Письма к другу Тео

Генри Смит по праву мог считать себя не просто зрителем или соучастником, не купидоном или шаловливым Гермесом — он был той самой нитью, которая рисковала не просто порваться, но истлеть, оставляя после себя только тень. И пусть он искренне осуждал друга за опрометчивую смелость, он тут же оправдывал его неопытность многолетним затворничеством, не тела, но души. Закрывая себя в душных аудиториях, Адам учился существовать исключительно именем профессора на страницах лекций, а проживать жизнь — между строчек философских трактатов. Генри не думал, что Андерсон безнадежен, но говорить ему в это лицо считал проявлением жалости, в которую совершенно не верил, как и в любые её полезные свойства. Поэтому, уже стоя перед хорошо знакомой дверью, Генри примерил на лицо мягкую приветливую улыбку и постучал два раза. Ему открыли с промедлением, а выглянув из-за двери — поджали губы вместо приветствия, будто ждали кого-то другого. — Здравствуйте, Тео, могу я войти? — удивительно легко игнорируя очевидное наблюдение, он кивнул за его плечо в спальню. — Уверены, что оно того стоит, профессор? — в его интонациях не было и намека на дерзость, но он отошел в сторону, освобождая проход. — Уверен, мой мальчик, — и Генри не сомневался ни секунды, чем заслужил и чашку чая, и несладкое печенье с отрубями, и печальный взгляд карих глаз. Они словно были отражением друг друга. Глядя на Тео, профессор Смит узнавал в опущенных ресницах и поджатых губах черты Адама и наоборот, когда ни один, ни второй не могли совладать со своими мыслями и сформулировать ответ длиннее, чем из двух слов. — Прикажите мне молчать, если я неправ, но я ведь не тот, кого вы хотели видеть на пороге, — Генри улыбался уголками губ из-за тонкой каемки чашки. — Я не знаю, сэр, — он качал головой, сидя на кровати, отползал спиной ближе к стене, собирал колени к груди, обнимал те и прижимался к ним щекой, чем, сам того не зная, в точности повторял движения того, о ком непрестанно думал. — Не знаю... — А если я скажу, что во внутреннем кармане моего пиджака лежит письмо без отправителя и адресата, — профессор говорил легко, как если бы рассуждал о композиции и экспозиции на занятии, но чутко ощущал на себе взгляд карих глаз. — Это придаст некоторой ясности вашим мыслям? — Зависит от его содержания, сэр, — Тео тяжело и болезненно сглатывал и зябко поджимал пальцы на ногах. — А что вы хотите прочесть, мой милый? — Генри отвлекся на печенье, рассыпая крошки в ладонь. — Я... — начиная со вдохом и порывом, Хатчкрафт тут же умолк, закусывая нижнюю губу и отводя взгляд. — Я не знаю, я... Еще вчера я не мог представить свой день без... А сегодня... — Тогда спрошу иначе, — мистер Смит допил чай и отставил чашку на блюдце, освобождая руки. — Хотели бы вы прочесть хоть что-нибудь или предпочли бы обойтись без слов?

***

Только бросив все силы на борьбу с похмельем и болезненным презрением к себе, Адаму удалось справиться и с тошнотой, и с бессилием, что прижимало к кровати несуществующим, но непосильным грузом. Как завещал профессор Смит, Андерсон, приведя себя в относительный порядок, не смог справиться только с нетерпением. Оно, подобно гигантскому змею, оплетало, душило и выкручивало суставы наизнанку, лишая любых интересов, проступая физическим дискомфортом сквозь неприятно ноющие мышцы и продолжая мучать без конца. Облегчение предвиделось только в конверте из плотной желтой бумаги или двух ударах в дверь после полуночи, но и для первого, и для второго было еще слишком рано. От одной мысли, что Тео оставит письмо без ответа, у Адама трещали кости. И когда профессор Смит вошел в спальню, по привычке без предварительного стука, Андерсон представить не мог, чем обернется его ожидание. — Выглядите лучше, — оставляя комплимент ради приличия или отсрочки, Генри прикрыл за собой дверь и сразу нырнул ладонью во внутренний карман пиджака. — Господи, Генри... — скованный от макушки до кончиков пальцев до этого самого момента, Адам шумно выдохнул и так и сел на стул, но тут же потянулся к письму. — Ничего не говорите, прошу, не... Дрожащие пальцы, готовые сейчас же