Письма к другу Тео

Глубокая ночь сменилась ранним утром слишком быстро: ещё час назад бездонно-черное небо начинало сереть, стоило тонкой полоске на горизонте задеть его, и темноту в комнате уже было не удержать. Оставался только приятный полумрак, в котором угадывалось тесное сплетение двух силуэтов — их руки на мягкой постели и телах друг друга, соприкосновение обнаженных одеялом колен и щиколоток, приоткрытые во сне губы, что тянулись ближе, находя свое место между лопаток и на тыльной стороне ладони. И Адам впервые не жалел, что случайно проснулся на рассвете. Бледный и холодный, тот не радовал взгляд яркими красками, но благородно подчёркивал линии и впадинки под проступающими косточками, фарфоровость кожи с россыпью летних веснушек, дрожь длинных ресниц, когда Тео смотрел свои сны и не нарочно, но так трепетно сжимал его пальцы сильнее. Ещё час — не более, и солнце взойдёт под тяжёлыми тучами, а им придётся вновь надевать рубашки и пальто, чтобы укрыться от осеннего ветра, а тело спрятать от напоминаний недавних прикосновений, что виделись в размахе синих крыльев и бледных веснушчатых предплечьях. Тео пошевелился во сне, и Адаму показалось, что в этом виноват его внимательный взгляд и кончик пальца, скользящий от плеча к запястью. Только показалось — разнеженные снами и объятиями темные глаза открылись только вместе со звоном механического будильника, который профессор Андерсон торопливо тянулся выключить, бормоча под нос сбитые ругательства. Их усмирило короткое прикосновение пальцев к виску и колючей щеке, пожелание доброго утра с чуть заметной хрипотцой в голосе, и Адам первым скрылся в ванной, тем самым подарив Хатчкрафту ещё четверть часа в нагретой за ночь постели. — Тео, ваша одежда... — он вернулся в спальню в одном халате, но в руках нес и рубашку, и брюки, на которые смотрел крайне озадаченно, пока взгляд не наткнулся на вдоволь растянувшегося в кровати Тео. Его рука была спрятана подушкой, повторяя на измятой простыни контуры рук, что до утра обнимали его, и он прижимался к ней щекой, сонно играя сплетением своих пальцев, будто пытался поймать чувство тех самых недавних объятий. Одеяло оказалось под его коленом, прикрывая только поясницу, обнажая спину и длинные ноги, но, когда Хатчкрафт заметил Адама в дверях ванной, то приподнялся на локтях и прогнулся в спине, сводя лопатки вместе. — Она вся мокрая, — с трудом проглотив все, что встало поперёк горла в этот момент, закончил профессор Андерсон, но взгляд отвести не смог. — Я могу дать вам что-то из своего гардероба, но... Надеюсь, хотя бы рубашка подойдёт, — брюкам ещё повезло, у них только края штанин... — Это ничего, — отмахиваясь от насущной проблемы равнодушно и все еще сонно, Тео снова прижался щекой к подушке, но не плечами, отчего прогиб в пояснице стал глубже и заметнее, обнажая широкие лопатки и стройный ряд позвонков, убегающий вниз к пояснице и припрятанный уже под бельем. — Я могу и мокрое... — Нет-нет, я всё-таки подберу вам что-нибудь, — цепляясь за этот повод отвести взгляд и занять руки, как за спасительную соломинку, Адам оставил мокрые вещи на спинке стула, а сам отвернулся к небольшому, но глубокому шкафу. Не сказать, что профессор был тем еще модником, но красивая и стильная одежда была для него чем-то вроде восполнения душевной сухости. Если внутри все было покрыто пылью, то костюмы и рубашки висели на плечиках и хвастались именными ярлыками дорогих ателье на изнанке. Выбирая между белой и молочной, воротником-стойкой или же классикой, Адам взял ту, что своими ненавязчивыми, но заметными узорами до приятного щекотала пальцы, стоит только провести по пуговичной тесьме. Он вряд ли вспомнил бы, где и когда купил её, но сейчас был абсолютно уверен, что готов не просто одолжить её Хатчкрафту, но и отдать насовсем. — Тео, я не берусь примерять, но мне кажется... Ему казалось, что рубашка должна была прекрасно сесть на подтянутый торс и не