Рыжий пепел

Четыре года спустя.

Валера уже который час сидел в кресле, созерцая лучшую картину в своей жизни. Сквозь настежь открытое окно проникал ласковый солнечный свет, тёплыми лапками ложась на нежно-розовую кожу, легонько перебирая отросшие рыже-пепельные пряди и накрывая невидимым покрывалом длинное тело, чьи стройные ноги бесстыдно свисали с края кровати, вынуждая Лагунова обласкивать манящие бёдра бессовестно жадным взглядом. Лёва, оставшийся в болезненных воспоминаниях, и Лёва теперешний — два разных человека. Парень, сладко посапывающий в подушку, облюбован светом. Таким ярким и чистым, что Валерке иногда было больно смотреть в прекрасные глаза, сверкающие при каждой встрече. Не познавший боли отвержения и жажды держать всё под контролем. Не допустивший ни одной роковой ошибки, ломающей жизнь. Честно заслуживший уважение своих сверстников и признание учителей, пророчащих ему красный аттестат с золотой медалью и перспективное будущее. И беспредельно дорожащий каждой прожитой секундой. Особенно, если провёл её с Валерием Анатольевичем. Временами Валерию становилось стыдно, что такой писаный красавец в самом расцвете юности днями напролёт таскается за ним хвостиком, выкрадывая драгоценные минуты обеденного перерыва, чтобы завалиться к нему в кабинет, предварительно обозлив Шарову наглой ухмылочкой, и усесться на подлокотник дивана, успешно блокируя замечания щенячьими глазками, с интересом наблюдая за работающим мужчиной, сохраняя уютную, лишь для них говорящую многое, тишину. А если Валерий в хорошем настроении, то без умолку болтать, рассказывая о прошедших занятиях и позволяя просто слушать, наслаждаться, впитывать в себя звуки родного голоса, зная, как Валерка ценит такие моменты. В то же время зверь внутри Валеры испытывал неимоверную радость от того, что Лёвушка предпочёл общество вечно хмурого, дёрганного, занудного Лагунова новым друзьям, красивым девушкам, наверняка пускающим на него слюни, и прочим прелестям школьных будней. На любые попытки об этом поговорить Хлопов безапелляционно отвечал: — Да не нужны мне эти скучные тусовки. Я лучше с тобой в шашки сыграю, чем буду деградировать вместе с пьяными рожами, — после этих слов они и вправду садились за стол, распивая большую круженцию какао на двоих и поддразнивая друг друга за неверный ход. Как назло, майка задралась, обнажив бархатную кожу плоского живота с прорисовывающимися очертаниями мышц и прервав поток лихорадочных мыслей ещё более жарким всплеском отнюдь неподходящих фантазий, заставив бедного Лагунова громогласно сглотнуть. Он кинул взор на часы, показывающие семь утра. Бесшумно подошёл к кровати, наклонившись к кокетливо выглядывающему из-под одеяла уху (лучше бы низ закутывал так тщательно, Хлопов. Вечно светишь чем не следует.) и шепнув: — Лёва, если ты сейчас же не встанешь, тебя закусают, — последнее сказано с рычащей ноткой. Одеяло медленно поползло вниз, являя мужчине милую мордашку. Лениво приоткрыв один глаз, Лёва жалобно простонал: — Кусайте, я всё равно не встану, — а уголки губ хитро изогнулись. Валера покачал головой, притворно-недовольно хмыкнув: — У тебя десять минут. Жду на кухне, — мужчина грациозно удалился на кухню, на ходу поправляя воротник халата и спиной чувствуя полный восхищения и жаркого голода взгляд, от которого молчащее сердце, казалось, захлёбывалось в счастливом осознании, не признаваемом