Рыжий пепел

POV Лёва.

Ещё два года спустя.

Я сидел на лавочке рядом с офисом, ожидая, когда мой дорогой Валерка расправится с работой, и мы сможем вместе погулять по городу, подставляя лица лучам закатного Солнца, а потом пойти домой, чтобы как следует подготовиться к важному событию в моей жизни. Завтра — мой выпускной. Я всё-таки окончил школу с отличием. Пускай со второго раза в совершенно иное время, к которому пришлось адаптироваться за максимально короткий срок. Важен результат, а не путь к нему. Хотя в моём случае путь имел немалое значение. Я был не один. Со мной плечом к плечу шёл самый замечательный и любящий человек на свете. Терпящий постоянное нытьё о том, что не смогу, не потяну такой ответственности, говорящий успокаивающе-мурчащим шёпотом, мягко целуя в макушку: — Хэй, а где мой отважный Хлопов? Куда ты его дел, нехочуха? МОЙ мальчик никогда не боялся ответственности. Всегда добивался цели любыми способами. Запомни: дорогу осилит идущий, — и ласково толкающий к столу, чтобы вместе проработать вводящие меня в тупик моменты. Я доверял его словам так же сильно, как в меня верил мой нежный демон. Мой Валерка. — Простите, — виноватый голос отвлёк меня от размышлений, и я поднял голову, видя перед собой худого мужчину в грязной одежде, с нестриженной сто лет бородой с спрятавшейся в ней улыбкой и большими зелёными глазищами, наполненными любопытством. — Не могли бы Вы поделиться кусочком шавермы? Просто она так вкусно пахнет, что слюнки текут, — я мельком посмотрел на часы и понимающе улыбнулся. — Садитесь, — а сам достал из рюкзака ещё одну и протянул засмущавшемуся незнакомцу. — Ешьте на здоровье. Надеюсь, на вкус она Вам понравится больше, чем на запах, — задорно подмигнул, вставая. — И… никуда не уходите, я мигом, — я оставил мужчину доедать шаверму, судя по довольным стонам ему понравившуюся, и бегом ринулся домой, через несколько минут вернувшись с огромным пакетом. — Это тоже Вам. Здесь чистая одежда, думаю, подойдёт, — незнакомец ошарашенно уставился на пакет, собираясь вежливо отказаться. — Возьмите! Прошу Вас. Мне она всё равно мала. — Как зовут тебя, парень? — спросил улыбашка и подошёл ко мне вплотную, пристально вглядевшись в моё лицо. — Лёва, — ответил я, невольно съёжившись под изучающим изумрудным взором. — У тебя большое сердце, Лёва. Сострадающее, отзывчивое, понимающее этот мир глубже, чем другие, и бесконечно любящее каждую его грань, даже если она наливает ужасом. В твоих глазах вижу мудрость, добытую ценой тяжёлых испытаний. А ещё счастье — всеобъемлющее, искреннее. Будь счастлив, малой. И никогда не оглядывайся назад. Ты уже сделал правильные выводы, пора отпустить прошлое. И ещё, — спохватился мужчина, смотря куда-то в сторону. — Почаще улыбайся, парень. Твоя улыбка спасает мир, — и странно-жизнерадостный незнакомец помчался по своим делам, лихо пританцовывая и крепко прижимая к груди толстый пакет, оставив с недоумением пялиться ему вслед. — Лёвушка, ты чего тут застыл? — вырвавший меня из транса родной голос заставил непроизвольно вздрогнуть и заморгать, фокусируясь на лице Валеры, в глазах которого росло беспокойство. — Тише, это я. Что случилось? — я помотал головой, окончательно избавляясь от глупых мыслей, лезущих в голову, и крепко обнял Валерку, с наслаждением вздыхая любимый аромат мяты. — Всё хорошо, Валерка. Я соскучился, — объятия стали сильнее, словно убаюкивая моё разошедшееся от волнения сердце, принося покой и безопасность. — Пойдём домой, я что-то устал, — Валера ничего не ответил, только молча впихнул в руку любимый батончик Марс, усмехнувшись уголками губ и напомнив мне, что где бы я не был, что бы ни случилось, он всегда рядом со мной. *** Отличников пригласили на сцену, чтобы родители гордились, одноклассники стыдились, а младшие классы получили достойный пример. Я стоял вместе со остальными ребятами, всё внимание зала было устремлено на нас, а мои глаза то и дело поглядывали на дверь, ведь самый главный для меня человек опаздывал. Настроение с каждой минутой портилось всё сильнее. И вдруг… Дверь бесшумно открылась, пропуская в помещение маленькую толпу, потихоньку пробирающуюся к своим местам, тихо извиняясь. И в тот же миг Ирина Львовна торжественно произнесла: — А сейчас я с гордостью вручаю золотую медаль и красный аттестат лучшему ученику, старосте 11-го «А» класса, превосходнейшему капитану футбольной команды, подарившему в этом году нашей школе Золотой кубок и просто парню с