слишком широкие плечи, но теперь Адаму казалось только одно — он невовремя обернулся. Тео поднялся с кровати и теперь, щипая босыми пальцами пол, стоял не дальше, чем в метре, недвусмысленно прикрываясь той самой мокрой рубашкой, которая удачно подвернулась под руку. — Бога ради, извините... — Извините, я не... — перебивая друг друга, они синхронно отвернулись, секундой ранее так же синхронно не отворачиваясь слишком долго, чтобы перепачкать щеки алыми пятнами, что успели сойти к утру. — Я ни в коем случае не хотел вас смутить... — Мне ужасно неловко, что вы... — дважды наперекор друг другу, не извиняя, но извиняясь, каждый только хотел исправить досадное недоразумение, которое на самом-то деле естественно, а что естественно — то не безобразно. — Извините еще раз, — коротко и тихо выдохнув уже совсем близко, Тео незаметно прошмыгнул в ванную, с удивительной легкостью состыковываясь с руками профессора Андерсона, которые сжимали хлопковую рубашку, и со скомканной благодарностью одалживая её. Дверь закрылась, но замок не щелкнул, зато что-то ощутимо щелкнуло внутри самого Андерсона, заставляя его, как неопытного мальчишку, краснеть и покрываться мурашками от одной только мысли о том, свидетелем чего он стал. Тео вернулся в комнату через несколько минут. С влажными волосами, но в почти сухой одежде, и очень вовремя вспомнил о забытом в аудитории пиджаке, до этого момента бережно хранимом в чужом шкафу. — Увидимся за лекции, сэр, — Хатчкрафт нарочно сделал акцент на последнем слове, не пряча лукавости ни во взгляде, ни на губах, но на поцелуй не поддался, в последний момент протягивая руку для рукопожатия и единственной нежностью — поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. — Уже жду нашей встречи. — Вам очень идет, мистер Хатчкрафт, — не менее деликатно подыгрывая, сделал сдержанный комплимент профессор и нехотя выпустил прохладную ладонь, позволив дернуть ручку и открыть дверь, а переступив порог — быстро и незаметно сбежать из преподавательского кампуса. Профессор Андерсон даже успел на завтрак — правда, только на несколько минут, которых хватило для чашки чая и почти несладкой булочки. Он торопливо жевал, запивал и отвечал на замечания Дарси о погоде, для которой существовало только одно определение — отвратительная, пока мистер Смит буквально сверлил в его профиле сквозную дыру своим многозначительным взглядом. — Зато аппетит у вас отличный, Адам, — Генри возразил его сетованию на дождь и спрятал улыбку за каемкой чашки с, вопреки традиции, крепким кофе. — Каждая минута слишком ценна, Генри, чтобы тратить её на пустое созерцание, — вытирая губы от крошек, Андерсон старался и не смотреть в его сторону, и дать понять, что в его жизни все прекрасно, просто замечательно после минувшей ночи. — Заходите вечером, у меня завелась бутылка отменного испанского вина, которую нельзя слишком долго созерцать... — Снова ваши друзья высылают подарки, Генри?— удивился мистер Дарси, которому после упоминания хорошего вина овсянка показалась постнее обычного. — А то как же, Уильям, — отмахнулся тот, а Адаму отчего-то вспомнились все истории старого друга об остальных его давних и нежных друзьях. — Заходите и вы, я после шести буду совершенно свободен... И профессор Андерсон тоже был бы совершенно свободен после лекции у второго курса, но всего его занимали бесконечные воспоминания, невидимые следы рук, губ, прикосновения сквозь сон. Он бережно хранил их в памяти, но внешне ничуть не изменился, едва позволяя себе улыбку между строк лекции, ни к кому в частности не обращенную. В последнее время Адам испытывал особо тёплые чувства к самостоятельной работе студентов, потому лекцию читал только первый час, а на втором задал три вопроса для краткого, но осмысленного ответа. Сидя за преподавательским столом и пытаясь вычитать последние страницы порученной ему докторской, он слушал шорох бумаги и скрип перьев по листам, среди которых чётко