Плоть и Кость [Flash and bones]

      Черно-синие огни отбрасывают тени на движущиеся тела. Каждый здесь сражается друг с другом ради мгновенных всплесков серотонина или восхитительных чувственных ощущений от контакта кожа к коже, в то время как кровь приливает к лицу от Клирос-колы, разбавленной Молли. Образ пропитанных потом футболок, перекрученных на извивающихся туловищах, покрытых цепкими чужими руками, остается перед глазами, теперь пульсирующими от головной боли.              Я пытаюсь найти гребаный черный ход, ведущий в зеленый сад, покрытый жутковатым сентябрьским снегом; дешевый фонтан перестал журчать пару часов назад. Как бы мучительно это ни звучало, я героически продвигаюсь сквозь толпу и натыкаюсь на заднюю дверь, появляющуюся из ниоткуда. Я чуть не врезаюсь прямо в нее. Несколько раз мне оттоптали ноги, пока я прорывался к выходу в вечерний холод.              Я чувствую, как ослабевают подвороты на штанинах, которые были тщательно замотаны и закатаны перед вечерними событиями. Я перестаю поправлять их и закрываю глаза, глубоко вдыхая морозный воздух.              Чувствуя, как холод охватывает каждую часть торса, я быстро сожалею, что надел этот кроп топ; кожаная куртка просто не годится для этого, и решение надеть эти рваные черные джинсы было неебаться каким тупым, поскольку каждое легкое дуновение ветра ощущается кожей. Ремень впивается в меня. Холодная металлическая пряжка прижимается к обнаженной плоти.              С закрытыми глазами слышу как тихий голос с легким нью-йоркским акцентом и небольшим колебанием окликает меня:              — Ты… ты в порядке, чувак?              Плотно закрыв за собой заднюю дверь, я открываю глаза и вижу его, стоящего слева от деревянной лестницы, ведущей вниз к фонтану. Прислонившись к перилам, он стоит там, ростом около 172 сантиметров, в поношенных белых конверсах, оранжевой толстовке, натянутой от холода, с темно-зеленой ветровкой поверх, на которой большими серебряными буквами написано «MISKI FURIES». Дым от его сигареты поднимается вверх вместе с выдохом, он терпеливо ждет моего ответа на простой вопрос.              — Ммм, да, там просто жарко, и мне нужно было покурить, понимаешь? Там очень много людей, — почти заикаюсь я.              Он продолжает смотреть на меня своими карими глазами, его практически застывшие губы скривились в ухмылке, когда он затягивался. Один из его указательных пальцев обмотан пластырем молочного цвета.              Выпустив дым вниз на свои спортивные серые штаны, он усмехается. Осмотрев меня с ног до головы, прежде чем задержаться на моих серьгах, он слегка вздрагивает и говорит:              — Я понимаю о чем ты. Вот почему я беру их с собой куда бы не пошел, — он указывает на белые наушники, висящие у него на шее, с наклейкой-надписью большими красными буквами: «Отъебись».              — Обычно люди не задают мне вопросов, когда они включены. Я просто делаю вид, что всегда иду куда-то по важным делам, и они оставляют меня в покое. Но это вечеринка, поэтому я нашел кота Алекс возле ванной. Я пытался его погладить, но он, блядь, царапается, — парень фыркает и опускает капюшон, показывая мне две сплошные красные отметки, тянущиеся от уголка глаза до челюсти.              Они... они напоминают мне...              В ответ на эту мысль мои пальцы мягко скользят вниз по шраму, который проходит под пирсингом в левой брови и прорезает канал до нижней челюсти. Неудачный результат того, что в говно пьяный отец однажды утром после бухича во время ссоры замахнулся разделочным ножом. Шрам больше не болит, но во время дождя, я чувствую, как кожа краснеет и приподнимается вокруг рубцовой ткани.              Эта мысль быстро рассеивается беспорядком из фиолетово-черных волос, спадающих ему на лицо; небольшая челка падает ему на лоб. Я замечаю скопление светло-желтых и зеленых синяков вдоль его правой скулы.              — Боже, блядь! Это был не кот, это, должно быть, пантера! Она тебя еще и побила? — я вздрагиваю от ужаса при виде царапин и синяков.              