большой буквы — Льву Лагунову! — волна аплодисментов оглушила меня, а мой мир сузился до четверых дорогих людей, стоящих в дальнем ряду. Игорь Корзухин, вооружённый камерой, снимал на память сей волнительный момент, подбадривая большим пальцем вверх. Валентин Сергеевич тщетно боролся с подступающими к горлу слезами, молча хлопая в ладоши. Отец Павел радостно улыбался, смотря пронзительно тепло. Но я… тонул в потемневших от переживаний лазурных глазах Валерки, согреваясь в бушующем в них огне безмерной гордости и купаясь в лучах радости, что сияла в капельках слёз, стекающих по окрасившимся лёгким румянцем щекам. Мне хотелось спрыгнуть со сцены и обнять Валеру всем телом и душой, смахивая кончиками пальцев солёную влагу и шепча: «Ну что же ты плачешь, милый? Улыбнись же мне». Но я мог лишь усмехнуться на то, как Корзухин сгрёб Лагунова в охапку, игнорируя вялое сопротивление и хитренько подмигивая мне. А тот ворчливо пихал Игоря в бок, пряча ухмылку. Наконец, торжественная церемония подошла к концу, и я смог с чистой совестью влететь в распростёртые объятия Валентина Сергеевича и Игоря Александровича, сжимая их до глухого треска и визжа, как дитё малое, от счастья долгожданной встречи с родными. И размышляя, как в очередной раз благодарить невозможного Валерия Анатольевича, скромненько творящего волшебство. — Кхэ, полегче, силач, — хрипел Валентин Сергеевич, вовсе не спеша выпускать меня из цепкого захвата. — Лагунов, ты чем его потчевал, что Лёвка вымахал в богатыря? — на что последовал коварный смешок: — А это мой секрет, — Игорь во всю давился смехом, продолжая вести подробный репортаж с места крохотного столпотворения, на которое люди смотрели с разинутыми ртами, но мне было как-то пофиг. Когда Валентин Сергеевич отпустил, я обернулся к отцу Павлу, ждущему в сторонке и с интересом наблюдающему за кучкой выпускников, позирующих перед родителями, поклонившись: — Отец Павел, я очень рад Вас видеть рядом в такой важный день, — священник подошёл ко мне, всё тем же изящным жестом проведя по уложенным гелем волосам: — Я горжусь тобой, Лев. Один путь закончен, и впереди бесчисленные тропинки, разветвляющиеся в запутанную паутину. При выборе тропы будущего внимательно слушай своё сердце, — я благодарно кивнул, мой выбор уже сделан. — А на гулянку не пойдёшь, что ли? — удивился Игорь, заметив, что мы направляемся в сторону дома, пока другие грузились в автобус, чтобы отправиться праздновать в какой-то ресторан. — Я хочу отпраздновать в кругу семьи, — улыбнулся, повиснув на плечах Корзухина и Валеры. — А потом…, — я замолк, смотря на притихших друзей. — Валерка, перед тем, как ехать в Петербург поступать, мне нужно закончить одно дело, не дающее покоя, — снова в любимых глазах вселенское беспокойство. — Съездишь со мной в «Буревестник»? *** Пионерлагерь «Буревестник» — место, откуда началось моё тернистое путешествие к сегодняшнему дню. Оно пряталось средь деревьев мрачным призраком, страшным и тоскливым. Тоска, перемешанная с горьким ароматом боли, долгое время царствующей на этой земле, пропитала каждый укромный уголок, мёртвой листвой осела на дырявые крыши кубриков и заботливо укрыла свинцовой тишиной, подобной железному куполу. Раньше здесь кипела жизнь, раздавались голоса невинных детишек, такие радостные и счастливые, молодые сердца любили, пели бесконечную мелодию момента, что, казалось, не закончится никогда. А ночь хранила в складках чёрного бального платья отверженные души, ищущие спасения от жестокого мира, боль осознания непоправимой ошибки и безмолвное смирение с неизбежностью, украшая сотканными из них созвездиями пышный подол. Сейчас же властвовала… пустота… Не было ни жизни, ни смерти. Ничего. Даже птицы и звери обходили это место стороной. Потому что пустота не ровня жизни, лишь тёмная тень, отбрасываемая ею. Я шёл по заросшей тропе, оглядываясь по сторонам и с трудом воскрешая в памяти тот, ЖИВОЙ «Буревестник». Мой взгляд упал на обвалившийся причал, вызвав кривую усмешку: — Я Лёва. Лёва Хлопов. — Валера. Валера Лагунов. Наш маленький кубрик на удивление хорошо сохранился. Кое-где даже кровати остались. Я без труда нашёл спальню, а потом и моё любимое место, подле которого проводил мучительные ночи, страдая от жажды — не крови, внимания. Кровать Валерки… — Ты почему за меня заступился? — в глазах напротив страх и непонимание, причиняющие адскую боль. — Ты интересный. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Мы с тобой друзья, ты так и не понял? — я жаждал стереть ужас из непомерно глубоких глаз. Даже если утоплюсь — плевать. Лишь бы снова смотрели с надеждой. — У друзей кровь не пьют, — Валерка всегда был сильнее меня, потому что имел в душе стержень. Ему не нужно напускное единство, частью которого я хотел быть. Не нужно чьё-то признание, лидерство над толпой. Доказывать кому-то что-то — пустая трата времени и сил. Важно только стальное убеждение. Понимание: предначертанное Судьбой само тебя найдёт. Именно поэтому Валерка был для меня недостигаемый. Но я слишком упрям, чтобы отступить. — А у кого тогда? Вспоминая сейчас свой вопрос, я чувствовал горечь от страшного осознания, что это… правда. У кого, как не доверяющего тебе человека вытягивать, возможно, последние силы? Питаться чужой болью, завуалировав удар в сердце фальшивой поддержкой? Так устроены мы, люди. Слабые, лицемерные, ищущие выгоду для своей тушки и пренебрежительно относящиеся к тем, для кого что-то значим. Так было, так есть и так будет всегда. Я хотел умереть, рассыпаться прахом, чтобы ветер разнёс частички меня по восхитительно-прекрасному миру, разрешая ощутить его необъятность, побывать там, где отчаянно мечтал, попробовать на вкус свободу, что сам ненароком продал в погоне за несуществующим. Красный галстук душил, будто цепь на шее собаки. А Солнце жгло заживающие шрамы, делая ещё больнее. Я сидел в траве, любуясь закатом, заливающим стены ненавистного лагеря в удручающей попытке прогнать притаившееся зло и ночь, наступающую величественно медленно, торжествуя. Она здесь владычица. Я один. Как всегда… — Лёва? — кто-то посмел нарушить тишину. Этот запах я знал, упивался им ночами. — Чего тебе, Лагунов? — усмехнулся зажатому от холодного тона Валерке. — Пришёл полюбоваться твоим произведением искусства? — свет хорошо передавал красоту кратеров, подобных лунным, покрывавших моё лицо. Утром от них не будет следов, но сейчас в этом я видел иронию, ведь луна — моя жизнь и смерть. Валера не улыбнулся, лишь сильнее нахмурился. Я тяжело вздохнул, мягко похлопав по месту в ногах. — Посиди со мной, Валерка. Я не трону тебя, клянусь, — Валера колебался недолго, аккуратно устраиваясь в гнезде и взирая на заходящее Светило, методично попивая молоко. От него веяло сладкой выпечкой с едва уловимым ароматом корицы. Я осторожно вздыхал воздух, расслабляясь и улыбаясь приятной пустоте в голове. Мне спокойно и уютно. Снова хотелось жить, дабы набрать в грудь побольше чудесного запаха. И послушать голос, что наполнен виной: — Прости меня. Я…, — я осмелился коснуться хрупких плеч, говоря твёрдо: — Ни в чём нет твоей вины, Валер. Успокойся, — и опешил, когда Лагунов быстро повернулся ко мне лицом, прожигая серьёзным взглядом. Тёплые пальцы бережно дотронулись до щёк, невесомо очерчивая уродливые узоры. — Я клянусь тебе, Лёва. Я найду способ спасти тебя, — я нежно ухмыльнулся, накрывая ладошку и крепче прижимая к ледяной коже. — Я верю тебе, Валерка. Верю, — а потом мы ещё долго сидели в объятиях друг друга, провожая последние лучи уходящего дня и допивая топлёное молоко с ароматом корицы, сохранившее в себе такие малюсенькие, но такие важные крупинки счастья. Я открыл глаза. То же маленькое поле, завораживающий неземной прелестью закат, плывущий в спокойных водах и скрывающийся за горизонтом. Только теперь уже я угнездился в большом кольце, плотно прижатый к надёжной груди. В моих прядях терялись поцелуи, чувственные, вызывающие трепет. Пальцы переплелись в неразрывный замок с обещанием никогда не выпускать… Мой дорогой, невероятный Валерка. Ты всё-таки выполнил клятву, данную в тот вечер. Вечер открытия нашего долгого пути. Ты спас мою душу и подарил второй шанс. Шанс выбрать правильную дорогу, не сожалея о совершенных ошибках и недостигнутых мечтах. Идти по жизни рядом с тем, кого я люблю больше жизни. Теперь я отпустил прошлое. И готов бежать навстречу будущему, полному новых испытаний и незабываемых светлых моментов, коих будет предостаточно. Только не выпускай из своих рук, Валерка.

Ведь это только начало…

*** А где-то на другом берегу стояли отец Павел и улыбашка, довольно поправляющий Лёвину одежду, что была ему великовата. — Валерий достоин искупления, как думаете? — тихо поинтересовался священник, пристально глядя на мужчину. — Все достойны искупления, святой отец, — ответил он. — Важно сознавать неминуемость бытия и его коварные тупики, тогда ты сам поймёшь достоин или нет, — и исчез.

Конец.