различал один звук — особенно тяжёлый, царапающий. Тео вдохновленно писал: строчки сменяли одна другую, когда пытались догнать мысль, и профессор Андерсон думал о том, что эти руки так же выводили слова для него, а позже, но не давнее прошлой ночи — узоры на его плечах и скулах, касаясь нежно кончиками пальцев. — Профессор Андерсон, я закончил! — Джейми Скотт торжествующе отложил ручку и поднял вверх исписанные листы, едва не задев сидящего с ним по соседству Тео, чья рука ещё летала над бумагой. — Мои поздравления, мистер Скотт, — немного сердясь на него за упущенные ощущения чужих рук вместо собственных на щеках, когда он задумчиво поглаживал бороду, Адам поднял взгляд от своего чтения. — Можно сдать и... — Нет, — коротко оборвал его профессор, хмурясь все сильнее. — Мистер Скотт, все вопросы, будьте добры, после занятия... Строгий выговор подпортил звонок, оповещающий о конце занятия, и Адам поджал губы, молча похлопав по краю своего стола, на котором через минуту должны были появиться самостоятельные работы. — Профессор Андерсон, сэр! — похоже, от Скотта было не избавиться просто так, когда он первее остальных оказался у стола преподавателя и не уходил, даже когда работа была сдана. — Вы меня так вдохновили вашими вопросами о парадоксе Тесея... — Да что вы? — пробормотал Адам, смутно, но вспоминая, о чем говорил субботним вечером, и начал складывать канцелярию в портфель. — Да, потому взял на себя ответственность записать некоторые размышления, которые вы обсуждали с Тео Хатчкрафтом... Слишком выразительно приподняв брови от упоминания его имени, профессор Андерсон сдвинулся на край стула и заглянул за плечо старосты, там, где сам Тео только улыбнулся и пожал плечами, а ладонью провел по вышивке на груди — вряд ли специально, но быстро привыкнув к приятному ощущению шелковых узоров. — Мистер Скотт, я не... — Адам хотел было оправдаться слишком большой занятостью для таких инициатив, но вдруг наткнулся на выразительный взгляд, которому возразить не мог. — Ладно, Джеймс, давайте ваше эссе, просмотрю к следующему... Понедельнику, да. Тот самый выразительный взгляд смягчился, и в уголках глаз появились едва заметные морщинки — одобрения и какой-то другой, пока неясной эмоции. Быть может, Адам мог различить в ней что-то, но пока упрямо отрицал варианты, находя их слишком смелыми для себя. — Профессор Андерсон, сэр, — Хатчкрафт незаметно быстро оказался за плечом Джеймса и его эссе легло на край стола, ничем не отличающееся от других таких же, но что-то во взгляде и улыбке подсказывало, что между страниц прячется что-то неизменно важное и манящее своей неизвестностью. — Польщен вашим вдохновением, мистер Хатчкрафт, — для всех имея в виду не более, чем объем ответов на поставленные вопросы, Адам позволил себе дерзость встретиться взглядом и даже улыбнуться уголками губ. — Хорошие вопросы заслуживают ответов, сэр, — Тео откровенно дурачился, переминаясь с ноги на ноги, пряча руки за спину и ими же цепляя Скотта, который снова порывался что-то узнать у профессора. — Всего хорошего, сэр! — До свидания, профессор Андерсон! — Джеймс был вытолкан Хатчкрафтом дружескими хлопками по спине, и Адам впервые не скукожился изнутри от ревности, провожая юношей взглядом. Все: от признаний прошлого вечера, поцелуев и прикосновений до тесного соприкосновения тел сегодня на рассвете — вытесняло собой любые, даже самые глупые мысли, оставляя только волнительное предвкушение будущей встречи, которая, как он смел надеяться, не заставит себя ждать. Стараниями Дарси обходясь одним яблоком вместо ланча, профессор Андерсон выбрал самый светлый из каменных подоконников в самом безлюдном из коридоров и достал из внутреннего кармана одну из страниц эссе, подписанного в верхнем правом углу именем Тео Д. Хатчкрафта. «Мой А., Признаться, во мне теплилась надежда, что мне хватит сил и терпения ждать нашей личной встречи столько, сколько понадобится в первую