Валерием. Потому что нельзя на секунду позволить себе поверить, что такой парень, как Лёва, захочет чего-то большего с ним. Нельзя ведь? *** Лёва обожал смотреть, как Валерка готовил. Он получал эстетическое удовольствие от наблюдения за тем, как некогда не умеющий готовить ничего, кроме плюшек по маминому рецепту, Валерка носился вихрем по кухне, то взбивая венчиком тесто для блинов, пока варится кофе, то замешивая творог собственного (подумать только!) производства для нежнейшего творожного лакомства, то с отточенным мастерством разделывая мясо, вознамерившись побаловать растущий организм бефстроганов, потому что Хлопов дофига тощий, кормить да кормить. Каждое блюдо парень съедал с животным аппетитом, не упуская возможности демонстративно облизать дочиста тарелку под удивлённое: — Неужели так вкусно? — и спеша заверить, глядя прямо и уверенно: — Божественно вкусно, Валер. Или я недостаточно убедителен? — игривый тон чаще всего заставлял Лагунова снисходительно усмехнуться, забирая тарелку, а в очень редких случаях, как сейчас, смутиться и что-то пробормотать нечленораздельное. Валера старался кормить Лёву сытно и вкусно, по ночам рыская в Интернете в поисках новых рецептов, чтобы утром удивить и зарядить Лёвушку позитивом на весь день. А ещё передать частичку любви, с каждым днём растущей и разрывающей на части. Смотреть, как Лёва уплетает блинчики с мясом — приятно. Знать, что он любит именно ТВОЮ стряпню больше, чем всё остальное — бесценно. *** — Валера, ты умеешь танцевать? — спросил Хлопов, когда они, по своему обыкновению, проводили обеденное время в офисе. Лагунов оторвался от ненавистных бумаг, чтобы наградить парня вопросительной полуулыбкой. — Допустим, — ледяные глаза устремлены только на Лёву, подошедшего слишком близко. — А что? — мужчина снял очки и отъехал от стола, положив ногу на ногу. — Нам в школе велели подготовить парный танец, а я не умею, — промямлил Хлопов, смущённо краснея. Валерий криво ухмыльнулся. Маленькая ложь Лёвушки умиляла дремлющего зверя, ведь Хлопов просто желал очередную порцию внимания от пашущего день и ночь Лагунова. Ничего более… Ничего?... — Вечером будь готов, — сказал Валера и поскорее зарылся в работу, чтобы не видеть очаровательную улыбку и светящиеся от счастья глаза. *** — Расслабься, Лёва, ты напряжён так, что звон слышен, — они застыли друг напротив друга посреди спальни. Мягкий сумрак окутывал их, развеиваемый лишь тусклым светом настольной лампы. Валера пытался успокоиться, вздыхая воздух крохотными порциями, дабы не утонуть в тягуче-сладком аромате волнения Лёвы. На фоне играла спокойная музыка. Валерий мягко взял руки Лёвы в свои, легонько встряхнув. — Лев, — голос звучал властно, заставляя Хлопова затаить дыхание от восторга, когда Валера притянул к себе, медленно ведя ладонью по всему телу, слегка нажимая на наиболее чувствительные места, превращая несчастного юношу в податливый пластилин. — Умничка. Танцевать не так сложно, как кажется на первый взгляд. Но чтобы уметь это делать, нужно ощущать каждое движение тела, каждый изгиб, каждый толчок сердца, играющего вечную мелодию жизни. Сосредоточься на… — Лагунов на секунду задумался, глядя на внимающего его словам Солнышко, и светло улыбнулся, осторожно, не делая резких движений, положив раскрытую ладонь парня на вздымающуюся грудь. — Закрой глаза, Лёвушка, и двигайся в такт моему сердцу…

