Часть 32
25 июня 2025 г., 23:12
Наш поезд отбывает через неделю со станции Алебастр в 7:30 утра, направляясь на юг, и время в пути составит более пятнадцати часов, прежде чем мы достигнем станции Юнион в Вашингтоне, округ Колумбия.
Это утро — или то, что казалось еще ночью — честно говоря, было тяжелым.
Вся неделя ожидания оказалась и правда трудной. Наши занятия подходили к концу, и, хоть убей, я не мог заставить себя беспокоиться об этом ни на йоту. Каждый вечер Сэм приходил после пар, чтобы проверить меня, неизменно принося с собой какую-нибудь еду, которую он либо добывал, либо готовил, чтобы убедиться, что я не морю себя голодом.
Он сидел и делал домашнее задание у кровати, то и дело находя время, чтобы поцеловать меня в лоб или взять за руку, сжимая. Это казалось благословением, еда и комфорт были последними, о чем я думал.
В один момент я пакую свою сумку с книгами, набирая случайные вещи, а в следующий мы готовимся отправиться в путь. Сэм не хотел вставать с кровати, и мне потребовалось почти тридцать минут, чтобы вытащить его за пределы постели и наконец заставить пошевелиться. Я поспал едва четыре часа и каждые пару минут ловил себя на том, что почти теряю сознание, держа его за руку, вытаскивая его из-под одеяла. Наконец я поднял его, готового начать день настолько, насколько он мог.
— Она наизнанку, — я указал на его толстовку через зеркало.
Он оглянулся на меня через плечо.
— Пф. Может, я так и хотел.
— Может и так, ты выглядишь, эм, мило, несмотря ни на что, — я почесал затылок, слегка покраснев, на мгновение забыв о цели нашего ужасного путешествия.
В ответ он цокнул языком:
— Ты и сам довольно милый, но если мы будем стоять здесь, любуясь друг другом, слишком долго, то опоздаем на поезд, — он зевнул и, казалось, хрустнул каждым мускулом в своем теле. Я было подумал, что он сломал себе шею в какой-то момент. Они издавали ужасающий хруст при каждом наклоне или растяжке. Он делал это почти каждое утро, и каждый раз, клянусь, звуки становились громче.
Внезапно, и без предупреждения или подсказки, образы матери с полным диссонансом — ее могилой — ворвались в мой пробуждающийся затуманенный разум.
Это почти как если бы вся энергия, что я собрал, была высосана из каждой конечности тела.
Вся тяжесть нашей поездки начала осознаваться, а я едва час как проснулся, то есть, блядь, мы даже еще не вышли из дома. Посмотрев под ноги, я выдохнул.
Что она подумает? Что произойдет? Будет ли хоть что-то из этого действительно иметь значение? Гнев? Прощение.
Завершение... завершение... завершение...
Мне нужно сказать ей. Мне нужно сказать ей, что я чувствую.
Остановиться. Подарить ей покой.
Вид собственных ботинок наконец слился в четкую форму, ни один из них не был завязан, и на каждой штанине моих черных джинсов было по два разных носка, один с маленькими молниями, а другой — с миниатюрными красными вишенками. Внезапно копна черно-фиолетовых волос заслонила мне обзор — Сэм наклонился, чтобы завязать мне ботинки. Я опустился на колени, оказываясь с ним на одном уровне, просунул руку ему под футболку, позволяя своей ладони скользнуть к его затылку. Я чувствовал, как расслабляются его мышцы.
— Сэм, тебе не обязательно это делать, я просто немного не в себе.
Завязав последнюю петлю, он поднял глаза и теперь был в жалких сантиметрах от моего лица.
— Все в порядке, Макс, это будет тяжело, но я буду рядом, — он схватил меня за руки. — Я завязал их двойным узлом. Теперь пойдем, поймаем такси. Он взял меня за руку и потянул вверх.
К счастью, мы собрали все вещи еще накануне вечером, что было не так уж много, — всего два рюкзака на двоих. Мы уезжаем всего на пару дней. Сидя напротив Сэма у окна, я видел, как он то засыпал, то просыпался, пока мы ехали по холодному северо-восточному утру в огромном поезде Амтрак . Глядя в темную ночь, я почти не думал ни о чем другом, кроме нашего прибытия и того, что я там найду. Небо было тусклым, когда мы проезжали вдоль береговой линии.
Купе, в котором мы находимся, довольно просторное, с кроватью и столом с двумя стульями в центре. Приветственная корзина с бутылкой шампанского и напечатанной золотым шрифтом карточкой «Спасибо» ждала нас у входа.
Теперь она лежит нетронутой на краю кровати, так как еще нет и пяти утра. Сэм сидит напротив меня, хотя мог бы сразу заснуть. Его глаза время от времени ненадолго распахиваются, но через пару секунд они медленно закрываются. Каждый раз, когда поезд качается, а затем раздается громкий стук, когда его голова ударяется об окно, он просыпается. Звуки поезда мягко укачивают нас обоих все раннее утро.
