Письма к другу Тео

Плавно раскачиваясь на волнах выпитого, профессор Андерсон прокладывал себе путь к креслам, которые стояли совсем близко к нужной ему компании. Лавируя между знакомыми и незнакомыми лицами, он краем глаза успевал выискивать низкие столики с бокалами, которые, кажется, наполнялись по щелчку пальцев или волей магии. К слову, уведя один из таких, он добрался до желаемого — удобного алого кресла с витиеватыми ножками, провалившись в которое он имел счастье не только дать вестибулярному аппарату отдохнуть, но и стать невольным слушателем разговоров. — ...Тео показал мне лирику, и я не заметил, как в голове начали всплывать образы, а пальцы — перебирали клавиши! — не смущаясь восхищения в голосе, рассказывал Скотт, наверняка отвечая на вопрос о той песне, что они играли сегодня. — Удивительная лирика! — Джейми... — Тео восторга не разделял и прятал смущение в бокале игристого, которое заканчивалось совсем незаметно, лениво, как если бы он просто смачивал губы каждый раз. — Скромник! — Скотт смеялся, в который раз обнимал его и уже бесцеремонно и смело укладывал голову на плечо, получая в ответ толику случайной нежности в прикосновении тонких губ к его волосам в момент, когда Хатчкрафт слегка оборачивался. — Слышали бы вы, как он напевает, когда сочиняет мелодию... Пока Джейми планомерно растекался пьяноватой лужицей, сам Тео держался непринужденно и легко, его такая нежная близость нисколько не смущала, больше его смущали восхищенные комментарии, которые сменились вопросами, и теперь он, все так же помогая себе руками, рассказывал о Ричмонде и Лидсе, каникулах в Манчестере и бессонных ночах в Бонне. И было в нем что-то завораживающее: в том, как он выстраивал свой рассказ, рисовал в воображении целую историю, которая доносилась до Адама разве что обрывками. Сидя не дальше, чем на расстоянии метра, он избрал наиболее безобидную для себя и окружающих тактику: самозабвенно пил, обновляя бокал за бокалом с легкого жеста пальцев. Взмах — и бокал снова наполовину полон, а вид опьяненного не алкоголем, но близостью Джеймса раздражает будто чуточку меньше, но это непродолжительная анестезия. Где-то между историей о ночных заведениях и пирсинге у «мальчиков для утех» Тео присел на край стола. Освобождая руки от бокала, он вряд ли ощущал на себе взгляд голубых глаз, но так же он не замечал и прикосновений Скотта. Тот, разморенный игристым и эмоциями, незаметно оказался между его колен, ладонью придерживая бедро и вытесняя между ними последние миллиметры дистанции, а в Андерсоне — последние крупицы самообладания. Слова, сказанные Генри, всплывали, свербели в голове, заставляли закрывать глаза и не смотреть, не думать, не чувствовать — но всё ложь, когда тело бросает в жар и холод от одного взгляда на ладонь Джеймса, так безнаказанно лежащую на бедре Хатчкрафта, скользящую бессовестно от колена вверх и обратно, сжимая пальцы до складок на костюмной ткани и оглаживая до глянцевого блеска. Осознание дозволенности, смелой, дерзкой, безнаказанной, выбивали последние балки, придерживающие хрупкое самообладание, и постепенно слова Генри Смита просто рассеялись, обнажая только чувства и накаленные до предела эмоции. — Мистер Хатчкрафт! — широко взмахнув бокалом, профессор Андерсон поднялся на ноги и позорно покачнулся в тот момент, когда на его громкий оклик обернулись все и каждый. Вряд ли появлению преподавателя так близко обрадовались ещё вчера сидевшие на его лекции студенты, которые в этот вечер так же, как и сам Адам, не отказывались ни от бренди, ни от шампанского. Не стесняясь своих оценивающих взглядов, они все же расступились немного в стороны, оставляя единственную цель Андерсона — невысокий стол и сидевшего на нем Тео — на расстоянии вытянутой руки. — Да, сэр? Адам криво усмехнулся, заметив в тёмных глазах секундное замешательство, которое тот сменил вежливой улыбкой. Он помнил, каким бывает Хатчкрафт, когда между ними нет этих «сэр» и «профессор», а губы ещё неуверенно, но