Плоть и Кость [Flash and bones]

      Я протягиваю руку через сломанный мост. Легкий порыв ветра проносится мимо разрыва на другую сторону в сто футов. Сэм плотно задергивает воротник куртки, защищаясь от дуновений.              — Раньше это был самый высокий и длинный железнодорожный мост на Восточном побережье, пока в 70-х ужасный торнадо не разрушил центр, — говорю я ему с ложным чувством авторитета в этом вопросе, как будто я только что не прочитал статью в википедии.              Единственные звуки, кроме наших голосов и шума реки внизу, — щебетание птиц и шелест животных в ветвях ясеней по обе стороны дороги.              Сэм глубоко засовывает руки в карманы синей куртки-пуховика и пинает дорогу носком черных кроссовок. Его щеки красные, а дыхание легкое.              Я хмурю брови и спрашиваю:              — Что не так?              Он оглядывается назад, пока порыв ветра гонит мертвый подлесок по каменной и гравийной дороге.              — Макс, просто отсюда реально высоко падать, типа, крыша кампуса всего в два этажа.              Я почесываю шею и закрываю глаза.              — Ну, вообще-то, то, что я хотел тебе показать, находится там. Я беру его за руку и веду через улицу по небольшой тропинке слева от выхода к разрушенному мосту.              Зимние птицы щебечут мелодию в кронах над нами; его рука сжимает мою, а затем ослабляет хватку, когда мы проходим сквозь деревья. Сотни ветвей извиваются и складываются над нами, пока мы продвигаемся через влажный подлесок. Деревья взмывают ввысь и прижимаются друг к другу, создавая огромный навес почти в двадцати футах над нашими головами. Маленькие лучи света пытаются пробиться сквозь густое переплетение сломанных, искривленных веток.       Я поворачиваюсь и вижу, как его глаза блуждают по листве над нами, угасающий свет отражается от его радужки, сияя, как тысяча звезд.              Он... он такой красивый.              — Как ты думаешь, сколько их?              — Сколько чего? — я поворачиваюсь к нему.              — Птиц, деревьев, оленей, белок, сов.              — Столько, сколько можешь себе представить, и даже больше. Лес огромный и древний.              Некоторое время мы идем молча. Он смотрит на восходящую луну за пределами нашего почти непроницаемого туннеля деревьев.              Внезапно лес открывается на небольшой участок площадью не более двух акров, сплошь окруженный старым ржавым металлом. Ворота, частично погребенные под землей, мягко покачиваются на ветру. За ними находится около двадцати маленьких серых надгробий, каждая из эпитафий и икон, снесенных ветром времени.              Надеюсь, он не испугается.              Он чуть не натыкается на меня, когда я останавливаюсь, все еще глядя на крону ветвей, которая теперь открывает темнеющее ночное небо. Его глаза расширяются, пока он осматривает старый металлический периметр.              — Оно… все такое старое, — Сэм поворачивается ко мне, его теплое дыхание касается моей шеи. — Как ты нашел это?              Я позволяю его руке выскользнуть из моей и толкаю ворота, издающие неприлично громкий скрип, от которого сотрясаются несколько оставшихся листьев на деревьях.              Да, расскажи ему о том, как ты нашел мост, расскажи ему о…              — Когда дядя Гор перевез нас сюда, я снова сбежал, так же, как сбежал после смерти матери. Я не хотел идти на похороны. Не хотел смотреть в лицо фактам, — я чувствую, как эмоции поднимаются из прошлого, пробиваются и прорезают путь к разуму. Влажная почва того лета, когда ее хоронили в теплой земле. Спрятавшись в старом заброшенном доме глубоко в лесу Новой Англии, я провел достаточно дней без еды и с небольшим количеством воды; просто сидел и думал обо всех моментах, когда мог предотвратить это.              Шуршание листьев предупреждает, что ко мне приближается Сэм. Над головой каркает ворона, возвращая меня к реальности, к птице, которая сейчас сидит на ели Дугласа перед нами. Его голос разносится по ветру.              Аполлон. Мистер Стервятник.              — Этот мост был первым местом, куда я пошел. Я… я… — слова медленно вытекали, как яд из раны.              Скажи ему.              Сэм обнимает меня за талию и поворачивает к себе, его пальцы скользят под мою толстовку.              Я смотрю мимо него, на деревья, на небо, куда угодно, чтобы избежать его испытующего взгляда, взгляда, который, кажется, все впитывает, все понимает, хотя я думал, что никто не может по-настоящему понять, кто я. Если не смог я сам, если не смог Гор, то, конечно же, никто другой не смог бы. Верно?              — Я пытался положить этому конец на том мосту, — мой голос прокрадывается между нами, как призрак по кладбищу.              Сэм притягивает меня к себе и закрывает глаза. Он кладет голову мне на грудь, и ветер обдувает все вокруг прохладой.              — Но когда я шагнул с моста, было лишь кратковременное ощущение невесомости, прежде чем я очнулся здесь. Я не… я не знаю, как это объяснить, — мое дыхание горячее; больно дышать, больно существовать.              — Я пробовал несколько раз, и каждый раз терпел неудачу. Я думал, что это проклятие, ну, как у отца. Я не мог умереть, если это… делал я сам с собой, я каждый раз терпел неудачу, — мои конечности настолько холодные, что почти немеют.              Ноги подкашиваются; ощущение, будто вся моя жизненная сущность утекает через них в землю. Я падаю на влажную землю, оставляя небольшие брызги грязи на кроссовках Сэма. Слезы ярости и ненависти пропитывают почву подо мной. Сэм садится рядом и поднимает мой подбородок холодными пальцами, унизанными кольцами.              — Макс, нет… все в порядке.              Я всхлипываю и пытаюсь объяснить, в то время как небо над головой колышется от приближающегося зимнего ветра.              — Но потом меня нашел ты, и сны, зов моей матери, призыв найти ее, что преследовал каждую ночь, медленно отступили, мои сны теперь об этих огромных парнях, этих животных, и они говорят мне, что у них есть сообщения! Я о том, что… ебаный в рот… что здесь происходит? Разве это не странно для тебя? Я чувствую, что… я больше, чем просто это, — заканчиваю я, обхватывая себя руками. Я так нервничаю и расстроен, что меня может стошнить.              Он говорит мягко, но твердо:              — Нет, это не странно. Я знал с первой нашей встречи, что ты другой, и если я не смог оставить тебя после всего того дерьма, то я ни за что, нахуй, не смогу оставить тебя сейчас разбираться со всем этим в одиночку, — он вытирает мои слезы рукавом. — Я знаю, что ты можешь это выдержать, я видел, как ты терпишь безумные удары, и через пару дней у тебя не остается даже царапин. Удары, которые по праву должны были бы изменить тебе все лицо.              Не…              Он быстро прикрывает мне рот рукой, как будто мои мысли ускользнули.              — Тебе достается так сильно, что любому другому пришлось бы с этим разбираться, и ты делал это всю свою жизнь, но я больше не позволю этому случиться с тобой, Макс. Я больше не позволю тебе быть мучеником. Если мы вместе, то я буду сражаться за тебя и приму то, как распорядится судьба. Потому что ты, блядь, того стоишь. Идет?              Он протягивает мне руку с вытянутым мизинцем. Его глаза сменяют цвет на темно-зеленый.              Я осторожно обхватываю его мизинец; мы прижимаемся друг к другу.              — Идет, — шепчу я ему, всхлипывая.              Я раскачиваюсь на пятках и смотрю в небо, позволяя ветру обдувать мне лицо, охлаждая слезы и давая дыханию вернуться к устойчивому ритму. Шрам возле левого глаза слегка пульсирует, когда давление грозы вдалеке начинает спадать. Сейчас в ночном небе зажжено лишь огромное полотно огней.              — Сэм, когда ты смотришь на звезды, что ты видишь? — я продолжаю, прежде чем он успевает ответить. — Потому что иногда я вижу, как она смотрит на меня из этих точек в небе, понимаешь?              Теплое сияние луны пробегает по моим венам, до глубины души, где все это находится и грохочет, как вулкан, норовящий извергнуться, когда этого меньше всего ждешь.              Я...              — …часть этого? Я шепчу холодному небу, наблюдая, как наше дыхание смешивается в облаке поднимающегося воздуха.              Голос, настолько легкий, что он проскользнул сквозь кричащее расстояние без всякого предупреждения мне в ухо.              — Я так думаю, Макс… и я думаю, что я тоже в это вплетен.              Глядя на розово-красное лицо Сэма, я вижу, что его прекрасные глаза никогда не отрывались от моих; они смотрят прямо на меня, в мертвую точку.              Лишь его присутствие словно доспехом ложится на каждый сантиметр моей кожи.              У меня на лице расплывается нежеланная улыбка, но я ничего не могу с собой поделать, зная, что больше не один.              