9 Я Никогда Не Аарона Миньярда

Комната казалась смутно знакомой. Скудное освещение, смесь явных человеческих запахов: пот, рвота, высыхающие полосы спермы. Продрать глаза было сложно. Сплошная дымная клетка. Стойкий запах дешевой сигареты достиг обоняния как-то слишком быстро. Кто-то курил прямо на кровати, точнее, на её подобии, с пятнами неизвестного происхождения и парочкой внушительных дыр. Либо матрас жрали крысы, либо использовали как пепельницу. Глаза жгло слезами от дыма, пелена мешала разглядеть, с кем он вообще находится. Чей-то смех ударил оглушительно-звонко, даря физическое ощущение разрыва слухового нерва. Что это за голос? Женский. Смутно-знакомый. Не мать. Сощурившись, удается оглядеть профиль неизвестной. Лицо выглядело заблюренным и сопровождалось глуповатой улыбкой, пока тонкие губы, с размазанной, алыми пятнами, помадой, смаковали сигарету так, будто она не была на вкус, как мусор. Попытки пошевелиться давались с трудом, тело отказывалось слушаться, живя абсолютно своей равнодушной жизнью. Что, нахуй, он принял вчера. Или сегодня. Желтоватый свет комнаты не отвечал на вопрос о времени, тут даже окна не было. Стойкость запахов стала понятна. Что бы не оказалось у него в крови, мозг с телом явно поругались по этому поводу, а какая часть его выбрала объебаться уже невозможно вспомнить. В висках пульсировала стремительно утекающая эйфория, оставляя укусы болезненных спазмов на каждой части его тела. Во рту чувствовалась сухость и металлический привкус. Как-то удалось договориться с рукой, чтобы пальцы прошлись по губам, таким удивительно сухим, пробрались на неба и с садистичным удовольствием ощупали внутреннюю часть нижней губы. Вот она откуда, ебаная кровь, слизистая истончилась и казалась рваной под подушечками пальцев. — Паршиво выглядишь, ванна там. Слова звучали ничуть не лучше смеха, услышанного ранее. Скрипучие, лишенные всех эмоций, кроме отвращения. Не может он, блять, выглядеть хуже, чем она. Прокуренная, с липкими и жестоким образом сожженными волосами и голосом… Он усмехнулся себе. Как будто он после дозы заканчивал с кем-то кроме таких, как она. Очередная. Грязная. Шлюха. Неизвестное количество времени, которое обошлось одним морганием и опорой на, как и всё здесь, грязные поверхности привело его в ванну. Руки потрясывает во время попытки открыть кран. Под ногтями проглядывают частицы чего-то белого. Значит, в эту ледяную комнату его принёс какой-то порошок. Его слизистая горит от этого? Хотя каким долбоебом надо быть, чтобы втирать нечто под нижнюю губу. Несмело голова поднимается с тягучим хрустом шеи. Ладно, может, эта шалава и права. И даже смягчила сказанное. Выглядел он просто напросто — пиздец. Бледность кожи казалось под ярко-белой лампой просто трупной. Под глазами залегли уже не тёмные, а фиолетово-черные круги. Рвано выступала щетина, очерчивая дистрофично впалые скулы. В волосах наблюдались следы пыли, делая волосы почти белыми, дополняя все прочие побледневшие черты. Губы были содраны атакой блядских поцелуев, но сами имели странную белую кайму. Вероятно, какая-то рассыпчатая дрянь отлично играла с пигментом. Глаза свои он бы тоже сейчас назвал пыльными. Будто бензин смешали с грязью. Мелкие зеленоватые вкрапления, залитые, мутной и совсем не золотистой, как обычно, радужкой. Утратив любое желание рассматривать себя дальше, одежда небрежно скидывается на пол, а тело хлестают холодные струи душа. Кран чуть не был сорван, но удалось вырвать минуту потепления, точнее кипятка. Было ли это водопроводной шуткой или лживым восприятием рецепторов, он не знал. Если бы тут и было полотенце, он бы к нему не прикоснулся. Чем меньше дряни оставалось в организме, тем сильнее проявлялась брезгливость. Ненароком в зеркале успевает мелькнуть тонкость кожи груди, смешанной с засосами и синяками. Происхождение разное, а эффект один, как это забавляет его каждый ебаный раз. Раз уж он справился с пуговицами поношенной рубашки, можно и глянуть, что за месиво у него во рту. Большие пальцы оттягивают губу, чтоб он мог пронаблюдать как мерзкая влажная корочка очерчивает порез с синевой, рисующий треугольник. Блять, неясно, что было бы лучше, будь это каким то хитровыебанным ранением или тем, что есть. Сейчас он бы поверил, что занюхивал, украденный с заправки, стиральный порошок. Это бы объяснило решение сделать себе то, что, видимо, в