О, моя любовь, моя дорогая, Я изголодался по твоим прикосновениям, нескончаемое одиночество,

Тук-тук… Тук-тук…

Он смотрел в лицо Лёвы, такое спокойное и счастливое, и не мог отвести глаз. А потом, накрыв покоящуюся на груди руку, сделал шаг назад, увлекая Хлопова за собой. Ритм сердца вампира немного рваный, но Лёва беспрекословно подчинился ему. Молодое тело схватывало на лету изумительно-чувственные направляющие прикосновения постепенно согревающихся рук, будто созданных для того, чтобы сжимать талию фиксирующим в точном положении захватом. — Не отвлекайся, — строго предупредил Лагунов, на что Хлопов тихонько фыркнул. — Посмотри мне в глаза, — Валерка допустил роковую ошибку, и теперь не мог справиться с горящим взглядом, проникающим в душу и разрушающим выстроенную мужчиной блокаду. Потому что в нём плескалась чистая страсть, сильнейшее желание и безмолвная мольба.

Не отталкивай меня, Валерка.

Не беги от себя и своих чувств.

Сердце Валеры норовило пробить грудную клетку, но он не замечал этого, только с трудом выдыхал, невозмутимо продолжая вести Лёву в их танце, теперь сжимая одной рукой ладонь Хлопова, а второй придерживая талию. Они двигались синхронно, точно зная путь наизусть. Лагунов ощущал сокращения разгорячённых мышц, прослеживал голодным взором линию плеч, что красиво и стремительно поднимались и опускались в ускоряющемся темпе, безумно желал вжать в свои хладные бока сильные ноги, без устали вращающие хозяина в очередном полном чарующей грации повороте.

А время идёт, так медленно и время может так много… Ты всё ещё мой? Мне нужна твоя любовь, мне нужна твоя любовь, Благословляю твою любовь ко мне…

Лёва близко. Удушающе близко. Они стояли, практически касаясь лбами и загнанно дыша. — Опять сбежишь, Лагунов? — грустно усмехнулся Хлопов, чувствуя слабеющую хватку.— И кто клялся не выпускать меня из своих рук? — Валера мучительно зажмурился. — Ты не знаешь, о чём говоришь, Хлопов, — зарычал он, крепче стиснув плечи парня. — Лёва, зачем тебе нужен сумасшедший монстр? Ты можешь выбрать любой путь, полюбить достойного тебя человека и забыть о неуравновешенном идиоте. — А если я не хочу? — гордо вздёрнув подбородок, возразил Хлопов. — Ты так и не понял, Валерка, что я с самого первого дня нашего знакомства шёл через тернии ошибок навстречу тебе. Мне пришлось умереть дважды, чтобы твоё жестокое сердце дрогнуло. И сейчас, когда я стою перед тобой, в ореоле твоей любви, смеешь предлагать мне забыть? Те незабываемые светлые секунды, протекающие между нами? Так знай, Лагунов, ты всегда был моим единственным. И останешься им навсегда. А возраст, в отличие от некоторых, для меня не помеха, — Лёва замолчал, быстро отворачиваясь и стирая солёные дорожки. Ему нужно уйти, спрятаться и переждать взрыв эмоций, чтобы не причинять боль Валере своими слезами. Но он не успел, так как буквально окунулся в жарко-холодные объятия, а в волосах ощутил нежный поцелуй и потерявшийся в нём шёпот: — Прости меня, Лёвушка. Прошу, — любимый голос дрожал от… ужаса. Валерка боялся сделать Лёве больно, но в итоге нарушил свою клятву. Это убивало, доказывало, что Валера не достоин прощения, и ещё глубже засасывало во тьму.

Одинокие реки впадают в моря, в моря, В ждущие руки моря. Одинокие реки кричат: «Подожди, подожди» В распростёртые объятия, подожди.

Лёва извернулся в плотном кольце рук, начиная утопать в тающем льде молящих очей. Кончиками пальцев разгладил злую морщинку на бледном лбу, намотал блестящую смоляную прядку, наслаждаясь шелковистостью, и невесомо очертил контур чувственных губ, приоткрытых, просящих прикосновений. — Научи меня, — дразняще облизнулся Хлопов, вызвав кривоватую усмешку. Валерка медленно наклонился, обдавая кожу прохладным дыханием, и дотронулся до влажных уст, ласково проведя по ним языком, как бы призывая взять то, что грезилось во снах. Лёва обхватил Валеркину шею, вжимаясь в него всем телом и яростно впиваясь кусачим поцелуем, ловя поражённо-болезненный всхлип. Ноги парня восхитительно-правильно скрестились за мощной спиной, не позволяя отстраниться. Лёва чувствовал, как согревается в его объятиях Валерка, большими глотками насыщаясь теплом Лёвиного сердца, и задыхался от ставших нестерпимо горячими губ, терзающих неистовыми вылизывающими поцелуями раскрытую шею, откидывая голову и распахиваясь сильнее. Возбуждение огненными брызгами окропляло юное тело, побуждая неосознанно до боли вцепиться в дышащие силой плечи, находя заземление в разбушевавшемся море незнакомых эмоций. — Лёвушка, — любимый голос бархатисто мягок, полон нежности. Хлопов задрожал от вибрирующих ноток, похожих на мурчание, пьянея от понимания, что зверь тоже его любит.