раскрыть конверт, похолодели и в каждую из подушечек словно укололи десятки игл. За благодарностями Андерсон не сразу заметил несколько пятен чернил в углу — следы его собственной неосторожности и неумолимо трясущихся рук. — Генри, не говорите, что... — не отводя взгляд от конверта, он отрицательно мотал головой, только бы прогнать эту жестокую правду. — Не говорите... Конверт оказался нетронутым. Заклеен почтовым клеем, измят — волнительно сжатыми пальцами, а внутри прощупывалось письмо, которое так и осталось непрочитанным. Влага заслонила картинку реальности, и та дрогнула, чтобы секундой позже соскользнуть слезой по скуле. Слов не осталось. Сил — тоже. Не осталось ничего, кроме сквозной дыры, что теперь, подобно другой — черной, сжирала Адама изнутри, неумолимо втягивая в себя все светлое, что в нем оставалось: от первого интереса к дерзкому мальчишке, недовольства им, восхищения смелостью — к их прогулкам, случайным соприкосновениям пальцами, незабываемым выходным в Брайтоне и, наконец, единственной ночи, которую они провели в одной комнате, слыша дыхание друг друга непозволительно близко. Послышались шаги Генри. Вспомнив о нем, Адам быстро вытер постыдную влагу со щеки и попытался смахнуть застывшие на светлых ресницах слезы. — Спасибо... Спасибо вам, дорогой друг, вы... — Он придет после полуночи. Сказал, что знает, как постучать, чтобы вы поняли, что это он. И Богом прошу вас, Адам, не наделайте глупостей. И профессор Андерсон, искренне не веруя ни в одного из богов, как мог просил у небес сил и терпения, а ещё — нужных слов для всех своих чувств, что вместо любви обернулись ему болью. Остаток вечера Адам убирал: выметал паутину из дальних углов, вымывал пол, ползая на коленях по стыкам паркетной доски, только бы не осталось ни пылинки, протирал старыми газетами стекла и зеркало в ванной. Вместе с пространством комнаты он будто очищался сам: мысли медленно приходили в порядок, одновременно и принимая все возможные исходы их встречи, и надеясь на лучшее. С уборкой он закончил поздно, когда разговоры в коридоре и за стенами утихли до шепота или умолкли вовсе, уступая место раннему сну перед новой учебной неделей. Профессору Андерсону и самому не помешало бы выспаться, но он не позволял себе даже прилечь, боясь пропустить два тихих удара. В дверь постучали — дважды, как давно договорились — когда Адам уже принял ванну и замерзал в комнате без отопления от того, что слишком долго проветривал спальню, настежь открыв обе створки окна. Привычно затягивая пояс халата туже, он босыми ногами спешил открыть, чтобы поздний гость не задержался на пороге ни на минуту, потому и отступил в сторону, даже не подняв взгляд на бесшумно вошедшего Хатчкрафта. — Тео... — Добрый вечер, сэр, — он приветствовал его первым, тем самым напоминая о грани, что сейчас оставалась неизменной между ними и с которой профессору придётся смириться. — Добрый вечер, — проглатывая так и не сказанное, Адам просто повёл рукой в сторону кровати, предлагая присесть. — Заварить вам чаю? — Спасибо, не нужно. Я пил чай дома, — Тео выбрал стул и, присев на самый его край, обхватил плечи руками. — Тогда и я не... — Андерсон хотел было вернуть кипятильник, который уже опустил в чайник, на место, но его снова перебили. — Вы можете выпить, сэр. Ни к чему отказываться от чаепития из-за меня. — Я не чай хотел с вами пить, Тео, — отходя от чайного столика, профессор Андерсон сел на кровать, ровно напротив своего гостя и едва соприкасаясь с ним коленями. — Я знаю, — просто кивнул Хатчкрафт и поежился, тоже почувствовав разгулявшийся сквозняк. — Но вы же не читали письмо, — полный горечи взгляд скользнул к углу стола, на котором до сих пор лежал конверт. Адам нарочно оставил его на видном месте: быть может, Тео не захотел читать его слова, но будет готов услышать, если он произнесет вслух все то, что написал непослушной рукой и сумбурными фразами. — Я читал много ваших писем, сэр, — сглотнув, Хатчкрафт крепче сцепил пальцы между собой и заговорил, неотрывно глядя на их сплетение, где сейчас не было места для других рук. — Каждое из них заставляло меня