Плоть и Кость [Flash and bones]

      Мне тяжело дышать, поднимаясь по ступенькам, которым этим утром я преодолел в полете. Времени, чтобы все вернуть назад ничтожно мало. Осознание, способное сотрясти землю. Там, где раньше я чувствовал себя сильным, сейчас я настоящий слабак. Голоса звенят внутри черепа, как тупая головная боль, которая никогда не покидает в дождливый день. Ее голос. Голос матери. Он прорывается через остальные. Я срываюсь со всей скоростью и бегу под вечерним дождем обратно, возвращаясь на те три мили. Дождь приятно холодит кожу. Капли бьют, попадая мне на разбитую губу и ободранные костяшки пальцев.              Пожалуйста… молю, Аполлон, пусть он будет там.              Я моргаю и уже стою у входа в его комплекс. Кажется, что прошла целая вечность, пока я жду хоть какого-нибудь звука в ответ, позвонив в дверь. В эти длительные мгновения я смотрю прямо перед собой, уставившись в деревянную дверь. Волосы липнут к шее от дождевой воды; стекающей по кольцам в ушах. Я так устал. Так пиздецки устал.              Голоса оглушительны. Она пытается докричаться до меня, сказать, что я никогда не смогу защитить его.              — Так же, как ты не смог защитить меня. И вот он ты. Его убьют, тебе это известно. И это будет твоя вина. Он не собирается отвечать. Дело не в том, что его нет дома. Дело в том, что Сэм не желает тебя видеть…              Прекрати. Хватит! Ты не права!              Дождь начинает усиливаться, смывая потоком воды ее голос и мою боль в сточные канавы.              Я могу развернуться прямо сейчас. Он не собирается открывать дверь.              Я отворачиваюсь. Сердце падает, и я смотрю в землю. Все кажется невесомым.              Слишком поздно. Всегда было слишком…              — Макс?              Его легкий нью-йоркский акцент — самый приятный звук, который я когда-либо слышал. В трансе я отключился от всего окружающего. Я не слышал, как щелкнул замок или открылась дверь.              Взгляд карих глаз Сэма тяжелый. Глаза красные. Он плакал. Много.              Сэм издает глубокий вздох, стискивая зубы и прикрывая веки.              — Что… чего ты хочешь, Макс?              Я стараюсь дать волю словам. Словам, что я должен был сказать много недель назад.              — Сэм… я… я… Сэм, мне чертовски жаль!              Я чувствую, как горький пот с ладоней давит на глазные орбиты. Дыхание учащается. Ощущение, будто я тяну фуру венами. Головная боль обрушивается на меня, когда я пытаюсь изъясниться хоть как-то вразумительно, но я слышу только собственные искаженные слова, прорывающиеся сквозь пальцы. Я не могу смотреть на него. Не могу.              Внезапный порыв ветра и он обхватывает мои руки, затягивая внутрь. Здесь тепло, и я слышу жужжание обогревателя, пока за нами закрывается дверь. Кожа влажная от слез и дождя и я уже не могу различить от чего больше.              Часы у подножия лестницы шумно отсчитывают время, а дыхание начинает замедляться. Я вижу Сэма, как только убираю руки от лица. Он сидит на нижней ступеньке и смотрит на меня сквозь бушующий поток воды в глазах.              — Зачем, зачем ты вернулся, Макс?              Я слышу эхо шагов бродящих соседей на кухне сразу за деревянным входом.              — Можем… можем поговорить об этом наверху? — умоляю я, дрожащим на каждом слове, голосом. Он вздрагивает от сказанного. Каждый вздох — это еще одна трещина. Он медлит, колеблется. Я чувствую как проходит вечность в ожидании его ответа.              — Ага. Пожалуй, так будет лучше, — говорит он, вытирая слезы рукавами своей огромной изорванной толстовки. Он выпрямляет спину и смотрит на меня, вымокшего, в боксерских шортах и ​​желтом свитере, продрогшего до костей. Я вижу как напряжены его губы, в желании перестать хмуриться.              Его дверной проем всегда напоминал проход через лунные врата, в этом месте есть что-то заряженное, мистическое, резонирующее. Деревянные полы и зеленые растения, разбросанные по комнате, окно в потолке, ведущее на крышу, даже приглушенное освещение кажется его собственным космосом. Это очень подходит Сэму. На краю кровати лежат две большие спортивные сумки, его снаряжение для лакросса свалено в кучу, а деревянные ящики вытащены и пусты. Пластинка крутится на месте, а из открытого окна дует холодный ночной ветерок, нежно ероша фиолетовые шторы. Дождь прекратился, но я все еще чувствую его сладкий аромат, витающий в прохладном воздухе. Кажется, в холодную погоду, он процветает.       