Письма к другу Тео

— Если вы... — весь, от кончиков пальцев и до потерянного взгляда, Тео не скрывал досады, пусть и не пытался больше ничего предпринять, если только объясниться. — Если не хотите... — Нет, я... — Адам так хотел удержать его ближе и одновременно с этим стать хотя бы чуточку дальше, что был не в состоянии еще и формулировать внятный ответ. — Тео... — Я бы не сделал ничего... — юноша горячо и жадно облизывал губы, которые совсем недавно так же влажно целовали горячую кожу, и одного взгляда на припухшие алые контуры профессору хватало для того, чтобы ослабить хватку и позволить прохладным ладоням снова лечь на его скулы. — Я бы не обидел вас... — Обидел? — Адаму было до горечи смешно, и смеялся он над самим собой, бессильным перед этими руками и их неумолимыми прикосновениями. — Тео, о чем вы? — Я бы не сделал ничего... Предосудительного, — Тео будто сам не слишком верил своим словам, хмурился и теперь вместо того, чтобы обласкивать свои губы кончиком языка, прикусывал их в замешательстве. — Господи, не смейте просить прощения, не смейте оправдываться... — сбито дыша, просил Андерсон едва слышно и укрывал прохладные ладони своими, горячими и взмокшими. — Из нас двоих мне стоило сохранять самообладание и... — Глупости, — перебил Хатчкрафт, проскальзывая подушечками больших пальцев по линии роста бороды. — Каждый в ответе за себя и свои поступки, свои желания. Мне... Вы правы, я должен был держать себя в руках. — Знали бы вы, мой милый, как бы я хотел отбросить все мысли и страхи и слепо поддаться вам, — не скрывая горечи, признался профессор и прикрыл глаза, слегка запрокидывая голову и позволяя себе ровно два вздоха в темноте и наедине с предательски ноющим телом. Каждый сустав и мышца, каждый миллиметр кожи и волосок — все в мужчине желало прикосновений и поцелуев; соприкосновения и тесности, постыдной и слишком смелой для такого, как он, перед таким, как Тео. Да, перед ними больше не было тайн или недомолвок, пропасть статусов и пресловутой субординации будто наполнилась водой, больше не пугая своей глубиной, предлагая возможность сблизиться, но все еще напоминая о том, что ни один не сможет коснуться дна и, в случае неудачи, утонет. — Тогда... — Тео первым прервал тишину и вернул Адама в реальность мягким прикосновением губ к обнаженной ключице, воспользовавшись моментом. — К нашей следующей встрече подготовите эссе на тему «Личные границы и способы пересечь их, не потревожив высокие моральные принципы». — Тео... — профессор неслышно смеялся, жмурился до морщинок вокруг глаз, но не смел больше ни отталкивать, и просить остановиться. — Да-да, мистер Андерсон, — Хатчкрафт для убедительности ткнул пальцем в его грудь и всё-таки сел ровнее, вместе с тем немного отстраняясь. —Не менее трех страниц, и поработайте как следует над списком использованной литературы. — Неужели я так страшен в аудитории? Адам только сейчас позволил себе вернуть голову в прежнее положение и посмотреть в лицо напротив: Тео больше не выглядел рассеянным или обиженным, улыбался и лукаво щурился, ладонями мягко поглаживая по его ребрам. — Вы чудовищно прекрасен, сэр, — в сердцах льстил юноша. — Сэр? — сам того не осознавая, Андерсон в чем-то пародировал чужую мимику: вскидывал бровь, смотрел выразительно выжидающе, с тенью лукавства. — Сэр, — Хатчкрафт кивнул прежде, чем повторил и последний раз поцеловал приоткрытые губы, не смея смущать ни влажным языком, ни короткими укусами. — Чаю? — Если только у вас найдется что-нибудь, оттеняющее вкус... — многозначительно прочищая горло, Адам шумно и глубоко выдохнул: предсказуемо, что все его тело все еще коротко вздрагивало, а кое-где кожу щекотали мурашки. — Стало быть, вино, — с напускной серьезностью подытожил Тео и, смеясь, соскочил с чужих колен, чтобы найти оставленную без внимания бутылку из темного стекла. — Только у меня нет бокалов, а чашки заняты... Адам, вы когда-нибудь пили французское вино из