Постой… где я тебя видел раньше…              — Нет… это ничто. Он быстро натягивает капюшон и тушит сигарету в снегу на перилах, слегка отвернув от меня правую сторону лица.              — Но да, даже кошки меня не любят.              Он коротко посмеивается, прежде чем сунуть руки в зеленую куртку, прикрывающую его толстовку. Его улыбка исчезает, а остатки дыма от потушенной сигареты стекают за его плечо, мягко ускользая в сентябрьскую ночь.              — Могу тебя понять, однажды меня укусил глупый пес Алекс, но, полагаю, я это заслужил. Я был очень бухим и полез ему прямо в морду, он отреагировал, как любая собака, укусив меня прямо в нос.              Правой рукой я указываю на шрам над переносицей моего бугристого носа, сломанного-переломанного бесчисленное количество раз, а левой выкапываю пачку Парламента, которая постоянно тусуется со мной изо дня в день. В эти дурацкие рваные джинсы ее не засунуть, еще одна проблема с ними, из-за которой я в конечном итоге развяжу войну, но пока мелкая стычка выиграна, поскольку я силой вытаскиваю белую пачку из своих тесных карманов.              — На самом деле, это трудно увидеть, — сокрушаюсь я.              Его карие глаза мечутся ко мне, а затем слегка опускаются. Улыбка медленно расплывается на его лице, краснеющем от холода, едва заметные веснушки, пробегающие по переносице его такого же разбитого носа, собрались в кучу, когда она стала шире. Он подошел ко мне немного ближе, якобы для того, чтобы лучше рассмотреть след, оставленный пёселем. В момент, когда он наклонил голову, чтобы лучше видеть, оранжевый капюшон снова падает назад, и я замечаю ряд маленьких линий в месте, где его черные волосы начали отрастать под бледнеющей фиолетовой краской.              Глядя вниз, я замечаю разрез в его правом ухе, от нижней части мочки до небольшого отверстия, куда поместилась бы крошечная серьга. Мы встречаемся взглядами на долю секунды, прежде чем он отходит на фут и видит у меня небольшой шрам на переносице.              — Оооо, он добрался до твоей задницы. Было больно? А еще мне казалось, ты собирался покурить?              Его глаза сканируют мое лицо, останавливаясь лишь на долю секунды на шраме возле глаза. Он отступает назад и выдыхает воздух, который распадается на туман, ударяясь о мою грудь.              — Ах, да.              Похлопав по бокам джинсов, я понимаю, что у меня нет зажигалки. Ебаное предательство, мне следовало взять еще одну Bic, когда была такая возможность. Я смотрю вниз, ожидая чудесным образом обнаружить, что зажигалка как-то выпала вне поле зрения когда я с силой ранее достал сигареты, но щелчок кнопки прерывает мои поиски. Он сейчас прямо передо мной, с зажженной зажигалкой в одной руке, а другой хладнокровно подносит сигарету, зажимая ее губами.              — Нет, спасибо, моя где-то здесь… — Я продолжаю тщетно хлопать сверху и снизу по каждому карману. Я прекрасно знаю, что она осталась на кухне на барной стойке, но мне неловко.              Я медленно поднимаю глаза и вижу, что он все еще стоит там с вытянутой рукой, а пламя зажигалки все еще развевается под легким ветерком, который грозит задуть его в любой момент.              — Что ж, сдаюсь, — бормочу я сквозь стиснутые зубы.              Установив зрительный контакт, мы оба наклоняемся к пламени. Табачные листья освещают ночь между нами. Его ямочки сияют на фоне пламени, а ухмылка превращается в настоящую улыбку, в то время как карие глаза не отрываются от моих. Мы остаемся в этом пламени, осматривая, оценивая друг друга.              Качая головой, он смеется себе под нос, а пламя исчезает с серебряного края зажигалки. Он отступает к перилам и ненадолго поворачивается, чтобы оглядеть меня. Я двигаюсь слева от него и прислоняюсь к холодной деревянной раме, кладя руку на балку. Его глаза преследуют меня всю дорогу.              Повышенная бдительность, быстрые рефлексы, спиной к углу, не очень доверчивый, что справедливо. Интересно, кто тебя обидел?              