чувствовать себя важным и нужным вам, вашему сердцу и... — И ни одно не лгало, — поспешил возразить Адам, но, встретившись взглядом с тёмными глазами, умолк и с силой разгладил морщины на лбу кончиками пальцев. — Каждое письмо говорило, какой я особенный для вас, ваш друг... — Тео продолжал уже не для собственных рук, но пытаясь рассмотреть в лице напротив больше, чем могли сказать слова. — Каждое письмо. Но вы сами — нет. — О чем вы, Тео? — ловя новый вдох приоткрытыми губами, как если бы его слова выбили из лёгких воздух, Андерсон потянулся вперёд, ближе, но не осмеливаясь дотронуться. — Разве я не... — Ваши слова — да, но ваши поступки... — он делал ощутимые тишиной в полумраке спальни паузы, за время которых Адам успевал терять здравый рассудок. — Вы не упускаете возможность уколоть меня вашим сарказмом, когда мы не наедине, вы издеваетесь, ни во что не ставите... Смотрите, как на свою собственность, или будто бы я вас чем-то оскорбил... — Я защищаю нас, Тео, — опуская ладони на его колени, профессор Андерсон искал ответный взгляд, но тот только изучал мелкий узор на обоях за его спиной. — Мы ведь говорили об этом, что должны при других... — А разве были эти «другие» там, в коридоре? — Тео усмехался, но в этом не было ни тепла, ни веселья. — Ради чего вы... — Я поддался чувствам, Тео, я вам писал, если хотите, я... — Прочитаете письмо, как очередную лекцию? — приподняв бровь, Хатчкрафт очень точно видел все его намерения в том, как рука потянулась к столу, а глаза искали уголок конверта. — Нет, сэр. Я не прочитаю ни слова, написанного вашей рукой, пока не увижу, где вы поэт-романтик, умело играющий нежными фразами, а где — настоящий вы, профессор Андерсон. Адам молчал и, держа глаза прикрытыми, всем собой чувствовал, как внимательно Тео изучает его и ждёт ответ после того, как сам сказал достаточно — больше, чем Андерсон мог себе даже представить, составляя складный сценарий их встречи. Чтобы как в письме — с трепетным вступлением и откровениями после, когда оба подхватывают фразы, заканчивая их друг за друга, и бесконечно держат в своих руках ради желанной близости. — Настоящий я с вами сейчас, Тео. И тогда, когда сон оставил вас в моей спальне... Обнажен честностью и безоружен принятием всего, что вы можете сказать обо мне. Я честен в мыслях и желаниях, но я не знаю, как справляться с ними, когда мы существуем будто бы только на бумаге, а в жизни — между нами стена и бесконечные «другие»... — Адам вернул ладони на его колени, некрепко прижимая и оглаживая вверх к бедрам и снова вниз, до проступающих через ткань брюк косточек. — И я понимаю, о чем вы. Простите, простите меня за резкость и грубость, но помните ли вы меня в нашу первую встречу? Я был таким и остаюсь, когда меня не касается ваш взгляд, превращающий меня в лучшую версию самого себя, но та сторона, жёсткая и даже циничная, проявляет себя в моменты, когда я больше всего уязвим. Не получив отказ от прикосновений, профессор Андерсон придвигался все ближе, дарил умоляющую поверить нежность смелее, когда опускал голову и прижимался лбом к его коленям, незаметно целуя те прежде, чем выровняться и продолжать свой монолог. — Я не хотел вас обидеть, Тео. Умоляю, простите за это. Я был ревнив, завистлив, я мечтал иметь возможность так же легко, без осуждения касаться вас при всех, хотел бы избавиться от всех статусов, что сковывают меня — и вас, знаю. Но я... Вы должны знать, что моим желанием вашей близости не движет похоть, обладание. Я был самым счастливым, когда просто делил с вами ночь, слышал ваше дыхание рядом со своим, когда вы увлечённо рассказываете мне что-то или смеётесь надо мной... Все это я не променяю ни на один ваш поцелуй, если для вас это так отталкивающе, неприятно. Пусть так. Только оставайтесь в моей жизни, Тео. Пожалуйста. — Говорите, не променяете? — его голос не дрогнул, если только был едва искажен припрятанной глубоко усмешкой — болезненной и самоироничной, какой высмеивают свои слабости, а не чужие. Высмеивают себя. — Если вы этого пожелаете, — скрепя сердце, Адам уже давал обещание не соприкасаться с удивительной красоты