Книга на неизвестном языке

— Тебе удалось воплотить свои идеалы в жизнь? — спросил Хайтам у пьяного Кавеха спустя четыре часа. Раскинувшийся на спинке стула, запрокинувший устало голову, небрежно расстегнувший шире рубашку, он выглядел словно ангел. Низвергнутый с небес. Ангел опустил вниз мутные янтарные глаза, покосился на Хайтама и улыбнулся. — Только реальность может заставить меня признать, что я ошибался, но я не знаю, что считать реальностью. Философия из его уст никогда ещё не звучала так меланхолично. Он приподнялся и едва не рухнул на стол, но Хайтам резко придержал его за плечи, замерев на расстоянии двух ладоней от лица. — Знаешь, — Кавех медленно облизнул губы, широко улыбнулся, показав ряд зубов, — несмотря ни на что я остаюсь прав, Хайтам. Просто я что-то делаю не так. Вот и всё. Он сказал это так победоносно, будто выиграл в их многолетнем споре, хоть и проиграл на самом деле. И Хайтам понял, что Кавеху наконец-то не требуется ничего доказывать. Никому. Даже Хайтаму. Будучи старше на два года, он лишь приблизился к пониманию этой жизни, став на толику ближе к Хайтаму. Но его уверенность в верном выборе была непоколебима. Прикипев взглядом к его растянувшимся в оскале губам, Хайтам тяжело сглотнул и прошептал: «Пойдём домой». — У меня нет дома, Хайти, — вмиг убрав улыбку, ответил Кавех. Он отвёл невидящий взгляд в окно. На памяти Хайтама, его так называли только бабушка, да заигрывающие девушки. Кавех захотел сократить дистанцию? Как понимать его обращение? Кажется — подумал Хайтам, пытаясь осознать своё состояние — эта стадия опьянения называется «пьяный бред», потому что Кавеху нравились женщины, а Хайтаму… лишь он один. Не только Кавех сейчас пьян. — Пойдём домой, — повторил Хайтам громче, но вышло как-то сипло. — Ко… мне. Кавех слегка приподнял брови, но так и не повернулся. Лишь довольно хмыкнул и прикрыл глаза. Так близко и одновременно так далеко ощущался он сейчас. Хайтам мог рассмотреть на лице каждую тонкую морщинку, каждый пробивающийся из бороды волосок, пушистые ресницы, красные от вина губы. Дозволено. Никто не следил. Никто не видел, как Хайтам крепче сжал пальцы на чужом плече, как сглотнул в горле комок совсем не от вина, как едва терпимо прикусил нижнюю губу, чтобы не дать себе волю. И лишь через десяток секунд отстранился и медленно положил спящего Кавеха на стол. Резко встал и схватился за спинку стула. — Я сошёл с ума, — процедил сквозь зубы. Ламбад сразу же подошёл к ним. — Собираетесь уходить, господин Аль-Хайтам? Я подготовлю счёт. — Я… Хайтам не знал куда себя деть — тело не слушалось, было тесно, жарко и душно, сердце стучало, а на душе при этом так гадко. — Да вы пьяны, господин! — удивился Ламбад, — Впервые вижу вас пьяным! Хайтам удивился тоже. Обычно алкоголь на него действовал слабо. Но, видимо, не сегодня. — Давайте я скажу работникам проводить вас. — Нет, — сразу отрезал Хайтам. — Не нужно. Я… Мы… Мы сами дойдем. — Вы забираете господина Кавеха с собой? — Да, он… — боже, что он несет, — Он попросил проводить его до гостиницы. — Но он же спит! — Ламбад ткнул Кавеха пальцем в щеку. — Он попросил раньше… — … — … Ламбад, помоги дотащить его до двери. — Да хоть до гостиницы. Могу позвать… — Нет. Мы сами. На лице Хайтама как всегда было мало эмоций, вопреки буре, которую он сейчас ощущал внутри. Они не общались шесть лет, и сейчас Хайтам готов приютить Кавеха у себя, будто они лучшие друзья. Немыслимо. Невероятно. Нелогично. Хайтам посмотрел на Кавеха. Словно призывно раскрытая книга. «Хочешь?» «Хочу. Безусловно» Силищи Ламбаду было не занимать, поэтому Кавех — лёгкий как пушинка — едва не взлетел к тому в объятия и проковылял в полубреду на своих двоих на улицу. Хайтам опомнился не сразу, но одно он знал точно — рука Ламбада у Кавеха на талии ему крайне сильно не понравилась. Он