горла? — Немыслимо, — в притворном ужасе поджимая губы, профессор Андерсон покачал головой. — Кощунство, мой друг... — Значит, открываю? — уже держа руки на горлышке бутылки, Тео не сомневался в том, что знает правильный ответ. — Естественно. Адам с интересом наблюдал за действиями Хатчкрафта: как он рассматривает бумажную этикетку и, едва шевеля губами, читает название и год выдержки, будто взвешивает бутылку, легко перекладывая из ладони в ладонь, но одно оставалось для профессора Андерсона не до конца ясным. — Я не подумал о штопоре... — задумчиво потирая висок, он наконец признал свое упущение. — Вы слишком прямолинейный, сэр Адам, — Тео нарочно поддразнивал его, перебирая какие-то вещи в ящике письменного стола, пока в его руках не оказался небольшой карманный ножик. — Что всегда должно быть у каждого джентльмена? — Носовой платок, — Андерсон мгновенно озвучил давно вложенное в голову правило. — Карманный нож! — усмехнувшись, Хатчкрафт поднял ножик повыше, давая возможность рассмотреть прежде, чем аккуратно вставил тот в пробку бутылки. — Впервые слышу, — Адам не мог не улыбаться тому, с какой серьёзностью на лице, что была заметна и в прищуренных глазах, и закушенных губах, Тео прокручивает вставленный в пробку нож. — У ричмондских джентльменов свои правила, — пожав плечами, он на мгновение задержал дыхание, чётко просчитывая каждое движение. Негромких хлопок — и открытую бутылку уже передали профессору Андерсону, не смущаясь откровенного самодовольства во взгляде. — Что бы мы делали без ваших умелых рук, — Адам рассматривал бутылку так, будто видел впервые, удивляясь такому чудному для скучного университетского преподавателя фокусу. — Пили бы чай, — стянув с плеч рубашку, Хатчкрафт развесил её на открытой дверце шкафа и опустился прямо на пол, перед стулом и сидящим на нем профессором. — Мне кажется, так будет удобнее. Не заботясь о слишком узких для такого костюмных брюках, Адам пересел к нему и занялся тем, на что в руках Тео не хватило терпения: он расстегивал оставшиеся маленькие пуговицы, избавляясь от рубашки, и чужие пальцы все же помогли ему с самыми крайними, что над пряжкой ремня. — Мы как будто в Париже, — изучая взглядом изгибы обнажённых рук, заметил Хатчкрафт и жестом попросил бутылку, чтобы сделать первый глоток. — Знаете, где-нибудь в баре за Елисейскими полями... — Почему? — перенимая эстафету, профессор Андерсон осторожно обхватил горлышко бутылки губами. — К глубокой ночи, — он кивнул на темные углы комнаты, которые не задевал огонёк свечи, и сел поудобнее, по-турецки скрещивая ноги, — там все пьют из горла и не носят рубашек. — Не бывал по эту сторону Елисейских полей, — чуть морщась от крепости вина, Адам оставил бутылку между ними и смелее самого себя положил ладонь поверх чужого бедра. — И чем же ещё там занимаются? — Играют музыку, поют и танцуют, — Тео прикрыл глаза и как-то плавно повёл плечами, будто вспоминал те ночи. — Шутят похабные шутки, трогают друг друга, как захочется, целуются, курят, и не только обычный табак, знаете... — Какие глубокие познания, — улыбаясь, Андерсон представлял его во всем этом балагане и удивлялся, как прекрасно Хатчкрафт выглядит и в строгом костюме, и в его красочных французских фантазиях. — И что же? Вы тоже шутили, трогали, целовали? Танцевали? — Да, — Тео ответил помедлив, и за эти несколько секунд, которые он поджимал губы, он будто чему-то улыбнулся в своих воспоминаниях. — Прекрасное время. — Расскажете? — за этой легкой, слегка печальной, но от того не менее лукавой улыбкой пряталось слишком многое, и Адам не смог просто оставить эту тему. — М-м, — Хатчкрафт поджал губы теснее, слегка сощурился, приглядываясь к теплому полумраку где-то за плечом профессора, и негромко начал рассказ. — Мне было чуть больше двадцати, и профессор Шмидт горячо желал показать мне весь мир. Он усмехнулся своим же словам, а Андерсон поймал себя на мысли о том, что в его груди теплится идентичное