очередь вам, но, как видите, я безнадежен. Не так просто спрятать свои переживания между двумя страницами, потому, надеюсь, вы оцените мою находчивость и отметите, что для меня не существует преград перед желанием соприкоснуться с вами не телом, но душой.» Отдать Тео должное, он и правда отличился: письмо оказалось зашифровано между строк эссе, где каждая первая — была ответом на философские вопросы, а вторая — тайным посланием. «Не смею требовать вашего внимания, требовать нашего уединения в полумраке или объятьях друг друга, но признаю себя безрассудным ребенком, не знающим слова «нет». Избалован вашей нежностью и лаской, польщен — признаниями, бережно хранимыми в моей памяти. Жадно ловлю и впитываю соприкосновение хлопковой ткани вашей рубашки с моей кожей, воображаю себя обнаженным в измятой постели и ваших горячих руках. Нежно целую ваши руки, Ваш Т.» — Адам, мой бесценный, на одну минутку! Адаму, быть может, и правда бесценному, но понадобилось несколько секунд, чтобы осознать себя, всё еще сидящим на холодном подоконнике с тайным письмом в пальцах, а вот Генри Смит, практически снося на своем пути всех, мчался к нему и требовал внимания поднятой вверх ладонью. — Генри? — избирая наиболее оправданную тактику, профессор Андерсон старательно притворялся слишком занятым вычиткой студенческих работ, тем более, что в его руках — если не вчитываться — была одна из них. — Смею настаивать на внеплановом чаепитии, мой друг, — Смит даже не взглянул на наручные часы, но поднял руку, якобы сверяясь. — Неполных два часа дня, к чему опережать время? — Адам бережно сворачивал эссе и прятал в тот же карман, надеясь, что со стороны выглядит привычно непримечательно. — К тому, мой дорогой друг, что вы, кажется, опередили самого себя, и я настаиваю на том, чтобы вы объяснились, — Генри говорил загадками, но его мимика была настолько яркой, что Адам и правда начинал туго соображать, не понимая. — Я не совсем понимаю, о чем вы, Генри, — очень честно признался он, вставая с подоконника и слегка хмурясь. — Вы, я и заварник Эрл Грея. Немедленно. Можно было упираться или требовать ответов прямо в коридоре среди бела дня, но Адам всё-таки принял предложение уединиться не в спальне, но в именной аудитории профессора Смита. Тот, к слову, как ни в чем не бывало разливал чай по чашкам и делал это молча, что настораживало. — Генри, я всё еще... — Хочу поделиться с вами одной историей, Адам, которая приключилась со мной, а вы, я надеюсь, выслушаете и поделитесь соображениями на этот счет, — занимая свое кресло за письменным столом, Генри сложил руки на животе и даже не притронулся к столь желанному чаю. — Конечно, — без задней мысли кивнул Адам и взял блюдце с фарфоровой чашкой. — Я весь внимание. — У меня есть друг, — очень просто начал мистер Смит. — Удивительный человек: умен, вполне недурен собой, талантлив, и я, знаете, ценю его мысли. Так уж вышло, что его однажды несправедливо обидели не судьбой, нет, но одним недалеким юношей с припадками пубертатного максимализма, который, наигравшись с ним вдоволь, в один прекрасный день исчез, а позднее — прислал приглашение на свадьбу. Где-то здесь Адам почувствовал подвох и решил всё-таки повременить с чаем, отставляя чашку обратно на стол. — Генри, я... — Так вот, обиженный, он схоронил себя под пылью философских трактатов, закрылся в аудитории, но стал моим дорогим другом. Счастье, не правда ли? — вопрос был риторическим и с тонким шлейфом иронии. — И вот, спустя десяток лет, мой друг встречает юношу. Искра, буря, безумие, и мой прелестный друг уже герой эпистолярного романа, который, по его словам, близится к кульминации. Но! Смею заметить, что давеча мой друг так же слезно клянется мне, что никогда не позволит себе задеть честь и достоинство юного дарования, и я покорнейше ему верю. И не потому, что я — принципиальный блюститель нравственности, а потому что искренне не хочу, чтобы мой друг, перескакивая