Шок от холода мгновенно сменяется теплым прикосновением кожи к коже, жизнь сталкивается с жизнью, когда моя рука на долю секунды ложится на его руку. Я быстро убираю ее и засовываю руки в карманы. Румянец горит на моем лице, но он даже не шевелится. Он стоит совершенно неподвижно и посмеивается, выпуская дым, свесившись с перил. Я пытаюсь отвлечься от смущения, говоря:              — Спасибо, чувак. Я Макс, — мой голос срывается.              Блядь.               — Кстати, мне нравится твоя толстовка. Оранжевый — классный цвет, как и тот зеленый. Это довольно крутая комбинация.              Повернув голову ко мне с догорающей сигаретой, он позволяет дыму слететь наверх с губ, показав широкую ухмылку. Он ненадолго закрывает глаза.              — Эй, спасибо! — он немного покачивается слева направо. — Оранжевый — действительно классный цвет, возможно, не мой любимый, но все равно подходит мне, — он пожимает плечами, снова смотрит на меня и указывает пальцем на мою грудь. — Знаешь, кажется, я никогда раньше не видел желтую кожаную куртку, мне нравится. А Макс — красивое имя, «кс» в окончании звучит круто, Мааакс, прям как Робеспьер, — склонив голову вправо, он смотрит на меня пристально, вопросительно. — За исключением того, что не такой безумный, да?              Я заглушаю смех рукавом куртки.              —Никогда не говорил, что это не так, но да, как Робеспьер, только без всей добродетели и с более крепкой челюстью.              Так себе шутка.              Поднеся сигарету к губам, он хихикает, прежде чем затянуться и позволить дыму подняться вверх. Глядя на деревянный каркас дома, он на мгновение останавливается, прежде чем снова посмотреть на темный лес за забором заднего двора Алекс. Когда он поднимает голову к звездам, я вижу шрамы на его ключице.              Снова повернувшись ко мне, он кладет сигарету на заснеженное ограждение перил.              — Я, э-э… Сэм, — тихо говорит он в ночи.              — Оу! — Практически выпаливаю я, — Как Сэмюэ…              — Не Сэмюэл, просто… Сэм, — он сурово смотрит, прежде чем сделать глубокий вдох, позволяя усмешке прорваться. — Очень приятно познакомиться, Макс. Кажется, я уже видел, как ты на поле тусуешься с Алекс, да? У тебя вроде есть репутация, — он прислоняется к перилам, оглядывая меня сверху вниз, прежде чем, наконец, на мгновение задержаться на моих губах.              Он… он замечал меня? Сэм… Сэм… где я слышал о тебе раньше? Ох, блядь, фиолетовые волосы. А я думал, что у него золотые глаза.              Я чувствую, что у меня падает уровень сахара в крови. Внезапно я больше не ощущаю странного похолодания, становится жарко как в аду, пока я пытаюсь уклониться, сделать что-нибудь, чтобы тут же не выдать карты.              — Ну да, то есть, я время от времени тусуюсь с ней, приятно знать, что она хорошо обо мне отзывалась.              Я краснею.              — Но никаких безумств. Ты один из ее Фурий, верно? — я направляю на него палец жестом-пистолетом, переступая на правую ногу и приближаясь к нему на дюйм. Он смотрит на мои черные ботинки, быстрым движением отталкивается от перил и делает полный шаг ко мне, прежде чем поднять глаза и выпустить дым мне в шею.              Придя в себя, я пытаюсь считать его реакцию.              Ебать, а ты горяч.              Ладно. Никакой реакции, на которую я надеялся.              Когда он усмехается, на его лице расплывается широкая ухмылка. Я практически могу слышать, как он говорит: «Пфф, я в курсе».              Наши дыхания сбиваются друг с другом, аромат джина и цитрусовых вяло доносится до меня, пока он придвигается все ближе.              — Я не один из ее Фурий, но да, номер…              — Девять, — выпаливаю я.              Его лицо принимает вопросительное рычащее выражение.              — Как ты… откуда ты знаешь? Я получил ебучий номер два дня как! Погоди…              Эти темно-карие глаза расширяются до размеров блюдец.              Попался.              — Оу… так это ты тот, кто меня, блядь, отвлек! — кричит он, толкая меня пальцем в грудь. Глядя вниз, туда, где он прижимает его ко мне, я чувствую, как ухмылка расползается по моему лицу — это никак не помогает ситуации.              