так соблазняюще произносят его имя. Таким он хотел его видеть. Почти обнажённым, тем, чьё тело скучает по прикосновениям, а ладони горят желанием и невозможностью прикоснуться. С опущенными длинными ресницами, когда он смотрит на сплетение их пальцев, когда прохладная рука — в его горячей, и так долго, как того захочет Адам. Минуты, часы, ночь — фантазии крепко вплелись в реальность, стирая тонкую грань между тем, что было, а чего — хотелось. — Вам знаком парадокс Тесея? — опираясь ладонью в стол по другую сторону от Тео и ровно напротив Джейми Скотта, который все же убрал руку с его бедра, Адам щурился прямо внимательным карим глазам. — Очень поверхностно, профессор, — сохраняя то же вежливо-отстраненное выражение лица, ответил Хатчкрафт, а вся его компания, кроме Скотта, поспешила занять друг друга каким-то бессмысленным разговором. Адам шумно выдохнул, допивая в один глоток остатки шампанского. Сейчас дистанция только сильнее дразнила его, а учтивое «профессор» ощутилось тихим шепотом с хрипотцой, обжигающим чувствительную кожу за ухом. — Что же так, — проглотив покрывшие предплечья мурашками мысли, Андерсон только цокнул языком. — А я как раз хотел узнать, что он для вас: аксиома или вечный вопрос. — Я скорее не согласен с ним, сэр, — Тео ненароком придвинулся к краю стола и свел колени, отчего Джейми пришлось сделать шаг в сторону, а в следующий момент и отвернуться на чей-то оклик. — Греки бы расплакались, мистер Хатчкрафт. — Пережили бы, — тот внимательно следил за каждой эмоцией на лице напротив, что было не скрыть даже язвительным комментарием. — Почему вы спрашиваете? — Стало интересно ваше мнение по этому вопросу в более... Универсальном понимании, — профессор закусил нижнюю губу, с удовольствием отмечая, что спустя секунду это сделал и Тео. — Я могу написать об этом небольшое эссе, если вам любопытно. — Безумно... Безумно, — нараспев повторил Адам, кивая, и оставил бокал на столе, придвинув тот пальцем к ноге Хатчкрафта, едва не задев бедро. — Передадите с мистером... Скоттом. Выровнявшись, профессор Андерсон прошёл мимо стола и, хлопнув Джейми по плечу, коротко пожелал всем хорошего вечера. Он не был уверен ни в одном своём шаге, но, медленно лавируя между фигурами и тенями, точно чувствовал на себе один, нужный взгляд — тот, который у него уже никто не украдёт. Адам шёл по тёмному коридору, теряясь в запутанных его же нетрезвым сознанием лабиринтах и касаясь стены кончиками пальцев. Старые обои едва слышно шуршали, сопровождая его все дальше и дальше, и резко обрывались на поворотах, чтобы профессора Андерсона волной собственного тела отнесло к другой стене. Не считая приглушенных голосов из зала, в кампусе было совершенно тихо: особенно ленивые студенты уже спали, другие же — вряд ли покинут праздничный вечер, пока там полна хотя бы одна бутылка. Адам чётко различал свое неровное дыхание, шёпот бумаги под пальцами, и наконец — негромкие шаги, что не совпадали с его, неуверенными и неторопливыми. — Разве вас не потеряют? — усмехнувшись в темноту, Адам задавал вопрос тому, кто замер за его спиной и, вопреки всему, ещё пах Хатчкрафтом. Настоящим — как на подушке, на клетчатом пледе, под его тёплыми ладонями, а не тем, который сиял в новенькой рубашке, окружённый внезапными друзьями. — Не думаю, профессор. Я... Шаг, вздох, и прохладные пальцы коснулись тыльной стороны руки Адама, уже решительно и без промедления скользя дальше вокруг запястья, чтобы некрепко сжать и потянуть на себя. Ещё один шумный вдох, секундное сплетение их теней, и Андерсон поддался соблазну быть сильнее, смелее, толкая Тео ближе к стене и хватая белоснежную ткань на груди — ту самую, которой быть не должно. Его пересохшие губы прижались к другим, горячим, оставляя едва влажный поцелуй оттого, что Тео в последнее момент приоткрыл их, будто бы от изумления. В этот крохотный момент ни один из них не дышал, и Адам прикрыл глаза, жмурясь до боли в уголках, только бы запомнить, как это чувствуется — целовать его. Когда кожа к коже, нос к носу, а ладонь проскальзывает под воротником туда, где на шее заметно проступает ритмичное сердцебиение, и все внутри поддаётся одному желанию — быть рядом, быть единственным, кому позволят любить. Нежно или порывисто в страсти, но соприкасаясь с обнаженным телом всем своим там, где от других укрылась синяя птица и плоский живот. — Извините... — отстранившись слишком быстро, уже на третий удар сердца по рёбрам, профессор Андерсон разжал пальцы, оставляя только их кончики касаться обнаженной расстегнутой пуговицей груди. — Измял вашу рубашку. Он бесконечно жалел только о том, что неспособен рассмотреть глаза напротив, как бы близко они ни были. И виновата была не темнота безлюдного коридора, а чувства — наполняющие и переполняющие, так неожиданно излившиеся на юношу, который, кажется, до сих не дышал. — Тео, я... — он вряд ли должен был что-то говорить, позволять себе извинения, сейчас уместным было бы поджимать губы и вслушиваться в тишину в глупой надежде услышать что-то в ответ, но Хатчкрафт упрямо молчал. Слова, не пойманные, не объединенные в мысли, законченные фразы — ускользали, оставляя только вкус имени и вкус губ: пьяный алкоголем, выпитым не юношей, но самим профессором, с тонким послевкусием терпкой горечи и ни толики сладости, о которой написано столько лирики. — Я не... — оправдание было слабым, Андерсон сам не верил ни одному своему вдоху, и руки опускались, соскальзывали по измятой рубашке вниз, едва ли задевая пряжку ремня, и непреодолимое желание сбежать схлестнулось с точно противоположным — прижаться как можно теснее и умолять не отталкивать из-за такой опрометчивой смелости. Это противоречие было единственным, что заставляло его стоять неподвижно, все еще вслушиваясь в тишину, но даже дыхание Тео было практически незаметным, будто он боялся сделать лишний вдох. Но не побоялся поступить иначе. Отталкивая от себя мужчину, он неосторожно врезался спиной в стену, но та стала только толчком действовать дальше и не останавливаться. Отстраняясь ладонями уже от стены, а не чужих плеч, Тео в два шага оказался в стороне, и он помедлил долю секунды, не поднимая головы, будто в нем тоже вели кровавый бой неизвестные сомнения, но выбор был сделан, когда он сперва попятился спиной вперед, а после — отвернулся и убежал, незаметно прячась в полумраке там, где не было ни одной лампы. Опустошенный и брошенный, Адам не понимал, что ему делать теперь —только смотрел в стену напротив, которая наверняка еще помнила тепло Хатчкрафта, и слышал, как где-то совсем близко и одновременно с этим запредельно далеко топчут дорогой обувью каменный пол студенты или коллеги. Не зная, как оправдать перед случайными свидетелями свое нахождение в коридоре студенческого корпуса, профессор Андерсон мог выбирать только из двух вариантов: глубже прятаться в темноте или же делать шаг им навстречу, а дальше — будь что будет. Как бы ни случилось — хуже уже не будет. Опустив голову, он брел к выходу, чудом разминаясь с каждым, кого мог встретить и чьи голоса слышал будто сквозь толщу воды. Среди них не было Тео, а значит, и внимания они не заслуживали. Адам ненавидел себя каждой клеточкой: снимая одежду в спальне, та казалась ему грязной, опуская взгляд на свои руки — будто бы видел на них следы того позора, который не должен был случиться. Он хотел этого поцелуя вместо чернильных строк, но не так, все должно было быть не так. Не грубо толкая в стену, а ласково придерживая лицо в своих ладонях, не суетливо и жёстко прижаться к его губам, но нежно коснуться своими, чтобы от одной только мысли об этом внутри оживали поэтичные бабочки. Бабочки обернулись увядшими цветами: его солнце вместо того, чтобы согревать их, выжгло под корень изящные белые розы. Должно быть, солнцу нужно светить лишь издалека. Полный спутанных образов неспокойный сон, в который провалился Адам едва коснувшись подушки, оборвали те самые лучи солнца — их, по-осеннему бледные и холодные, впустили