Безумно... Трепетно... Вечно…

Валера неторопливо освободил парня от мешающей одежды, пресекая любые попытки суетиться грозным рычанием, умиляясь обиженному полуворчанию-полухныканию, и усадил на стол, на мгновение отходя. Лёва выглядел великолепно: Рыже-пепельные волосы растрепались и тускло светились в царящем полумраке. Серебристые очи лихорадочно блестели, околдовывая тлеющими искрами желания, в секунду разгорающегося в пожар. Шальной язычок проходился по иссушённым от жажды ласк губам, рисуя на них вызывающую ухмылку. Крепкое тело чуть выгнулось, не желая терять долгожданный тактильный контакт со своей мечтой. А красивый длинный член свободно покачивался, маня крупной розовой головкой с жемчужинкой предзякулята на горделивой верхушке. — Что, Лагунов, собрался жрать меня взглядом всю ночь? И даже не притронешься к блюду? — дерзко поддразнил Хлопов, волнистым движением приподняв задницу и приглашающе раздвинув ноги. Лёва прекрасно осведомлён о своей неотразимости и с умом пользовался ею. Валера заткнул раздражающе болтливый рот глубоким поцелуем, ласково играя с непослушным языком, а ладони изучали изгибы, гладили ходящую ходуном грудь, массировали взмокшую спину, любовно пересчитывали хрупкие косточки рёбер. Глаза с волнением любовались пульсирующим возбуждением, тонкими красными нитями пронизывающим выгибающееся к его рукам тело. А затем Валерка понял, что Лёва возится с пряжкой ремня на его джинсах, возмущённо всхлипывая. Брюки медленно съехали до лодыжек, разоблачая упругие ягодицы Лагунова, и Лёва, неожиданно густо краснея, опустил глаза вниз под насмешливое фырканье мужчины. — О! — вырвалось у него, и он громко сглотнул скопившуюся слюну, всё же решившись пискнуть. — А можно..., — чем заслужил долгий страдальческий вздох находящегося в нервном напряжении Валерия. — Всё, что хочешь. Я твой, — ладошка, в отличие от хозяина, беззастенчиво обвилась вокруг толстого ствола, проезжаясь по нему с захватническим напором, вынуждая Валеру шокировано выдохнуть в просящие ласки ненасытные губы. — Валеррр, — отчаянно заскулил в поцелуй Лёва, в быстром темпе двигая рукой и дыша сбившимся дыханием мужчины. — Мне нужны твои руки. Пожалуйста, — Валерка улыбнулся про себя, гордясь своим Солнцем и его прямолинейностью. А потом, стараясь не напугать парня новым опытом, аккуратно обхватил широкой шершавой ладонью оба члена. Лёва ошалело дёрнулся, млея от жгучего контраста своей пылающей плоти с чуть тёплой кожей, ласкающей отрезвляющей прохладой и свергающей в поступающее пламя наслаждения. Движения руки Валеры грубые, пропитанные вырвавшейся наружу звериной злостью, в которой Лёва плавился, разваливался на кусочки и снова срастался, чтобы полнее вкусить карамельную сладость любви, остающуюся на припухших устах, и осушить до дна бездонную чашу нежности, что зеркалом отражала лишь серый бескрайний омут. Они замерли, сминая друг друга в объятиях, пряча лицо в груди и в тлеющем пепле волос. Ладонь обожгло белесыми струйками, а щёки — стыдливым румянцем, заставившим мужчину с улыбкой покачать головой. — Я люблю тебя, Валерка, — твёрдо прошептал Лёва, подняв на него лишённый сомнений взгляд. Наградой за смелость стал мягкий, усмиряющий взбудораженное стихающим удовольствием и серьёзным признанием сердце поцелуй. И шелест, что громче бури: — Я тоже люблю тебя, Лёвушка. Уже лёжа в кровати, наконец-то на груди Валерки, Лёва, проваливаясь в крепкий сон, измотанный и счастливый, услышал ещё одну клятву, произнесённую с придыханием:

Когда наступит знойное лето, Несущее бережно твоё восемнадцатилетие, Я подарю тебе ночь незабвенную. Только смиренно прошу: подожди…