Мне не спится, каждый раз, когда я закрываю глаза, вижу и слышу выстрел пистолета; пистолета, который я никогда по-настоящему не видел, и выстрел, который я никогда по-настоящему не слышал. Кажется, это будит меня каждые двадцать секунд; постоянный повтор, карусель травм, которая никогда не перестает вращаться. Наконец, отказавшись от сна, я встаю и потягиваюсь, касаясь потолка, который находится всего в двух футах над головой. Я уже ездил на поездах раньше, передвигаться ими было намного проще, чем самолетами. Это похоже на лодку, только пиздецки безопаснее. Я ненавижу самолеты. Если бы у меня были крылья, я бы их подрезал.
Сэм наконец устраивается у окна, прижимаясь лицом к стеклу, каждый выдох оставляет на окне призрачные следы. Он никогда не путешествовал к югу от Нью-Йорка. Я знаю, что неважно, куда мы поедем, пока он со мной, мы будем в безопасности.
Подойдя к кровати, я хватаю одну из синих фирменных подушек и несу ее Сэму. Я просовываю руку ему под капюшон, чтобы осторожно поднять его голову, не разбудив, но в тот момент, когда я касаюсь его шеи, он резко открывает глаза.
— Что ты делаешь? — бормочет он.
Немного смутившись, я выпаливаю:
— Эм, показалось тебе неудобно у этого стекла, я просто хотел… гм, дать тебе это. Вот, — я сую ему подушку.
Он смотрит на подушку, опускает колени из их приподнятого положения, а затем бросает взгляд на красное сиденье рядом с собой, на котором лежит его сумка.
— Я уловил намек, — отбросив подушку мне за спину, Сэм кидает свой рюкзак на кровать. Он молча ждет, скрестив руки, пока я сажусь и наклоняюсь в другую сторону, зеркально отражая его действия, скрещивая руки и натягивая черный капюшон на свой желтый бомбер.
Мы смотрим друг на друга, зеркально отражая движения друг друга, пока он не выдерживает и не разражается смехом. Он поднимает голову, снимает толстовку и встряхивает волосами. Я раскрываю ему руки и надуваю губы.
— Оуу, — все, что он отвечает, прежде чем прижать голову к моей груди и подпереть ногами сиденье, черт возьми, почти лежа на мне.
Я смотрю на него сверху вниз.
— Знаешь, ты занимаешь так много места.
Он открывает один глаз и смотрит на меня.
— Как кот, полагаю, или как король, занимающий покои, — я указываю на него.
Он усмехается, закрывая глаза и прижимаясь ко мне. Он хватает один край моей толстовки и частично натягивает ее на лицо. Я едва слышу его приглушенный голос, когда он спрашивает:
— Это делает тебя королевой?
— Тц, — цокаю я языком. — Да, думаю, это делает меня королевой.
Я стягиваю одеяло с сидений и накидываю его на Сэма. Он еще сильнее прижимается ко мне. Его дыхание становится глубоким, тяжелым, — звуком того, как кто-то погружается в сон, — и когда солнце начинает подниматься над горизонтом, я чувствую, как Гипнос стремительно приближается из сумерек моего разума. Из скользящих потоков снов издалека доносится тихий голос.
Мама.
Слово гремит в каждом углу купе.
Двигаясь от грани бессознательного, я возвращаюсь к реальности.
Солнце все еще восходит, пока мы мчимся на юг, преследуя разбитые мечты и окровавленную землю по покатым зеленым холмам и глубоким долинам, которые изрезают сельскую местность.
— Что? — все, что я могу ответить.
— У тебя много воспоминаний о матери? — нерешительно спрашивает он.
Тьма начинает снова наползать на пространство, где сон ступал так легко, так красиво, намеренно. Теперь я мог слышать ее голос и рев камина.
— Пара найдется, не слишком много, — говорю я, изможденный. Моя рука падает с волос Сэма в бок. Он отталкивается с моих колен и переворачивается. Он скользит рукой мне под толстовку и оглаживает бок вдоль ребер. Прикосновения как язык любви принадлежат ему и только ему. Я почти слышу, как он говорит «все будет хорошо» сквозь его ладони.
— Тебе не нужно мне рассказывать. Я просто… — он смотрит через комнату, нерешительно, — я как бы спросил, не осознавая этого, — он мало знает о моей матери, но этого достаточно — что она значила для меня весь мир, прежде чем бросила меня, прежде чем оставила меня волкам ради другого мужчины. Я хватаю Сэма за подбородок и притягиваю его взгляд обратно к своему.