в комнату чьи-то руки, которым не хватило сочувствия оставить шторы закрытыми. — Адам, вы умерли? — голос мистера Смита ворчал где-то совсем рядом и перемещался по углам спальни по мере того, как Генри подвязывал занавески и гремел чайными чашками. — А похоже? — утыкаясь лицом в подушку, профессор Андерсон жмурился от слишком громких звуков и тех воспоминаний прошлой ночи, что заполняли сознание с каждой секундой, будто тоже пробуждались ото сна. — Весьма, — Смит кисло поджал губы, останавливаясь в шаге от кровати и оценивая состояние друга самым строгим взглядом. — Уже полдень, голубчик, а вас никто даже не видел. — А кто-то искал? — призрачная надежда подняла голову Адама с подушки, но та почти сразу же бессильно опустилась обратно. — Откуда вы вообще здесь... — А дверь надо на ключ закрывать, если собираетесь умирать в тишине и покое, а не... Просыпайтесь, Бога ради! — Генри не выдержал его жалкого вида, всем сердцем не терпя безвольных людей, и хлопнул по неприкрытому одеялом бедру. — Генри, я бы правда предпочел умереть сейчас и никогда больше... — натягивая одеяло выше к подбородку и прижимая его коленом между матрасом и своим бледным телом, бормотал профессор Андерсон. — Я покойник, живой труп, без души и... — И совести! — замахнувшись рубашкой самого же Адама, которую он только что поднял с пола, Смит едва сдержался от очередного удара. — Набрались, простите на слове, как портовая куртизанка! — О, как вы правы, — с неподдельным чувством закивал Андерсон, тут же чувствуя, как тошнота поднимается по горлу. — Мой друг, оставьте, я... — Наделаете ещё больших глупостей? — без тени сочувствия подсказал Генри, наконец перестав наводить свои порядки в чужой спальне и присаживаясь на край кровати. — Адам, я даже не уверен, что хочу знать о каждой... — А о каких вы знаете? — поглядывая на коллегу сквозь тонкую щелочку глаз, на всякий случай решил уточнить Адам, мысленно отдавая все молитвы в надежде на то, что самая большая глупость осталась только между ним и Тео. — О том, что вы набрались, как портовая... — воодушевленно начал Генри, разве что не загибая пальцы. — Это вы уже говорили... — А я еще раз повторю! — он нарочно повысил голос, для пущего эффекта еще и наклоняясь ближе. — Набрались! Набрались, испепеляли несчастного мальчика взглядом... Андерсон в одном упоминании «мальчика» заживо схоронил себя под подушкой, прячась и прижимая сверху рукой, чтобы наверняка. — А потом подсели к остальным, разглагольствовали о кораблях, — теперь Смит точно загибал пальцы. — Парадокс Тесея, я бы попросил... — Адам заставил себя поднять руку с важно торчащим пальцем. — А я бы попросил вас, как взрослого и сознательного мужчину, отвечать за свои поступки! Да вставайте же вы! — опуская полемику и подключая рукоприкладство, мистер Смит с характерным треском уронил ладонь на всё еще обнаженное бедро. — Хочу видеть ваши бессовестные глаза! Если это, конечно, возможно после такого количества выпитого. — Невозможно... — невнятно ворчал Андерсон в подушку и самозабвенно втирался в нее лицом, рискуя перепачкать постельное белье вчерашним ужином. — Невозможно ничего... — Возможно все, если в вас есть хотя бы капля чести и достоинства, — продолжал поучать Генри, в довесок припоминая еще несколько грешков, о которых Адам даже не вспомнил, и наконец подкрался к самому ужасному. — Вы мне сами расскажете, что вчера произошло между вами и мистером Хатчкрафтом, или мне напроситься к мальчику на чай? Этот вопрос, прозвучавший скрытой угрозой, заставил профессора Андерсона сначала приподнять голову, а затем, аккуратно выставив локти в матрас, поднять всего себя в подобающее разговору положение. Он сел, поджав ноги и прижимая к груди одеяло, и ждал, пока тошнота той же волной отойдёт обратно и он сможет говорить, не рискуя больше ни честью, ни достоинством. — Не надо никуда ходить, — очень тихо попросил Адам, сминая край одеяла пальцами. — Я расскажу, только обещайте... — Унести эту тайну с собой в