри, — находя его лицо совсем близко к своему, Адам тяжело вздохнул, жалея о том, что глоток смелости спутал с безмерным количеством бокалов. — Но позвольте мне присесть... Всего на несколько минут. И Генри был вынужден признать свое поражение в этой маленькой, но очень важной, практически судьбоносной игре. Ему до того легко удавалось держать Адама в поле зрения и некоторой власти, что, когда он вот так легко выпорхнул, — не оставалось ничего, кроме как провести его взглядом.