желание, но желает ли его осуществления сам Тео? Вероятно, что это должно было стать очевидным к концу его рассказа. — Уезжая из Англии, мы не сразу приехали в Бонн. Так получилось, что мы пересекли Ла-Манш точно в день начала лета, и Альфред решил за двоих, что нам будет полезно развеяться, расширить кругозор, взглянуть на мир совершенно под другим... Углом. Он будто чего-то смутился в своих собственных словах, но продолжил, смочив горло глотком вина и передавая бутылку в уже протянутую навстречу руку. — Мы сошли с парома в Кале... — Погодите, — Андерсон остановил его, слегка приподнимая палец вверх и глядя в лицо напротив, и понял, что не зря, и ему не показалось. — Вы ведь говорили, что ехали в Бонн из Антверпена и путь продолжался не одни сутки, а узкая полка... — У вас хорошая память или вы настолько внимательны ко мне? — он ловко вывернул факт в свою пользу и нисколько не смутился этого. — Я всё-таки доктор наук, юноша, — подыграл ему Адам, но сдался и улыбке, и смешку, прикрывая его за узким горлышком бутылки. — Но из двух правильный вариант второй, да? — улыбка перешла на другие губы вместе с глотком вина. — Ваша жизнь кажется мне интересней философских трактатов, — по-своему переиначил профессор и развел руки в стороны, после оставляя ладонь снова на бедре, задумчиво и наверняка неосознанно проглаживая неглубокие складки. — В любом случае, память вас не подвела, — Тео вскинул брови и кивнул, а расслышав комментарий в ответ — рассмеялся. — Еще бы она меня подвела... Так что было дальше? И какая из историй всё-таки правда? — Обе, — с готовностью подтвердил Хатчкрафт и отставил бутылку, оставляя только пальцы на её горлышке. — В тот раз, о котором вспомнили вы, я ехал с рождественских каникул. Каким бы сытным и аппетитным ни был праздничный стол в доме профессора Шмидта, я продолжал каждое Рождество проводить с семьей, а вот в самый первый раз, когда мы ехали с Альфредом, мы пересекли Ла-Манш на пароме и вышли в Кале. Оттуда — исследовали побережье вплоть до Гавра, через знаменитое ущелье Фалаис и Этрета. Помню, я радовался, как ребенок, впервые увидев Ла-Манш с такой высоты, стоя на самом краю ущелья и слушая, как далеко внизу волны разбиваются о скалы, как шепчет пена и наглые чайки пытаются заглушить все эти звуки. Пернатые эгоисты. Тео снова улыбался. Смотрел на движение собственных пальцев, соскальзывающих по длинному тонкому горлышку вниз и снова поднимающихся, в чем-то имитируя движение волн в штиль — неспешное и бесшумное. — Потом мы сели на поезд и поехали в Париж с остановкой в Руане. Профессор предлагал мне остаться и там на несколько дней, но мне безумно хотелось увидеть, что происходит по ту сторону Елисейских полей. Мне почему-то казалось, что там я могу найти что-то, что искал едва ли не всю свою жизнь, — очередной глоток был нужен для того, чтобы взять паузу перед самой интересной частью истории, не иначе. — А откуда вы узнали? — Адам всё больше убеждался в том, что страшно нетерпелив, или всё дело в жадности ко всему, что связано с Тео. — Про обратную сторону Елисейских полей. — Профессор рассказывал мне, — Хатчкрафт улыбнулся и оставил бутылку стоять на пряжке ремня, придерживая ту рукой. — Он говорил, что там я смогу быть собой и не прятаться за маской, угодной всем вокруг. — У вас есть маска? — неотрывно наблюдая за тем, как тонкие пальцы двигаются по стенкам бутылки, профессор Андерсон тяжело сглотнул и перевёл взгляд на лицо Тео, хмурясь до глубокой складки на лбу, только бы не быть заподозренным в слабостях. — А у кого её нет? — вопросом на вопрос ответил Хатчкрафт и, сложив подушечками пальцев кольцо из большого и указательного, соскользнул с длинного горлышка к выпуклым плечикам бутылки. — Разве не у вас эта ваша сдержанность и сухость, за которыми... — Я говорил вам, что я такой, какой есть, а то... — не стерпев, Адам потянулся к бутылке и забрал её в свои руки, которые, в отличие от чужих, просто сжали