прошёл за ними и отнял Кавеха, взвалив на себя. — Спасибо, Ламбад. Как видишь, он в состоянии идти сам. — Ну, господин, я бы так не сказал, — почесал голову хозяин, но Хайтам уже развернулся и тащил Кавеха вверх по улице к лестницам. В четыре часа дня. Когда он заметил вокруг себя людей, то не поменялся в лице, только проверил — склонил ли Кавех голову. Склонил. Отчего личность его могла сохраниться в секрете для невнимательных. И прибавил шагу, благополучно не встретив по пути знакомых. К плюсам хорошей физической формы прибавился ещё один — возможность тащить пьяного Кавеха. И, даже несмотря на это, если бы Кавех бессознательно не переставлял ноги, осуществить задуманное незаметно и быстро было бы не просто. Когда за Хайтамом закрылась входная дверь, прислоненный к стене Кавех едва не грохнулся вперед. — Да ты ж! Хайтам резко поймал его, только теперь лицом к лицу. Прижал обратно к стене грудью. Кавех был лёгким, тёплым, пах апельсиновым маслом и вином. А ещё он был очень близко. Руки зажили своей жизнью, спустившись от плеч ниже, обняли тонкую талию, смяли рубашку. Так было удобнее. Да. Так удобнее его придерживать. — Что ты снова напился так? Хайтам приблизился плотнее. Стало ещё жарче. — Светоч кшахревара и такой… Тц… — Хайтам прикусил губу. — Сволочь. В голове ни единой мысли, только бессознательный Кавех напротив. Его закрытые глаза, полураскрытые призывно красные от вина губы, голая шея и грудь. Хайтам забрался под рубашку — кожа обжигала. Что он делал? Не понимал. Он впервые в жизни был настолько пьян. И впервые в жизни испытывал настолько сильное желание тела. Ему не свойственно так себя вести и поддаваться эмоциям и… Постойте. Это не эмоция. Это инстинкт. Его просил не разум, но тело. Он близок, смирен и совершенно беззащитен, будто даёт согласие. И сам виноват. Да. Повёл себя легкомысленно. Хайтам лишь возьмёт небольшую плату за доставку. Вряд ли он вспомнит поцелуй. Он усмехнулся своим мыслям. Какое убожество. Приблизился нос к носу. Руки сжали кожу на талии плотнее. Хайтам сделал вдох… — Ммгх…! — он отстранился так резко, что едва не уронил Кавеха снова. — Чёрт! — выругался Хайтам, подняв Кавеха на руки и совсем не деликатно швырнул его на кровать в гостевой комнате. Так, чтобы ничего себе не сломал. Да. Почти аккуратно. Голубой плесневелый сыр сыграл свою главную роль этого вечера. Кавех что-то протяжно простонал и развалился на кровати. Желание сжечь Фонтейн, производивший этот вонючий сыр, было нестерпимым. Хайтам ещё немного постоял в дверях, тупо пялясь на спящего, и, наконец, захлопнул дверь. Ему ведь ничего такого не было нужно. Взаимности он не просил, не надеялся. Так почему сейчас так зло и больно? Так противно от самого себя? Противно было заходить в прохладный душ и смывать с себя наваждение с янтарными глазами. Противно до дрожи в пальцах… себя касаться. Представлять вкус губ, не оскверненных чертовым сыром. Вспоминать мягкость и жар кожи, гладкость, упругость… Звонкий голос… каким бы он был? Творческие люди чувствительны, вспыльчивые тоже. Кавех… был непостижимым. Прекрасным. Желанным. Скорее всего отзывчивым и страстным, ненасытным. Тем, чего Хайтам всегда желал, но боялся себе признаться. Любовь, будучи платонической, оказалась самой настоящей чувственной. Хайтам считал себя слегка асексуальным до этого времени. То, что нельзя подчинить, он отвергал. Нелогично поддаваться инстинктам. Но сейчас не поддаться было физически невозможно. Кавех спал в соседней комнате совершенно невинно, не представляя, какие смелые мысли сейчас у Хайтама в голове. Быть может, алкоголь виноват или чувство первой такой их близости, но это было непередаваемо. Сладко… Нежно… Громко… Страстно… Кавех в его воображении был всем. «Воображение… Не набор ли ранее увиденных объектов в иной последовательности