целые главы его романа, сразу прочел концовку, лишая себя всех прелестей процесса познания, каким томительным бывает знакомство страница за страницей. — Генри... — И вот объясните мне, мой дорогой друг, почему еще вчера вы клялись мне не читать последних страниц, а сегодня мистер Хатчкрафт расхаживает по кампусу в вашей рубашке, когда утром я — совершенно случайно — видел, как он выскользнул из преподавательского кампуса! Профессор Андерсон опешил, беззвучно хватая воздух приоткрытыми губами и оглядываясь по сторонам, будто бы хоть что-то в аудитории может помочь ему совладать и с чувствами, и со словами. — Генри, откуда вы знаете, что моя рубашка... — с этим вопросом могли сцепиться и все другие, что, подобно тому, как бусины нанизаны в ожерелье, один за другим ведут к таким важным ответам. — Что ваша рубашка на мистере Хатчкрафте? — брови мистера Смита поползли вверх. — Вы шутите, дорогой мой? Кто бы ещё имел в своём гардеробе вещь с такой щегольской вышивкой и... — Генри, в самом деле... — И двумя вышитыми буквами А на воротнике? — вопреки тому, что его перебили, Смит продолжал даже громче прежнего. — «А» и «А», так непредсказуемо, знаете ли... Мистер Смит театрально хлопнул ладонью по краям своего воротника, а Адам был готов утопиться хоть бы и в чашке чая. Привыкнув иметь изящную вышивку инициалов тонкой нитью в тон ткани на каждой вещи, что было не капризом, а лишь напоминанием о работе мастера ателье, он даже думать забыл об этом, передавая рубашку Тео ранее утром. Смит прав: крайне непредсказуемое, необыкновенное сочетание заглавных букв. — Вы-то как их рассмотрели? — уповая только на сверхвнимательность друга и что на самом-то деле эта деталь не так заметна, профессор Андерсон ломал под столом собственные пальцы. — Имел удовольствие перекинуться с мистером Хатчкрафтом парой фраз, когда отдавал ему некоторые фотографии, но, Адам, мы сейчас говорим о прелестных формах Медузы Горгоны вместо того, чтобы обсуждать её смертоносную голову! — хлопнув ладонью по столу, Генри оперся на локоть и придвинулся ближе к потерянному лицу коллеги. — Да как вы позволили своим эгоистичным желаниям одурачить — ладно меня, старика — но юного и невинного... — Мистер Хатчкрафт не мальчик, — хмурясь, Адам покачал головой и не успел подумать, что в контексте обвинений мистера Смита замечание выглядит крайне паршиво. — Ещё бы, вам знать лучше! — Генри! — профессор Андерсон тоже повысил голос, одергивая лацканы пиджака. — Что бы вы себе не придумали — мои глаза и руки не касались ни одной страницы, что ведет сюжет дальше положенного мне сейчас. — Ох, не верю я вам, Адам, не верю... — ворчал Смит, запивая возмущение глотком остывшего чая. — Скажите мне на милость тогда, зачем вы кормите соблазнами ваших нежно влюблённых демонов вместо того, чтобы вдоволь насладиться первыми, трепетными прикосновениями, случайными касаниями рук, не говорю уже о поцелуях... Адам! — Да? — он имел неосторожность уплыть следом за голосом мистера Смита в воспоминания всего того, о чем он говорил, и теперь часто моргал, боясь, что пропустил что-то важное. — Не форсируйте события, я вас прошу! Влюбленность толкает на безрассудства, получая малое — хочет большего, но это верный путь к расставанию, мой друг, — Генри потянулся к запястью профессора Андерсона и некрепко сжал его пальцами, обращая внимание к своим словам. — Вы же помните Шекспира, Адам... Избыток вкуса убивает вкус! Овладев всеми вашими желаниями, боюсь, вы потеряете интерес к мальчику так же быстро, как и... — Какого вы мнения обо мне, однако, — убрав свою руку, Адам заговорил с ощутимой прохладой. — Не о вас, друг мой, — о людях, а вы, в конце концов, всего лишь человек, — проводив взглядом его ладонь, мистер Смит устало откинулся на спинку удобного преподавательского кресла. — И такой же влюбленный, как мистер Хатчкрафт, что может привести к беде... Надеюсь лишь на то, что любовного опыта у юноши побольше