ту. — А то, что вам доступно иное... Заслуга исключительно ваша. — Слышу не впервые, но вы все ещё смущаете меня этим, — сводя лопатки вместе, Тео выставил ладони немного за спину и, опираясь на них, запрокинул голову к блуждающим по потолку теням их собственных силуэтов. — Это хорошо или плохо? — имея возможность беспрепятственно рассматривать изгиб шеи и проступающие ключицы, профессор Андерсон жадно пользовался ею, пока Хатчкрафт не встретил его взгляд своим, так привычно приподнимая бровь, когда боролся с соблазном что-то сказать. — Это хорошо. Очень... Волнующе, — Тео подбирал слова неспешно, будто пробуя на вкус, оттого и покусывая губы. — Трепетно, притягательно... — Да что вы? — поднося бутылку к губам, Адам внимательно кивал и чувствовал, как его бедро едва задевает чужая щиколотка, когда Хатчкрафт выпрямлял ногу, вытягивая ту так близко к нему. — Именно так. — А что до обратной стороны Елисейских полей? — напомнил Андерсон, отставляя почти опустевшую бутылку и занимая руки оказавшимся рядом коленом. — Где вы были самим собой, насколько я понимаю. — Так и есть, — провожая взглядом каждое его движение по своему телу, Тео пожал плечами. — Танцевал те танцы, за которые был бы клеймен позором дома. Пил вино, не зная этикета, как сейчас с вами — из бутылки, а потом танцевал на осколках. Знаете, в таких местах всегда кто-то что-то разобьёт... Был очарован свободой и раскрепощенностью французов. А профессор Андерсон был очарован им до сладкой тоски по прикосновениям, что пугали его неосторожностью, но вторили всем желаниям, которые уже было не унять одними редкими поцелуями. Желание чувствовать его неровное дыхание всем телом, впитывать кожей мелкие капельки испарины и любоваться веснушками и морщинками, когда тёмные глаза жмурятся от чего-то слишком чувственного, а губы становятся влажными от частых укусов, только бы сдержать слишком заметный вздох. — Тогда я впервые поцеловал... Так, как хотел, — негромкий голос вплелся в фантазии, подслащивая те невозможной близостью. — Вы впервые поцеловались в Париже? — Адам спрашивал, но вместо покорного ожидания ответа подался вперёд, скользнув ладонью с его колена выше, до самой синей птицы. Будто почувствовав его решимость на что-то, ещё недавно так отвергаемое, Тео поддался ему раньше, чем сам Андерсон имел смелость настаивать, и опустился на спину, подхватывая чужие плечи так близко к своим. Он улыбался, щуря сводившие с ума глаза, и позволял Адаму осторожно соприкасаться с ним грудью, низом живота, вместе с тем удерживаясь на расстоянии вдоха. — Нет, но... — рассматривая проступающие сквозь тонкую кожу запястья синеватые вены на той руке, которой профессор Андерсон упирался в пол совсем близко к его виску, Тео только усмехнулся каким-то воспоминаниям прежде, чем взглянуть в его глаза. — Впервые так, как до того не мог себе позволить. — Крайне любопытно, — ещё сохраняя серьезность, Адам поджал губы вместо того, чтобы тянуться к манящим одними только рассказами. — Как же это? — Без страха быть высмеянным или избитым за ближайшим поворотом, — он говорил о пугающих вещах, но его взгляд по-прежнему не выражал ничего, кроме приятной неги от соприкосновения с небезразличными воспоминаниями. — Без страха быть тем, кем я хочу. — А кем... Вы хотите? — осознанно или нет, Адам едва заметно водил головой вслед за каждым словом Тео, будто пытался поймать их своими губами, воздерживаясь от поцелуя всё еще на расстоянии вдоха. — Быть собой, — просто и слегка вскидывая брови, как если бы это было очевидностью, ответил Хатчкрафт и поджал губы, прежде — скользнув между ними кончиком языка. — А какой... Вы? — профессор не отдавал себе отчет, но в точности отражал движения юноши, задевая сухие губы влагой. — Хотите, покажу, — Тео знал ответ на свой вопрос, но позволил себе наглость оттянуть момент. — Хочу, — и Адам не заставил себя ждать, признаваясь тихо, как признаются в своих грехах, хотя единственным