губами, каждый изгиб которых, от острых контуров к припухлостям, безбожно манил. — Если вы признаете, что для вас это неприемлемо, неприятно, если... Но вы ведь сами писали об этом. — Писал о чем? — сколько бы невесомых поцелуев не осталось на его коленях, Тео сидел неподвижно, и его отличали от живой статуи только способность говорить, дышать и смотреть своими темными глазами в самую душу. В остальном он был безупречным произведением искусства. Рассматривая его, несмело и боязливо, с трепетным благоговением в глазах, профессор Андерсон не мог насытиться: от ровного носа до самого его кончика, в глубокую ложбинку над верхней губой и не менее выразительную — под нижней, с тем самым упрямым подбородком. Здесь, в тишине и полумраке, он был так невозможно близко и так запредельно далеко. — Вы писали о... — строчки, выведенные витиеватым почерком с характерными точками, мелькали перед глазами, оживляя воспоминания и сплетая те с фантазиями. — Писали о том, сколько мыслей было истрачено на моменты нашей близости, не на бумаге, но в смутных образах, какими мы с вами только и могли существовать. Писали, что только соприкасаясь с моими письмами чувствуете мое присутствие, «воображаете, что в этот момент я рядом с вами и каждое из слов — шепчут... — ...шепчут ваши губы, едва ли задевая дыханием», — Тео не перебивал, но договаривал в унисон, но когда Адам поднял голову, чтобы встретиться взглядом, юноша всё еще был увлечен незамысловатым узором на обоях за его плечом, но теперь в карих глазах что-то изменилось. Они всё так же блестели, но в них не было обиды, только горькое сожаление, с каким вспоминают о чем-то, что вряд ли удастся вернуть, что невозможно пережить заново. — Я не смею настаивать, — Андерсон каялся во всех грехах: содеянных или тайно желанных, но не отпускал ни взглядом, ни прикосновением, ни словом, всё еще надеясь на то, что глаза, теплые и яркие, как солнце, озарят его океан, соприкоснувшись с ним. — Я не смею, Тео, но... — Не смеете, — почти неслышно подчеркнул Хатчкрафт и сглотнул до того глубоко, что его кадык резко подскочил вверх. — Не смею, — как бы ни было больно, соглашался Адам, но сжимал пальцы на его бедрах крепче. — Но молить вас об одолжении вы не сможете мне запретить. И я молю. Молю, как человек, который утратил всякую веру и заново обрел её в вас; человек глупый и уязвимый. Слабый. Молю вас, не отталкивайте меня сейчас, позвольте быть для вас другом. Позвольте быть безымянным адресатом на конверте; позвольте быть героем эпистолярного романа, о котором никто никогда не узнает; позвольте быть голосом в вашей голове, которые начитывает лекции и убаюкивает перед сном. Позвольте мне быть вашей тенью, вашим эхом, теплом и запахом на одежде. Быть вашим всецело и безвозмездно. Я смело вам себя вверяю. Монолог стих так же, как и дыхание. Адам сидел, уткнувшись лбом в его колени, и больше не чувствовал ни веры, ни сил, ни надежды. Он остался один на один со своим негласным судьей, от решения которого теперь зависела его жизнь. Оказалось, такая жалкая до встречи с ним. — Вы готовы выменять поцелуи на дружбу? Выменять близость, о которой было написано столько слов? Истрачено столько мыслей? — нарочно ли он подбирал слова, что еще недавно соскользнули с языка профессора — вряд ли Тео мог ответить, но сейчас, прерывая тишину, он впервые с момента начала разговора позволил себе прямой и неприкрытый никаким чувством взгляд. Сейчас он касался только макушки: взъерошенной, каким наверняка было сознание Андерсона сейчас, но он быстро ощутил это соприкосновение и выровнялся, без страха, но с самой глубокой преданностью глядя в ответ. — Если вы пожелаете. Я выменяю все, Тео. Только назовите меня снова вашим другом, и я никогда больше не позволю себе даже в мыслях соприкасаться с вашими губами в поцелуе, — он лгал самому себе до боли в горле, но не мог иначе. Несколько секунд молчания длились чуть дольше, чем вечность. Тео не отводил взгляд, Адам — не отнимал ладони от его бедер, предчувствуя, что это последний раз, когда он может себе это позволить. Но даже у вечности есть конец. — Дадим нашей дружбе второй