вашего, знаете... — Ваши опасения напрасны, Генри, — прикусывая губу от всех мыслей, что посеянными Смитом семенами сомнений прорастали внутри, Андерсон попытался выдохнуть спокойнее и даже взял в руки чашку. — Мы... Мы лишь провели ночь в объятиях друг друга и... И редких поцелуях, на которые я мог позволить себе соблазниться. — Признаюсь, вы меня удивили, — Генри не слишком старательно подбирал слова, но и былого недовольства в нем значительно поубавилось. — Я наивно полагал, что этой ночью вы позволите себе не больше, чем извинения и признания, а если мистер Хатчкрафт будет благосклонен... — Он был, — запивая сухость в горле глотком чая, признался профессор Андерсон тихо. — Я не смел даже думать о том, чем закончится наш разговор, но в момент, когда я готов был обещать никогда и никоим образом не соприкасаться с ним... — Каков лжец, — только хмыкнул в ответ мистер Смит и обнял себя руками. — Я бы готов обещать ему, Генри! — воспротивился скепсису Адам. — И солгать не мальчику, но самому себе, — подначивал друг, щурясь в голубые глаза напротив. — Обещать мальчику... — Он не мальчик, — снова повторил Андерсон, пряча взгляд в чашке и не поддаваясь на провокационный взгляд Генри. — Вам лучше знать, дорогой мой друг, — мистер Смит развел руками повторяясь вслед. — Но это не имеет значения, когда речь идет о пустых обещаниях. — Я бы никогда не нарушил данное обещание, — в голос Адама возвращалась ощутимая прохлада. — Никогда бы не позволил себе нарушить. — И этим самым разрушить всякую связь с мистером Хатчкрафтом, — переиначил по-своему Генри и поджал губы, кивая. — Похвально-похвально. — Почему вы так категоричны? — профессор Андерсон заговорил с терпкой обидой. — Потому что, мой многострадальный друг, я всё-таки прожил побольше вашего, и подобных историй на моей памяти и опыте было предостаточно для такой категоричности, — мистер Смит заметно помрачнел, но на самом деле не более, чем провалился в те самые воспоминания. — Обещания, данные наперекор собственным желаниям, оборачиваются кошмаром, Адам. Обещая то, что пресекает на корню вас самих, вы собственноручно подписываетесь на страдания, срок которых истечет только тогда, когда иссякнет ваше самоуважение, ваши силы и, что самое важное, ваше терпение. И тогда остается только два выхода: нарушить обещание или сбежать. В обоих исходах вы — проигравший и одураченный самим собой, и не более того. Это не благородство, Адам, это глупость. — В любом случае, Генри, мистер Хатчкрафт волен делать все, что ему заблагорассудится... И он это знает, — профессор Андерсон склонил голову, рассматривая следы чайных капель на блюдце. — И где же он волен, мой друг, если во власти чувств и страстей... — похоже, мистеру Смиту хотелось сказать ещё много вещей, что влюбленное сердце может только отвергать, потому он вдруг умолк и улыбнулся без следа былой серьёзности. — Совсем вас заболтал! — Благодарю за чай, — почувствовав нужный момент, Адам отодвинул от себя чашку и поднялся на ноги, отвечая слабой улыбкой. — Но мне правда пора. — Желаю вам власти над собой, мой дорогой, — Генри Смит только проводил его взглядом, не поднимаясь с кресла и адресуя фразу чайной чашке. Профессор Андерсон не мог отрицать того, что опасения мистера Смита встревожили и его душу, и он сам усомнился в том, не торопится ли он с чувствами, но, стоило взгляду снова коснуться написанных рукой Хатчкрафта строк, — и все внутри вновь запело и зацвело вопреки вступающей в права осени. «Мой Т., Мне все труднее и труднее выносить нашу разлуку. Умом я понимаю, что мы всегда рядом, на расстоянии пяти минут пешей прогулки и двух ударов костяшками пальцев по двери, но... Но и душа, и тело хочет вас ближе расстояния вытянутой руки. В объятиях — даже это слишком далеко для меня. Радуюсь вашей изобретательности. Признаться, мне пришлось внимательно прочитать ваши строки, чтобы найти закономерность — моё нетерпение мешало моему уму. Не