воплощением греха был сам Хатчкрафт. Весь — от темных густых ресниц, прикрывающих лукавые глаза, до поблескивающих влагой четких губ, раскрасневшихся от коротких укусов, — Тео никогда не стеснялся заставлять себя молчать, прикусывая губы, а сейчас всё в нем кричало, и заставить молчать тело он не мог. Или не хотел. Сперва кончиком носа к другому, что оказался слишком близко, поддевая, заигрывая; одновременно с тем — вдохом и выдохом в постыдно приоткрытые губы; пальцами на плечах крепче, но вряд ли сомневаясь в том, что из его невесомых объятий захотят вырваться. Наглый в своей смелости, он подавлял самим собой любой страх в глазах напротив и пользовался тем, как тесно прижимаются грудь и живот, последний силы оставляя на то, чтобы воздержать губы на дистанции не больше, чем в один глубокий выдох. Или вдох. Своей кукольно-четкой верхней губой — по краю колючей бороды над другой; нижней — нежно к той, что ждет ласки, не осмеливаясь просить об этом словами. Соприкасаясь в поцелуе, Тео улыбался. Он довольно скалился, не позволяя прижаться губами в ответ теснее, он играл, заигрывался, подаваясь вперед и снова отстраняясь, оставляя между ними только влажное горячее прикосновение языка. Несмелый телом, но пьяный, Адам становился ведомым, слепым, вовлеченным до потери сознания не физического, но другого, которое всё это время сколачивало заново трещащие рамки морали. Одно осторожное, другое — настойчивое и юркое, Тео позволял им соприкоснуться кончиками языка, чтобы ускользнуть в следующую секунду и пощекотать уголок, очертить контуры нижней губы, особенно вылизывая впадинку над подбородком. Развязно и пьяно, едва ли не пьянее выпитой бутылки вина на двоих — теперь вкусом Франции далеких сороковых напополам, сладостью к кислинке и горечи укусов, застывающих алыми пятнами на чувствительных изгибах. И незаметно ближе, руками по плечам и шее, чтобы после — холодными отпечатками пальцев по ребрам, по каждому и между, ни на секунду не умаляя поцелуев. Коленом, ловко и легко, как паззл — один в один, — между ног мужчины, и на прерывисто шумном вдохе всем телом вверх, позволяя себе — быть, а Адаму — соприкасаться. Влагой губ и языка вскользь по линии подбородка, почти смеясь ощущению бороды на своих губах и в ямке подбородка, но только чередой сбитых вдохов, кажется, перебивая самого себя и заглушая в пропахшей лосьонами коже на шее, на обнаженном плече; с нажимом и особенно мокро — над ключицей и яремной впадинке; вокруг кадыка — кольцом и тесным поцелуем само яблоко, обсасывая, посасывая, позволяя прижиматься теснее, ближе, жарче, смелее, развратнее. И утешая его сладкие мучения в себе: ладонями — незаметно под тонкой тканью бельевой майки; губами — повсюду, где был и не был — влажными алыми пятнами и мурашками; пьяным лукавым взглядом — удивительно соблазнительным, в прищуре и полумраке — опасным, но от того только более сводящим с ума. Он сводил его с ума. Всецело. Он и был тем безумием — запретным и желанным, потому желаемым больше и больше, до сдавленных стонов, неглубоких частых или глубоких и болезненных вдохов; до дрожи в руках, которые не держали, роняли и снова поднимали, только бы продлить момент или одновременно ускользнуть от пугающего своей близостью. На тонкой грани до последнего прикосновения губ и ладоней чуть выше по ребрам, к груди, не птицей, но точно её крыльями — укрывая в себе и даря ощущения, о которых Адам не смел думать. Когда-то. Вне этой комнаты, вне жизни, в которой был Тео. Но этой жизни будто не существовало. И Адам будто не существовал. Тело прошибло жаром, по сосудам и мышцам, суставам и костям — единым импульсом, который, достигая уязвимой точки внизу живота, разлился влагой, оставляя тело трепыхаться в жалких попытках что-то исправить, но было поздно. — Всё... Всё в порядке, — шептал Тео в самые губы, придерживая ладонями покрытое испариной лицо, и улыбался. — Всё в порядке. Вопреки жару и сжимающей мышцы судороги, от