моменте казалось татуировкой. Треугольник. Пиздец, глубокомысленно. Но это ублюдский партак. И он искренне заслуживал умереть от заражения крови после такой выходки. Но инстинкт выживания всегда ровнял его с помойной крысой. Так что была надежда, что он продезинфицировал себя достаточной дозой алкоголя. Не тратя время на прощание, но задерживаясь, чтобы обшарить квартиру в поиске куртки, он выметается на улицу. Темно и могло бы быть страшно. Но не сейчас, когда по нему пробегает дрожь от передвижения по дороге. Был ли он тут раньше? Не суть, пока он может двигаться и способен осознать, где примерно находится его дом. Его побег из нарко-квартирки уже осознается тупым решением. Дома воняет тем же, тоже есть шалавистая мразь женского пола, но хоть ноги бы не горели от этой пешей прогулки. Милый дом встречает запахом сигарет чуть подороже. Помятая куртка швыряется на вешалку, пока он, по его мнению, довольно тихо направляется к своей комнате. Его тормозит у лестницы знакомое тело. Их взгляды встречаются. Тильда выглядит или по-крайней мере ощущается на запах — трезво. Это вызывает приступ легкого смеха и вялую попытку отпихнуть её с дороги. Не сказать, что он старается и удивляется тому, что за его движением следует крепкая хватка в волосах. Глаза напротив не похожи на него, какие-то блекло-голубые, но сверкающие бешенством. Она что-то говорит, но он давно научился отключаться от того, что исходит из этого рта. Нельзя быть восприимчивым после наркотического угара, это повод никогда не прекращать употреблять. Смутно доносится шипение: Убить меня собрался, ублюдок? Это заставляет его понять, что никто его волосы больше не стискивает. А его рука, напротив, цепко оплетает что-то жестко-мягкое, что оказывается шеей его матери. Он медленно упивается моментом, как под кончиками пальцев пульсирует чужая, ненавистная ему, жизнь. С некоторой досадой он отпускает, преспокойно принимая пощечину. Ей стоило устраивать это выступление вчера. Сегодня его ничего не ебет. Кроме потребности вылить себе в рот антисептик. Стремление спасти себя от сепсиса, ведет его, как и хотелось, к лестнице. Напоследок вырывается то, что порой так и чешет его язык: — Если бы я мог, убил бы. — Как мне повезло, что ты скорее расплачешься, чем защитишь себя. — Это провокация, чтоб кто-то расправился с твоей жалкой жизнью вместо тебя? Обратись к кому-то ещё, я не убийца. Его приклеивает на какой-то там ступеньке, когда он слышит неестественно глухой и словно и не её голос вовсе: — Правда? Тогда почему ты весь в крови? Мир на секунду шатается, он ощущает падение, когда опора в виде лестницы растворяется. Это уже не его комната. Взгляд опускается на руки. Липкие, грязно-бордовые, скользящие по его телу, размазывающие следы по рубашке. Лужа под ним выглядит чёрной, а со всей одежды капает с мерзким непрекращающимся звуком. Ноги скользят по жиже, глаза уже не наблюдают никакой комнаты. Темно, лишь бегают тени-силуэты там и тут. Он видит лишь непрекращающиеся потоки крови, обнимающие тонкие запястья. Стиснув костяшки, что-то ледяное и металлическое скользит под мокрыми пальцами. Его побелевшие костяшки шумно разжимается, когда нечто падает на пол. Напоминает клюшку. Что за хуйня. Шаг в сторону из этого алеющего, воняющего железом болота сопровождается ударом в живот. Все те же руки-убийцы сжимаются на пульсирующем болью участке. Он почти видит, но больше чувствует дыру в себе, выплескивающую фонтанами уже не кровь, а какую-то черную вязкую жидкость. Стискивая себя одной рукой, другая сжимается в кулак и ударяется о стену. И откуда в пустоте взялась стена? Белая вспышка, режущая крышка консервов, поток рвоты. Если так ощущается смерть, то его отсутствие веры в Бога оправданно. На его голове снова руки, но не обманчиво мягкие и рассеченные вспухшими венами. Это сильные, но не ранящие руки, мозолистые и крепко держащие его в сознании. Две попытки вдоха, один хриплый выдох. Обстановка снова меняется. Ногти скребут по мягкой поверхности, рядом чье-то громкое и издевательски ровное дыхание. Если он откроет глаза ничего не поменяется, но может стать хуже. Ещё больше кровавых водопадов и тьмы. Его зовут по имени. Или это не его имя. Мир немного трясется и какой-то, волнующий душу, голос просит, нет, умоляет его, открыть глаза. Под ними что-то высыхает, он может проверить, быстро, сейчас же. Прикосновение