Ее яркое лицо светится между созвездиями, когда я наклоняюсь назад, чтобы проследить каждую звезду на давно потерянном лице. Я закрываю глаза и чувствую ее душой. Я чувствую, как эти звезды соединяются с каждым дюймом мышц, плоти и костей во всем организме, прокладывая пути между космосом и моей судьбой, моей собственной силой. Я чувствую себя неотделимым от них. С Сэмом здесь сейчас тоже все по-другому. Она чувствует себя отдельной внутри, почти как мать, с которой я разговаривал во сне и пьяных тирадах, — это кто-то совершенно другой. Потому что здесь и сейчас я по-настоящему чувствую ее, ее спокойное поведение, когда она сидит в тишине в моей внутренней галактике, отражаясь и соединяясь со звездами, на которые мы с Сэмом так часто смотрим.              Холодная рука Сэма скользит в мою и нежно отводит ее. Твердая ладонь на моем плече мягко опускает меня на землю, так что мы можем лежать на спине и смотреть на небо во всей его ночной красе. Каждый маленький луч света мчится к нам, прежде чем исчезнет во времени, многие из них не достигают нашего блуждающего взгляда, пока их собственная жизнь не угаснет.              — Как думаешь, люди нас запомнят, Сэм? Типа… как мы можем видеть звезды, хотя многих уже нет? — я поворачиваю голову в его сторону. Фиолетовые кудри, которые так часто затуманивают его зрение, забраны под шапку, а руки служат подушкой для головы.              — Я думаю, люди запомнят тебя, Макс, в тебе есть что-то… Я не знаю, как это объяснить.              Он выпрямляется.              — Я чувствую это, когда мы спим, я вижу это в твоих глазах, когда ты сражаешься, и вижу это сейчас в лунном свете, — положив руку мне на грудь, он наклоняет голову и прижимает ухо к моему сердцу. — Это практически слышно там. Этот сильный ритм, понимаешь? Мощный, такое ощущение, что он вот-вот прорвётся в любой момент, — Сэм закрывает глаза, и я наблюдаю, как его голова покачивается вверх и вниз вместе с моим дыханием, пока сквозь деревья доносятся успокаивающие звуки сов.              Но это его не пугает? Даже после той ночи он все еще выставлял себя напоказ…              — Они напоминают мне истории, которые она мне рассказывала, — я говорю сквозь мирную тишину.              Он оставляет легкие поцелуи на моей футболке.              — Хмм?              — Звезды. Как будто это макеты прошлых жизней. Я никогда не смотрю на них, чтобы увидеть созвездия; Из них я делаю свои выводы. Иногда, когда я вот-вот потеряю контроль и чувствую, как эта сила нарастает, это похоже на солнце, но и на ночь, которая постоянно расширяется. И это там, в центре, я это знаю.              Я чувствую, как все тело напрягается при упоминании о ней, о том, кому мы с ней могли бы принадлежать. Сердцебиение учащается, а дыхание становится более затрудненным. Сэм перекидывает одну ногу через мой торс и седлает меня, а затем кладет обе руки мне на грудь, прижимаясь ко мне всем своим весом. Сэм приближает свое лицо к моему, не отрывая взгляда. Машинально я поднимаю голову, чтобы дотянуться до его губ, но он пробегает прохладными пальцами по моим волосам и мягко опускает мою голову вниз.              — Ты хочешь ее найти, да, Макс?              У меня перехватывает дыхание.              — Ты несешь сердце в руках, это заметно. Может, я единственный, кто может это видеть или мне разрешено это видеть, но там написано не только мое имя.              Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза, ошеломленный, потеряв дар речи, в то время как ветер поднимает листья с земли вокруг нас.              Он кладет голову мне на грудь. Я с трудом могу найти нужные слова, если они вообще есть. Это все равно, что вытащить нож из колотой раны, когда я опускаю голову.              — Я… я собираюсь навестить могилу мамы в Вирджинии. Я думал поехать на следующей неделе, — мой голос дрожит от нерешительности. — Я все думаю о том, что сказал дядя Гор, может, это принесет какое-то завершение и остановит сны, разобьет туман в моей памяти. Такое ощущение, что я мог бы даже избавиться от этого чувства проклятия или чего-то еще, что делает меня и дядю Гора такими разными, что я не могу объяснить. Я надеялся… ты мог бы поехать со мной, Сэм, если хочешь…              Его губы прикасаются к моим. Мои глаза распахиваются, и я кладу руки на его подбородок; его цитрусовый ванильный лосьон витает в воздухе.              — Конечно, Макс. Думаю, я могу…              Громкий шорох, за которым следует грохот падающего дерева вдалеке, так пугает нас обоих, что я чуть не прыгаю к нему в объятия.              Я прижимаю руку к его груди и спрашиваю, вставая:              — Хочешь закончить этот разговор у меня?              — Давай, валим.