спины и вниз, до самого бедра, где их тела так тесно соприкасались, профессор Андерсон будто протрезвел. Картинка реальности, в которой были почти чёрные сейчас глаза, искусанные губы, шепчущие что-то о порядке, плыла влагой в уголках глаз, но, подобно фотоснимку, становилась чётче, стоило только коротко моргнуть. Раз, другой — пока маленькая капля не соскользнула на переносицу, а губы Тео почти потеряли след той улыбки, что можно было почувствовать даже сквозь поцелуй. Он улыбался тому, как легко может одними только прикосновениями дать Адаму то, чего ему так не хватало, но теперь слегка хмурился, когда от него прятали взгляд. — Адам... Андерсону казалось, что он до неприличия долго в своём постыдном положении молчит, не смотрит, жмурясь, и наверняка заставляет думать, что ему жаль. Жаль — но не о том, что между ними это случилось. Решившись на короткий поцелуй как необходимость не оставить после себя ещё наполненную их дыханием и запахами тишину, Адам осторожно приподнялся, а спустя мгновение щелкнул замком ванной комнаты. В спасительном сейчас одиночестве он стянул брюки, старательно избегая собственного отражения, снял насквозь бесполезное белье, от которого кожа на бёдрах покрывалась мелкими холодными мурашками, не оставил и майки, обнажаясь до последнего в лицо своей слабости. Мыло, наверняка то самое, которым пах сам Хатчкрафт, нашлось на уголке умывальника — в нем Адам топил одежду, с силой сжимая пальцы до проступающих вен и сухожилий на предплечьях, что ещё будто чувствовали под кожей короткие импульсы их близости. В дверь коротко постучали — всего два удара, которые можно было бы потерять в шуме воды, но профессор Андерсон расслышал каждый. Тяжело дыша от усилий, с которыми он пытался оттереть не знавшие простого мыла вещи, Адам повернул вентиль, останавливая поток давно ледяной воды, и очень надеялся на то, что собственный голос не будет выдавать и доли его смятения. — Минуту, Тео, ещё одну минуту, прошу! И сразу — вновь открыл краны во весь напор, только бы не услышать чужой голос из-за глухой двери, и неважно, что Тео хотел или мог сказать. Андерсон смог встретиться взглядом с собой зеркальным только тогда, когда вещи были развешены на трубе над ванной, сводя с ума тихими ударами капель по кафелю вразнобой. Он пытался рассмотреть в себе ответы на все вопросы, но находил только стыд в припухших губах и ещё алеющих следах прикосновений к шее, плечам. Проводя кончиками холодных пальцев вдоль каждого из них, Адам рисовал на коже его поцелуи, которым сдавался, не думая и не зная, что несколько минут спустя не сможет заставить себя выйти из ванной и хотя бы попытаться объяснить, что чувствует. Он все же вышел — сразу выключая за собой свет, чтобы мокрые следы не были так заметны на тёмном паркете, и придерживая заимствованное без спроса полотенце плотнее вокруг бёдер. Его снова пробирала дрожь, сжимала пальцы и покрытые холодными каплями, совсем как веснушками, плечи, но вопреки ей профессор Андерсон медленно шёл к кровати, спиной к которой прислонился Тео. Сидя по-прежнему на полу, Хатчкрафт держал в руках книгу — вряд ли читал, но прятал в страницах взгляд и почти не вздрогнул, когда на кровать присели, близко задевая плечо обнаженным и таким же ледяным, как душевая вода, коленом. — Тео, позвольте мне объяснить... — когда очередная непрочитанная страница с тихим шелестом перевернулась, Адам заговорил. — Я... Я могу представить, как выгляжу сейчас для вас, к каким мыслям я заставил вас обратиться — простите меня за них. И за то, что... Андерсон чувствовал, как скулы заливает жаром, а пальцы крепче цепляются за ткань полотенца, но заставлял себя продолжать, только бы слушали. — За то, что не сделал для вас и доли того, что сделали вы для меня, показывая, каким вы хотите быть, каким... Каким хочу вас и я. Я с вами не могу думать, едва могу дышать, не могу... Мой разум и тело не справляется с тем, чего не знал долгие годы, а теперь