— Нет, все в порядке, Сэм, просто, многое было закрыто от меня, но ее имя навсегда застряло со мной, Лета. Есть что-то в том, как оно звучит, как оно заканчивается таким воодушевляющим «Лэй-Та, Та». Я помню, как она рассказывала мне истории о великих кораблях, плавающих в открытом море, о том, как капитаны древних водных путей знали скрытые тайны, когда посещали далекие земли, побеждали монстров и становились легендами. Сидеть у нее на коленях, чувствовать ее тепло было волшебно. Истории всегда были такими яркими, но она никогда не читала их по книгам, они исходили прямо из ее сознания. Казалось, она излучала свет, рассказывая истории об этих великих воинах. Я любил ее, и она любила меня. Но она также подвергала меня опасности. Я знал, что она любит меня, но мой отец обвинял ее в измене и избивал. Я лучше всего помню звуки разбитого стекла, ломающихся дверей и крики. Конечно, я никогда не верил ему. Моя мать была святой. Я никогда не верил, что она добровольно обрушит на наши головы такую боль и гребаные страдания, но... — Сэм обнимает меня крепче.
— Макс, я...
Я прижимаю руку к его рту, оставляя только его широко открытые карие глаза, смотрящие на меня с... сочувствием?
Сэм... нет, я заслужил это.
Глядя на него сверху вниз, клянусь, я слышу тихий голос, отдающийся эхом.
Нет, Макс. Нет, ты такого не заслужил.
— Дай мне закончить.
Он убирает мою руку от своего рта и проводит ею по груди, прижимая мои пальцы к своей худи.
Глядя на него, лежащего там, тщательно обдумывающего каждую фразу, я понимаю, что ему просто грустно, грустно из-за меня. Впервые, я думаю. Я улыбаюсь и целую его в лоб, прежде чем снова взглянуть в темное прошлое, из которого я извлек воспоминания, как испорченную кровь из вен.
— Помню, когда мне было одиннадцать или двенадцать, отец ездил в другой штат по работе, — я вздыхаю, прежде чем продолжить. — Когда его не было, начинались эти ужасные грозы, и в Новой Англии это неслыханно осенью или весной, летом это никогда не казалось странным, но каждый раз, в грозу, к нам в дверь с громом приходил человек. Слышать этот глубокий треск с неба, который сотрясал наш дом, каждый раз пугало меня, бокалы и хрустальные фигурки животных, что собирала моя мать, дребезжали под его яростью, иногда тарелки или вазы разбивались, когда падали со столешниц. Она целовала меня в лоб и отправляла спать, — я прикрываю лицо обмотанными руками, вдыхая запах пота и грязи каждой черной ленты, обвивающей мои руки.
Я изо всех сил стараюсь продолжить.
— Она говорила мне дрожащим голосом не выходить, пока она не постучит, и я обычно так и делал, за исключением одного случая, когда мне захотелось узнать что к чему. Я выскользнул из своей комнаты на верхнем этаже и подошел к перилам, выходящим на лестницу и прихожую. Моя мама натянула на голову золотисто-черную ткань и обвесилась золотыми браслетами и серьгами, которые звенели при каждом шаге. Когда она открыла дверь и впустила дождь, вошел мужчина ростом под два метра, почти с ног до головы покрытый огромной бурой шкурой, я никогда не видел ничего подобного, казалось, что он носил на плечах лося или быка. Массивная черная шляпа с полями, достаточно широкими, чтобы скрыть черты его лица, покрывала его голову, и они просто стояли там какое-то время. Моя мать отступила на шаг, когда он тяжело ступил вперед. Засунув руку в свое меховое одеяние, он вытащил что-то из кармана и бросил в руку моей мамы. Его руки были огромными, насколько я мог судить. Я ахнул, когда увидел, как она его целовала, и он, должно быть, услышал. Когда он повернулся ко мне, я увидел темную пустоту, но там была искра двух глаз, излучающих огонь и электричество. Я посмотрел в них и почувствовал рев во всем теле, прежде чем тьма настигла меня. На следующее утро я проснулся в своей постели, как будто ничего не произошло. Я спросил маму, пока она готовила завтрак, но она лишь тихо ответила, что «иногда штормы вызывают кошмары, Макс, но просто помни, это всего лишь небеса борются между собой.
Посмотрев вниз на Сэма, я вижу, как он крепко прижимается к моему животу. Я чувствую, как его дыхание вырывается из-под моей толстовки на открытую кожу. Его дыхание медленное и глубокое, словно он пытается что-то мне передать так, вдавливая это в мою душу.
Он отстраняется и садится, прислоняясь к моему плечу. Я крепко обнимаю его.
— У нас еще около четырнадцати часов в этом поезде, прежде чем мы пересечем государственную границу. Хочешь покурить и лечь спать?
Сэм прижимает голову к моей груди и тихо шепчет:
— Хотелось бы, Макс. Я так устал.