к лицу боязливое, судорожное. Холодно, сжимает под веками. Перед несмело распахнутыми веками всё ещё его руки. Просто влага. Прозрачность. Слёзы? Исследование минимальных участков чуть успокаивает. Комната светлая, знакомая. Он сидит. Под ним довольно мягко и чисто. Матрас, который он мог бы выбрать осознанно. И ни капли красного. Язык скользит под губой. Лишь мелкие неровности на месте тату. Рядом сказочно сверкающие глаза. Кевин. Какой-то тонкий и отчаянный всхлип исходит откуда-то совсем рядом. О, прямо из его горла. Свежие потоки соли повторяют дорогу, высохших ранее, слёз. Ему протягивают руку. Загорелая. Утопично огромная. На запястье извивается хирургически-точный шрам. Импульсивно тянет к своему, потерявшему чувство ритма, сердцу. В груди теплеет, пока выносливая мышца стукается о рёбра и будто бы пытается отбить чужую ладонь. Его грудную клетку растирают в бережной попытке вернуть в реальность. Реальность. Глаза широко распахиваются вглядываясь в лицо напротив. Напротив него немного отстраняются, побуждая вцепиться в запястье, которое едва удается обхватить. — Я хотел принести тебе воды, — слышится всё ещё как-то фоном, не перебивая его короткие вздохи и пульсацию в висках. — Не уходи, — он не знает вслух ли это сказано. На всякий случай добавляет отрицательные взмахи головой. — Аарон, я здесь. Это был сон. Ты в безопасности. Что-то трескается в голове, когда взгляд Аарона проясняется. Колумбия, комната, кровать, Кевин. Всё настоящее. Всё его. Сон. Какое нейтральное слово, чтобы описать пережитое. Даже не кошмар. Это квинтэссенция первобытного ужаса, как минимум. Всё ещё прогружая подлинность обстановки, Аарон дает себе откинуться на подушку, не отпуская руку Кевина со своего сердца. Его шеи касаются носом, он должен чувствовать щекотку, но не чувствует ничего. Грубым касанием слёзы смахиваются, глаза впиваются в лицо перед собой. Под его ладонью кожа щеки. Кажется, теплая, может, немного колючая. Действительность не должна ощущаться так далеко и слабо. Ярость ощущается близко. Она толкает его губы смять чужие, моментально размякшие под его слюной и напором. Протолкнуть язык, ощутить чужой жар, очертить зубы, врезаться в чужой язык, сплестись, услышать довольный выдох. Становится громче. Материальнее. Нос утыкается в ключицу. Запах ударяет сильнее. Знакомый, грубоватый, вкусный до втыкания зубов. Это уже не предавшее дыхание. Стон. Нужно больше. Больше кожи под губами. Оторваться, заметить темнеющий след, красный круг, лиловые пятнышки, красноватые, сдавшиеся сосуды. Руки пытаются нащупать всё, что покажется приятным. Определиться не выходит. Под пальцами скользят шелковистые, как детские, сияющие чистотой волосы. Волосы в руках. Нет. Тянуть за волосы неправдиво. Смять щеку, нежно, мало кожи. Очертить татуировку. Красиво, получается лизнуть. Получается побудить, смирно лежавшие, сильные руки невесомо лечь на его спину. Горячо, и точно должно быть в его жизни. Оседлать, содрать мешающую футболку. Скользить любопытными движениями по каждой выделяющейся мышце. Богоподобно. Тоже слабо тянет на его порядок вещей. Чужие пальцы массирующе углубляются в его ямки на пояснице. Если это было непривычно, нужно сделать ежечасной рутиной. Рутина. Каждый день с прикосновением к этой коже. Коже Кевина. Блять, вот оно. Ему не нужно удерживать под собой тело, проверяя на податливость и покорность. Мимические мышцы наконец расслабляются, челюсть расслабляется, а зубы больше не стиснуты. Поцеловать по-человечески. Как чувствует. Медленно, ласково, с благодарным мычанием в рот. Приземлиться на Кевина полностью, продолжая отпечатывать губы на его лице. — Тебе лучше, малыш? — голос, который Аарон слышит уже ежедневно и жаждет с каждым разом сильнее, мог бы заставить его замурлыкать. — Да, я… Был не уверен, что это не продолжение сна. Не хотел так накидываться. Кевин либо случайно, либо интуитивно волос не касается, лишь ведет пальцами по шее, принимаясь хаотично рисовать на плече незамысловатые фигуры. Губы приветливо касаются виска Аарона. — Может причина — отстой, но реализация отменная. Аарон утрачивает удушение от вспышек эпизодов кошмара, с каждым сокращением живота от смеха. Ему придется подумать об этом всём. Вряд ли его мозг даст ему выбор. Но пока он подумает, как реализовать желание просыпаться с Кевином всегда. А после можно будет начать этот день.