нашёл все — и даже больше — в вас. Тео, прошу, не сердитесь за мою неловкость, она ни в коем случае не сожаление, но... Я забыл, какой бывает близость. Я не знал другой, кроме прикосновений собственных рук с тех пор, как переступил черту тридцати лет, а, может, и дольше. Все, кого я встречал, были мне чужды и не будили даже мысли о желании, но вы... Я чувствую себя постыдно неопытным юношей в ваших руках. Простите меня за это, вы... Я знаю, вы наверняка хотели бы другого. — Чего, по-вашему, я бы хотел? — все еще не отводя взгляд от страниц книги, как если бы она была многим интересней разговоров, негромко переспросил Тео. — Я... Я не могу знать наверняка, но... — Адам, которому до этого самого момента казалось, что он собрал все мысли и навел в них порядок, снова терялся между двух слов. — Тогда почему вы с такой уверенностью говорите о моих желаниях? — не перебивая, но не оставляя времени сформулироваться, Хатчкрафт поднял взгляд, но теперь вид стены напротив казался ему интересней лица своего собеседника. — Вас это обижает? То, что я говорю о ваших желаниях вместо вас, да? — только сильнее погружаясь в самоощущение себя неопытным мальчишкой, Андерсон тяжело сглатывал. — Меня обижает только то, что вы позволяете себе сделать вывод прежде, чем просто спросить, — закрывая книгу и откладывая её в сторону, Тео провел ладонями по своим бедрам, разглаживая ткань брюк. — Простите меня за это, — еще тише просил профессор, опуская голову и только сейчас задевая взглядом красивый профиль. — Тео... — Прикасаясь к вам, целуя вас, я не делал никаких ставок на то, что вы вернете мне всё то же самое, — он оставался пугающе равнодушным и только пальцы, неутомимо проскальзывающие в складки брюк, подсказывали, что внутри невозмутимости прячется что-то иное, пока невысказанное. — Тео, я искренне... — Адам сам до конца не осознавал, что хотел сказать, как оправдать себя, потому что все выводы, сделанные в маленькой ванной, казались лишенными всякого смысла. — Я сделал то, что хотел. О чем до этого момента только бессовестно фантазировал, бессонными ночами воображая вас в моей кровати, где вместо ткани вашей рубашки моего тела касаются ваши горячие руки, но... — предчувствуя, что Андерсон хочет что-то сказать, Тео продолжил громче, не позволяя себе толком вдохнуть. — Теперь вы рядом. Близко настолько, что я могу слышать ваше дыхание, ощущать тепло ваших ладоней, которые даже не соприкасаются со мной. Чувствовать запах вашего банного мыла с бергамотом, а лосьона — когда вы наклоняетесь ближе или мне везет склониться к вашему плечу. Вы близко настолько, что я не могу и не хочу сдерживать себя. Тянетесь ко мне сами, быть может, не за тем, чего хочется мне, но это возможно, это шанс, который я не мог упустить. И не упустил. Он вдруг повернул голову и прижался щекой к обнаженному холодному колену, чтобы через секунду — скользнуть пальцами по обратной стороне ноги, по икре и вверх к ложбинке под коленом. Вряд ли его движения можно было назвать опрометчиво наглыми, даже не смелыми, но в них не было ни намека на извинение, никаких претензий на собственность или слабость. Он касался так, как будто делал это миллионы раз до этого, как если бы межу ними никогда не было никаких стен. — Я только хочу сказать, что единственное, чего я на самом деле хотел, — это сделать вам приятно. Показать, что все во мне, от эпистолярных откровений до прикосновений — абсолютно всё пропитано желанием быть настолько близко к вам, насколько вы можете мне позволить. Насколько вы можете позволить себе, — рука скользнула дальше, обвивая ногу чуть пониже колена, и еще красные от поцелуев губы коснулись того. — Вы мне ничего не должны. Я ничего не жду взамен. И если вы чувствуете себя... Как вы выражаетесь, постыдно неопытным юношей в моих руках, позвольте мне напомнить вам, какой бывает человеческая близость. Позвольте ублажать вас, не стыдитесь своей слабости передо мной. Я большего не прошу.