Глубокий румянец быстро пробегает по его и без того красным щекам; он убирает палец, но держит его на расстоянии сантиметра от меня. Наклонившись, он практически рычит.              Подойдя на шаг ближе, я прижимаюсь к его пальцу, помещая свое лицо в пределах двух дюймов от его собственного и говорю:              — Если это все, что потребовалось, то тебя ждет адский сезон. Полагаю, я также виновен в том, что тебя перевернуло за долю секунды. Интересно, ты вообще пытался? Интересно, тебе хоть понравилось?              Джин в его дыхании скользит по моей переносице, а одна рука крепко прижимается к моему рту. Я почти могу почувствовать вкус апельсина и ванили с каждым вдохом.              — Ты, завали нахуй. Сейчас же, — его рука сильнее прижимается к моему рту, когда я откидываюсь назад к перилам. Когда-то ореховые радужки теперь мерцают яростным золотом.              Значит я не сошел с ума. Во время той тренировки его глаза были золотыми. Они меняют цвет. Круто.              Подняв обе руки вверх, словно сдаваясь, я вскидываю одну бровь. Наши глаза, казалось, связаны сами по себе и не могли оторваться от того, чем бы ни был тот луч, соединяющий взгляды. Его лицо искажается в гневе, а затем медленно расслабляется. Я кладу одну руку поверх его и опускаю ее вниз сбоку от нас. Мне требуется секунда, чтобы понять, что никто из нас не отпустил и не отстранился. Наши дыхания все еще сталкиваются друг с другом, объединяясь, кружась, смешиваясь, направляясь как единое целое к серому небу.              — Фрэнсис просто застал меня врасплох, вот и все, — шепчет он.              Я смеюсь почти прямо ему в лицо.              — Тебя застают врасплох каждый раз, когда ты выходишь на поле, Сэм? Ну то есть, блядь, Фрэнсис? Он самый большой придурок кампуса.              — Да? Он то же самое говорит о тебе. К тому же, он сказал, что и целуешься ты ни о чем.              Я надеру ему задницу, когда в следующий раз увижу.              Я отвечаю, не раздумывая, как я бы ответил любой вызов:              — Вот как? Почему бы тебе, блядь, не выяснить самому, а? Или я и из тебя выбью…              Ощущение теплых губ, плотно прижатых к моим, захватывает каждый уголок моего сознания. В шоке глядя вниз, я пристально смотрю на линию его наклоненного подбородка, прежде чем мои глаза закрываются вопреки внутренним желаниям.              Его язык встречается с моим, и они сливаются в совершенной гармонии.              Одна рука легко скользит сквозь разрывы ткани, пронизавшие мои черные джинсы, а другая отодвигает край куртки. Он полностью накрывает ладонью мое обнаженное плечо, которое дрожит от внезапного порыва холодного воздуха.              Этот эпицентр силы, который я пытаюсь контролировать изо дня в день, на короткое время освещается и ненадолго сдерживается факелом, который держит Сэм. Мои глаза распахиваются в благоговении и чистом недоверии. Я вижу сомкнутые веки Сэма, его грудь, прижатую к моей, проносящуюся по электрической цепи, искру, посылающую импульс через каждый нерв моего тела. Наши языки переплетаются и вращаются вокруг друг друга.              Я чувствую, как его теплая рука охватывает – защищает? – мое горло. Те позолоченные холодные стены внутри в данный момент освещены очень редко, и я вижу мозаику, цвета и гравюры времени и множество воспоминаний, выведенных в обрамлении моей души. На мгновение появилось тепло, появился смысл; зажегся огонь, который согрел все внутри, и я боялся за свою жизнь, что в ту секунду, когда мы отстранимся друг от друга, я останусь замерзать среди бесконечной зимы. Но мы остались на целую вечность.              — Неплохо, — шепчет его голос над моими губами.              — Не думал, что ты действительно собираешься это сделать, — выдыхаю я, открывая глаза на окружающую нас ночь.              Мы стоим, все еще в объятиях друг друга.              — Я, нахуй, полон сюрпризов, Макс.              Я чувствую, как моя бровь поднимается почти до линии роста волос. Он наклоняется снова. Мои глаза закрываются в ожидании, пока улетучится холод.