Сидя на краю кровати, Сэм смотрит на сумки у ног, затем снова на меня.              Я стою там, всхлипывая, не зная, стоит ли мне оставаться здесь или сесть рядом с ним, или, может, просто развернуться и уйти. Но слова срываются с губ прежде, чем я успеваю принять решение.              — Ты, эм, куда-то собираешься?              Из-под его толстовки меня прожигает золотым светом взгляд.              — А тебе-то что? — говорит он таким резким тоном, что я чувствую, это чуть не перерезает мне горло.              — Сэм… я… я просто…              — Ты что? Тебе есть дело? Ты это собирался сказать? Что тебя волнует, куда я пое…              — Перестань, Сэм! Да, мне, блядь, есть дело, — от этих слов чуть не задребезжали окна, я чувствую, что их поток уже не остановить. — Меня особо не волновало, пока я не встретил тебя на той вечеринке, и каким-то образом я сразу понял, что сейчас все иначе. Что я не мог просто оттолкнуть тебя, — дыхание и сердцебиение ускоряются. Сэм смотрит на меня, его взгляд смягчается, и слова продолжают срываться с моих губ.              — И это, это ебать как напугало меня! Я не мог выбраться из этого. Я пытался. Я думал, что ты слабый, а потом ты сбил меня с ног на ринге. Я думал, ты боишься боли, боишься, что тебе навредят, что ты склонен убегать, пока ты не принял удар от того ублюдка в переулке, но потом я понял, что дело не в том, что ты не был способен на такое, дело в том, что я... я...              Скажи это… признай это прежде, чем…              — Что ты не смог меня защитить, — шепчет он.              Комната кружится, но мне нужно это выпустить. Давление в моей голове нарастает. Я должен отпустить. Слезы текут, когда слова выпадают с каждым неглубоким вздохом.              — Да. Но я знаю, что тебе это не нужно. Я знаю, что ты в состоянии вытерпеть боль; Я знаю, что ты способен постоять за себя, и теперь я понимаю, что мне нужна твоя помощь, — единственный звук в комнате — дождь, бьющий в оконные стекла. — Но эти сумки… Сэм…              Его карие глаза темнеют, смягчаются и оттенок превращается в лесную зелень, что успокаивает мою душу. Когда он откидывает капюшон, его челка падает ему на лицо. Он сдувает прядь, прилипшую к ране под глазом, едва прикрытую старыми пластырями, которые мы наложили накануне вечером. Он подходит и крепко обнимает меня.              — Я… я собирался уехать. На поезде на юг, в Олбани, а может, даже обратно в Нью-Йоркский университет, назад в Вайлетс. Я собирался… снова сбежать.              При его признании у меня сникают плечи.              Ничему… мы ничему не научились.              — Я пытался собраться с силами, пытался продолжить, но знал, что мы проиграем, если я выйду на поле, и… — он смотрит на свои носки. Небольшие капли слез падают на деревянный пол. Он отпускает меня и заканчивает свою мысль. — И там не было тебя.              — Сэм, ты вполне способен выстоять без меня, ты можешь выдержать удар и дать отпор. Я понимаю, насколько я ошибался, и, блядь, прости меня за то, что я когда-либо сомневался в тебе. Что оставил тебя. Я запутался и… и мне нужна помощь, мне нужны силы и, чтобы кто-то направлял меня, чтобы понять, кто я и что все это значит. Я…              — Макс, — его руки сжимают мои, когда он приближается на шаг, — я думал, что потерял тебя, я думал, что ты ушел навсегда. Прошел всего день, но я хочу помочь тебе, и, если ты позволишь себе хоть немного раскрыться, я… — он поколебался, прежде чем продолжить: — Просто… я знаю, ты думаешь, что люди, которые близки к тебе, неизбежно испытают боль, но некоторые из нас готовы это принять. Может, мне никогда раньше и не приходилось постоять за себя, но теперь я ношу эти ушибы с гордостью, зная, что был рядом с тобой в том переулке и видел, как рьяно ты дерешься. Меня правда это напугало, и я задумался о том, как ты опасен, но знаешь, ты того стоишь.              Его руки движутся к черным повязкам на моих предплечьях. Он осторожно поддевает пальцем ткань, слегка постукивая по неровной коже там. Слабый свет ложится на его лицо, каждый выступ, каждая мерцающая звездочка в его глазах накрывает меня.              — Я…              Прорывает плотину, и я падаю в его объятия. Он держит меня за шею и кладет подбородок мне поверх головы, пока годами сдерживаемый гнев, ярость и печаль покидают меня, смываясь отчищающим потоком.              Мы медленно приближаемся к его мягкой и всепрощающей кровати, усыпанной тысячей подушек. Они ласково касаются шеи, и я чувствую, как прекращаются мои слезы. Наше дыхание постепенно начинает выравниваться. Я стараюсь найти правильные слова, если это возможно.              Сквозь всхлипы я пытаюсь пробормотать ответ, но в темноте чувствую, как его теплые губы ласкают мои. Его нежная ладонь обвивает мою шею, притягивая ближе. Слезы медленно стекают, когда он вдыхает в меня жизнь. Дождь снаружи усиливается, а вращающийся мир, кажется, застыл между нами в идеальном моменте. Наши галактики притягиваются друг к другу, закручиваясь вместе.              Слабая вибрация нарушает покой. Звук исходит от деревянной тумбочки, где лежат друг на друге черная поясная сумка Сэма и телефон. Я чувствую как сильно краснею, кожа разгоряченная, но мне так хорошо. Я исцеляюсь. Оторвавшись от нашего поцелуя, он ставит руку мне на грудь и приподнимается. Это дарит непомерное чувство облегчения, тяжесть покидает разум и сердце. Все становится спокойным и устоявшимся. Я смотрю на маленькие светящиеся в темноте звездочки, украшающие потолок Сэма. Чувствую, как на лице появляется улыбка – это больно, но мне это нужно.              — Чему ты улыбаешься? — его легкий голос скользит по кровати ко мне. Сэм повернут спиной, но смотрит через плечо.              — Твои звездочки.              Он распахивает глаза, словно зеленые кроны приоткрывают вид на тропинку.              — Это Алекс? — спрашиваю я, позволяя собственному телу успокоиться после последних нескольких дней. Сон быстро опускается на меня.              — Да, она пыталась убедить меня прийти завтра поиграть, практически умоляла, — он фыркает, забавляясь.              Я приоткрываю один глаз и смотрю на него.              — Ну и? — чувствую, как сжимается сердце.              Сэм выпрямляется, отводит плечи назад, и, глубоко вздохнув, оценивает взглядом кучу экипировки в углу, его серебряно-золотой шлем лежит так, словно смотрит прямо на него.              — Ты придешь, если я скажу «да»? — шепчет он, все еще глядя на экипировку.              Я поднимаюсь и подхожу к его сумке. Ахиллес лежит на полу, перчатки в кармане. Садясь на корточки, я поднимаю его, вытряхиваю экипировку и верчу в руках. Клюшка ощущается такой мощной, такой увесистой. Можно почувствовать, как энергия Сэма течет через нее – его пот, кровь, слезы, пролитые над ней. Это больно — замахиваться и побеждать.              Я вытираю глаза и оборачиваюсь с ней в ​​руке.              — Тебе бы правда не оставлять Ахилла валяться вот так. Сомневаюсь, что он в восторге.              Красными глазами, сквозь пелену от слез Сэм недоверчиво смотрит на меня. Я чувствовал силу тогда, и чувствую ее сейчас.              — Я бы ни за что не упустил возможность посмотреть, как ты используешь это против валькирий, — смотрю я на него с улыбкой.       На его лице появляется ухмылка, ее свет волнами ложится ему на носу и синяк на скуле. Он морщится, но, похоже, не обращает внимания на боль. Сомневаюсь, что когда-либо вообще обращал.              Когда он заканчивает подготавливать свое снаряжение к игре, уже почти час ночи. К счастью, она начнется довольно поздним утром, но ему все равно нужно будет встать в восемь для разминки, поэтому я ставлю будильник, и к тому времени, как готовлюсь ко сну, Сэм уже крепко спит. Я кладу руку ему на грудь и медленно подкатываю его к себе; прижимаясь к копне его фиолетовых волос. Сэм осыпает легкими поцелуями мою шею, прежде чем его губы замирают. В комнате холодно, но наше тепло с лихвой компенсирует падение температуры. Его дыхание становится ровным, с наступлением быстрой фазы сна. Выключив лампу, я устраиваюсь на подушках и наблюдаю за его движениями. Лишь слабый свет ночника с символикой Лисов Пальметто прорывается сквозь темноту комнаты. Притянув его ближе, я чувствую, как мой собственный мир растворяется в спокойном сне.