шанс, — каждое слово прозвучало не в маленькой спальне, но глубоко внутри профессора, и осталось там же, острыми иглами впиваясь в самое нежное и уязвимое, что в нем было. — Спасибо, — все, что он мог, это заставить себя опустить руки и отвести взгляд, тень улыбки выдавая за счастье, которое скорее становилось его проклятием, приговором, который всё-таки прозвучал. — Я... Я, пожалуй, всё-таки выпью... Чаю. Спотыкаясь о слова, Адам спотыкался и о собственные ноги. Поднимаясь, упирался предательской дрожи в коленях, храбрился и держался, как ему казалось, более чем достойно, пока внутри каждое движение отдавалось физической болью. Рваные раны саднили, зудели, истекали кровью и та, вытекая, заполняла собой все внутри, солью и металлом проступая даже на кончике языка. Осознание собственной ничтожности ударило в грудь, деревянный пол вдруг стал мягким и пошел волнами. Секунда — и Адам закрыл глаза, готовый к свободному падению, воображая себя ангелом, сброшенным с небес и лишенного крыльев. Но этого не произошло. Ничего из этого не произошло. Только прохладные руки легли на скулы, горячее прерывистое дыхание соприкоснулось с его собственным, и весь мир сузился до миллиметров дистанции между телами, неумолимо сокращая её до минимума, от осознания которого кружилась голова. К нему прижимались, не оставляя шанса оттолкнуть: грудью и животом, бедрами, а самое главное — губами, не завлекая в откровенный поцелуй, но стать одним целым. Без шанса оттолкнуть, но Адам его и не искал: поймав чужие губы своими, он крепко сжимал плечи Хатчкрафта, который в момент близкого падения стал его силой притяжения. До того не помня о дыхании, профессор Андерсон отстранился ради шумного вдоха — всего мгновение, когда они соприкасались только кончиками носов и ресницами по щекам друг друга, и он снова целовал желанные губы, нежно обхватывая нижнюю и оставляя на чётких контурах слегка припухший след своего поцелуя. Такого, каким он должен был случиться между ними впервые. Не под гипнотической ревностью или злостью, не второпях, поддаваясь соблазну или желанию только одного, — но сдаваясь взаимно и друг другу, на тонкой грани между черным и белым. — Тео, но вы же... — поднимаясь ладонями по его плечам к шее и выше, обхватывая пальцами и оглаживая скулы, Адам хотел бы не обрывать их поцелуй, но и промолчать не мог. Внутри себя за те полминуты, что он соглашался выменять их влюбленность на дружбу, профессор Андерсон смирился, что иначе уже не будет возможно. Слишком много неосторожных шагов, громких слов и постыдных поступков, и мало веры: его — в самого себя, Тео — в него. И вот он, его Тео, сам прижимает ладони к его колючим щекам, когда дыхание ещё задевает губы, а те — помнят вкус и прикосновение чужих, каждую черточку в них, которую хотелось целовать и обласкивать до сдавленных вздохов. — Я дал нашей дружбе второй шанс, я знаю, — Хатчкрафт кивнул, совершенно чудесным образом совмещая и нежность, и смущенность в таком теплом сейчас взгляде. — Но вы отказывались сохранить в ней нежность только в том случае, если бы я первее предпочел дружбу вашим рукам и вашим губам, и... Сэр, позвольте мне не объясняться перед вами сейчас. Вы можете только почувствовать. — Я чувствую вас, — порывисто коснувшись поцелуем его улыбки ещё раз, Адам отнял руки от красивого лица и бессильно присел на кровать, заламывая пальцы. — Мы... Оба так хороши в словах, но ведь главное — здесь, разве я не прав? Касаясь ладонью своей обнаженной груди под тонкой тканью халата, там, где сквозь ребра и кожу можно было почувствовать удары сердца, Адам задавал вопрос и неотрывно смотрел в глаза Тео снизу вверх, пока тот не опустился на стул напротив и протянул ему свои руки. — Вы правы. Только здесь. Он позволил профессору Андерсону сплести их пальцы вместе, а улыбкам — остаться на расстоянии вдоха друг от друга. Они сидели так, склонившись и едва соприкасаясь лбами, не минуту и не две, пока все вокруг наконец обретало контуры, а молчание становилось важнее слов — всех написанных или сказанных, которые не были лживыми, но все вместе весили в разы меньше одного маленького момента.