Плоть и Кость [Flash and bones]

      Разложение. Полное и неподдельное разложение.              Ночи, когда я засыпаю без комфорта его рук, обнимающих меня, превращаются в кошмары бесконечных воспоминаний, от которых я просыпаюсь, не вспоминая ничего, кроме эха криков и голосов из затемненных глубин разума. Каждый раз мне кажется, что выдергивают гвозди из моих вен, но моменты, которые я посвящаю Сэму, — это моменты, когда я чувствую себя наиболее живым, красивым и в своей шкуре. Ощущение того, что тебе по-настоящему комфортно в собственном теле, — то, что я редко испытывал. Обниматься в эти холодные ночи, сплетенными вместе в свете Артемиды, — это приглашение радоваться про себя, это уголек, что тлеет и вспыхивает на замерзших конечностях моего внутреннего мира.              За пределами города, за кажущимися безграничными верхушками деревьев Бохнерского леса, аккуратно перекинутыми через реку Шеллстрау, у берега которой возведен Мискатоникский университет, проходят старые голландские колониальные дороги, ведущие к ржавым воротам, заросшие места которых делают их почти невидимыми. За этой ржавой границей находится кладбище, давно забытое временем, пока каждое имя, столь тщательно вырезанное, не стерлось в забвении. Никакой свет не может достичь этого места; стражи леса закрывают могилы своими зелеными щитами. Но каждую зиму они отступают, и горькое солнце проникает сквозь их иссохшие руки, освещая каждый камень светом Аполлона. Я приезжаю сюда в дни, когда тепло покидает это место. Я нахожу утешение среди мертвых и защищенных; здесь мирно. Покой прошедшего заполняет холодное пространство, остающееся в те ночи, когда я лежу один. А в те дни, когда болит больше всего, я проверяю, действительно ли что-то живет внутри меня. За воротами, в конце этой заросшей дороги, лежит мост через реку, но буря 74-го года снесла его, когда вода вышла из берегов. Он просто обрывается над стремительными потоками. Я иду по искривленному дереву, пока не достигаю тупика. Единственный объект между мной и рекой, находящейся в тридцати футах ниже, — это старая деревянная шпала, торчащая из сломанного края. Подобно птице, сидевшей над статуей в городе, я стою наготове, ожидая мимолетного чувства страха, смерти, простого порыва ветра, проносящегося по земле.              Я не боюсь смерти. И все же. От пустоты внутри веет холодом.              По мере приближения зимних каникул этим утром я сижу без сна, один, оторванный от уз счастья и смысла, свободно парю в космосе, вижу вдалеке те же звезды, ожидая, пока эти золотые крылья вырвутся из огромного, постоянно расширяющегося запредельного мира, чтобы снова окутать меня своим чудесным руном. Но меня встречает тишина, лишь нарушенная Им. Прерываемая Им.              Глядя в окно своей спальни, я вижу, как солнце начинает подниматься над холмом Аркхэма, горизонт которого усеян кончиками шпилей соборов и башен с часами, отбивающими утекающее время в центре этих сонных городов. Я увеличил температуру в этом деревянном доме почти до двадцати трех градусов, но кажется, что теплее никогда не станет. С одеждой или без нее, кажется, она никогда не меняется, температура моего тела остается прежней.              Я стал трупом?