могилу? — подсказал мистер Смит, придирчиво снимая с колена друга какую-то ниточку. — Боюсь, мой друг, моей могилы уже не хватит на все ваши тайны. Адам молчал, поджимая и кусая губы, хмуря брови до глубоких морщин на лбу. Как просто произнести вслух то, что он сделал — кажется невозможным, а взглянуть завтра в глаза Тео, даже не искав встречи, а просто на лекции по расписанию — немыслимо. — Ваша тайна — моя тайна, Адам, — мягко сжимая его руку, пообещал Генри. — И, кроме праздного любопытства, мною также движет искреннее желание помочь вам исправить... Что бы вы там ни натворили. Профессор Андерсон, конечно, безоговорочно ему верил, потому и начал негромко, неуверенно свой рассказ, не утаивая ни одной детали, которая бросала его то в жар, то в холод. Говорил и про стену, и про рубашку, и, сгорая дотла, — про поцелуй, и про то, как быстро Тео уходил от него прочь, оттолкнув, как казалось наутро, с отвращением и разочарованием. Говорил, с каждым признанием опуская голову все ниже под весом всего кошмара, на которых обрек их обоих своей вспыльчивостью и безрассудностью. Мистер Смит слушал молча, только изредка вздыхая, но не прерывал и без того дающийся с трудом монолог. Ему наверняка было что сказать и хотелось это сделать, но вид у Адама был настолько убитый собственной глупостью, что он так и не решился ни на упрёк, ни на утешение. — Вот так, — коротко закончил Андерсон, наконец укладываясь лбом на сложенные поверх колен руки. — Я не знаю, что теперь делать, и как... — Адам, вы... Вы ничем не хотели обидеть мистера Хатчкрафта, унизить его достоинство? — осторожно поинтересовался мистер Смит, пытаясь поймать его опущенный взгляд. — Что вы, Генри... Нет, — тот покачал головой, с силой жмурясь. — Я... Я просто так хотел почувствовать, что он мой... — Он не ваш, мой друг, — возразил Генри, вздыхая и облокачиваясь спиной на стену позади кровати. — В этом и проблема. Пока вы это не усвоите своей светлой головой, ничего хорошего ждать не приходится... А теперь — приведите себя в человеческий вид и сделайте то, что должны. Я вам помогу. Адам знал, о чем говорит мистер Смит, и знал, что тот прав. Ждать завтрашней лекции, на которой они едва смогут обменяться парой слов не по теме — глупо, а молчание и неразрешенность момента внушало чувство, что все безвозвратно потеряно. С этим профессор Андерсон не был готов мириться, потому, убирая капли с ещё влажного после душа лица тыльной стороной ладони, выводил слова в предложения под пристальным взглядом Генри Смита издалека. «Мой милый Т., Дорогой, нежный друг. У меня нет слов, чтобы выразить, как я сожалею о случившемся. Позвольте хотя бы попытаться объясниться. Я ослеплен, оглушен и выброшен за борт здравого смысла моими чувствами к вам. Мой корабль тонет в штормовом море, и я не знаю, где искать спасения, кроме ваших рук. Все, что случилось меж нами в коридоре — моя огромная ошибка. Я каюсь и опускаюсь на колени, только бы заслужить ваше внимание к моим словам — о прощении не имею дерзости просить. Я разбит моими желаниями и страхами. Я не знаю меры. Я обязуюсь научиться видеть грань. Долгими ночами я мечтал прикоснуться к вашим губам — скрывать более нечего. Моя мечта обернулась мне кошмаром и страхом никогда больше не заслужить вашего доверия. Клянусь, я не хотел ничего более одного поцелуя. Я имел смелость представить, что мое желание взаимно, но теперь перед моими глазами только ваш силуэт, бесконечно отдаляющийся от меня и оставляющий меня в темноте и одиночестве, без надежды и веры. Прошу вас о встрече. Не смогу не видеть ваши глаза так долго, не знать, как посмотрите теперь на меня. Мистер С. передаст вам записку, а я... Я перестану жить на те минуты, когда не буду знать вашего ответа. Приходите сегодня после полуночи. Стучите дважды. Или же я приду, куда вам будет угодно — только скажите. Я так боялся злых языков, а бояться мне стоило только самого себя. Уповаю на вашу милость. Целую ваши руки. Бесконечно, нежно, с трепетной... Ваш, А.»