мог не любоваться вами на сегодняшней лекции. Увлеченный, вдохновленный, возвышенный... Вы такой мой, что мне почти больно от этого. Безумно идёт эта рубашка. Не смейте возвращать. Но... Наш милый общий друг мистер С. слишком наблюдательный. Вам следует прятать воротник под пиджак, мой дорогой! Простите за невнимательность, я не нарочно. Также имел место любопытный диалог с мистером С. Он всей душой беспокоится о вас, о нас и... И, кажется, считает, что мы спешим с нашим маленьким счастьем (заметил вас утром, выходящим из моей спальни). Не скрою: его мысли породили опасения и в моей душе. Не слишком ли я смел, не слишком ли дерзок? От прикосновений ваших рук не откажусь ни за что, только если вы сами попросите держать дистанцию... Будьте со мной честны. Во всем. Не бойтесь обидеть. Я пока не знаю, как передам вам это письмо. Думаю отправиться сейчас на прогулку, мечтаю о случайной встрече с вами — жаль только, что вы не узнаете об этом, не прочитав письма... Мой милый, и в Лондоне, и у нас в Кембридже есть прекрасные театры. Они уже открыли сезон несколькими премьерами, но дают спектакли каждую неделю, с пятницы по воскресенье. Вам было бы интересно? Я нежно люблю театр, но не он сейчас в моем сердце. Вы пишете о вашем обнаженном теле в моей измятой постели, в моих руках, и я с трудом могу сдержать свои мысли, что ведут меня обратно в эту ночь. Вам было удобно? Отдохнули ли? Буду заканчивать. Надеюсь, скоро увидимся. Целую ваши руки и нежно — у виска. Ваш А.» Преисполненный вдохновением и каким-то неясным, но хорошим предчувствием, Адам надел пальто, шляпу и, держа ладонь поверх внутреннего нагрудного кармана, вышел в парк. Он видел много знакомых лиц, но ни одного нужного, кивал их приветствиям, но мыслями был далеко. — Профессор Андерсон, сэр! Звонкий голос, решительный отклик — это мог бы быть тот, кого искал взгляд Адама, но оказался только Джейми Скоттом. — О, Джеймс! — в мгновение, за которое староста успел догнать его и поравняться с плечом, Адам решил, что его рукам можно доверить письмо, оттого и улыбнулся ему заметно и искренне. — У вас что-то случилось? — Нет, сэр, — бодро вышагивая рядом, тот выглядел очень довольным. — Просто хотел узнать, понравилась ли вам моя мелодия? Ту, что мы исполняли с Тео в субботу... — Абсолютно понравилась, — профессор Андерсон слегка нахмурился, вспоминая все детали. — Я же, кажется, вам так и сказал... — Я знаю, сэр, спасибо, — Джейми суетливо закивал и, будто извиняясь перед преподавателем, на секунду прижал ладонь к плотной ткани его пальто повыше локтя. — Скоро пройдёт конкурс для рождественского фестиваля, хочу быть уверен, что могу попытать удачу... — Попытайте, Джейми, обязательно попытайте, вы сочинили прекрасную мелодию, но, послушайте, не могли бы вы... — Профессор Андерсон, вы представить не можете, что значит для меня ваша оценка! — Скотт с неким смущенным восторгом принимал похвалу, а Адам наоборот хмурился сильнее. — Всегда с радостью оценю ваш труд, Джеймс, а сейчас... — Теперь я точно оставлю заявку на участие! — Да, непременно, но мистер Скотт! — Андерсон не вытерпел и одернул его, для чего ему даже пришлось остановиться. — Я желаю вам вдохновения и фортуны, но, будьте добры, передайте мистеру Хатчкрафту от меня вот это. — Вы уже проверили эссе? — получив в руки конверт из плотной бумаги, Джеймс переводил взгляд с него на профессора и обратно. — А моё... — Нет-нет, Джеймс, это... — Адам как-то неопределённо промычал вместо конца фразы, который ещё не придумал. — Это одна любопытная статья, которую я обещал мистеру Хатчкрафту. По теме фотографии. Очень редкое издание, знаете... Не потеряйте, прошу. И как можно скорее. — Конечно, сэр, — от оказанного доверия узкие плечи Скотта даже расправились, почувствовав важность задачи. — Благодарю, мой друг, — улыбнувшись ему напоследок, Адам похлопал молодого человека по плечу и, не оборачиваясь, свернул на одну из аллей парка.