согласно заданным параметрам?» Чушь собачья! Кавех не был совокупностью бывших. Он был особенным и совершенно новым. Он чувствовался сильнее, глубже, лучше, он связывал все ощущения воедино. Хайтам запрокинул голову, не позволив себе проронить ни звука. Как ему теперь жить в этом доме спокойно? На что он подписался? Сам подкинул себе проблем. Отказаться? Нет. Абсурд. Терпеть? Придётся потерпеть. Любовь нелогична, как и всё чувственное в этом мире. Видно, Хайтаму стоит немного поучиться любви. Он вышел из душа, повязав лишь полотенце на бёдра. Холодная вода и оргазм сняли с головы помутнение, и Хайтам чувствовал себя почти уже трезвым. На часах всего лишь пять. На работу ему идти завтра к утру, но он не знал, когда Кавех проснётся. Поэтому нужно было оставить записку, чтобы не сбежал, не договорившись со своей гордостью. А он точно будет сопротивляться, Хайтам был уверен. Позволить ему продолжать жить на втором этаже таверны бесчеловечно. Да и вряд ли Кавех так легко выйдет из запоя. Ему нужна была встряска. У Хайтама были мысли на этот счёт. Дом на самом деле принадлежал им обоим, будучи в прошлом академическим активом, в результате хитрых схем ставший жилым. Но Кавех по гордости отказался от него. Хайтам же гордость ставил совсем немного, но ниже выгоды. Кавех имеет полное право здесь находиться. Однако просто так жить не согласится точно. Да и не хотелось бы так поступать на самом деле — Хайтам поморщился от этой мысли. Любовь делает людей мягкими и податливыми, словно глиняными. Но кому нужен глиняный сырой болванчик в итоге? Хайтам твёрдо был уверен, что жизненный путь и успех важнее всего. Кавех должен подняться на ноги самостоятельно. Он все-таки старше. Он уже был на верхушке, только — как он сам сказал часом ранее — что-то сделал не так. Пусть сам осознает, что именно, не потеряв себя. А Хайтам просто будет рядом. Больше ничего не надо. Больше. Ничего. Не надо. Он набросал на бумаге: Это будет твоя комната. Договор на аренду стандартный по рыночной цене. У меня есть несколько условий, обговорим как проснёшься. Аль-Хайтам. Он зашёл в комнату, избегая смотреть на кровать. Положил бумагу на тумбочку рядом с изголовьем, поставил стакан чистой воды. Уходить совсем не хотелось. Кавех посапывал во сне и часто дышал. Это заставляло волноваться. Хайтам не так часто видел спящих пьяных людей — стоило бы проверить состояние. Скрепя сердце, он опустился рядом и взглянул на Кавеха. Тот лежал на спине, широко раскинув ноги и запрокинув руки вверх, словно морская звезда. Хайтам улыбнулся. На лице не отражалось страдания, лишь умиротворение спящего, хоть дыхание и было частым. Видимо, просто алкоголь. Хайтам опустил взгляд — на коже груди была испарина. — Жарко? — спросил он. Конечно, Кавех не ответил. Рука потянулась сама, расстегнув последние пуговицы рубашки, раскинула полы по обе стороны от спящего. Впалый живот вздымался от дыхания, проглядывали кубики пресса. От пупка вниз шла светлая дорожка волос. Хайтам задержал дыхание, не решаясь взглянуть ниже. Кавех ведь спал. А во сне… Кавех всегда следил за собой даже излишне. Были за ним и некоторые слухи, не имевшие подтверждения. Особенно он обожал свои волосы, и первые несколько лет Хайтам не понимал, почему от него пахнет апельсином. Пока Кавех на его глазах не вынул спрей и не распылил на кончики. Видимо, за своим телом он тоже следил. Скрытые под слоями шелковой ткани мышцы сложно было рассмотреть. Он был худой, но крепкий, и это стало приятной неожиданностью. Он не настолько слаб, как можно было подумать. И все-таки Хайтам не удержался взглянуть ниже. Да, он не ошибся. Очертания эрекции хорошо узнавались сквозь лёгкую ткань брюк. Но что даёт ему эта информация? Хайтам не мог ответить рационально. Будто бы осознание того, что Кавеху не чужд секс открывало какие-то двери? Кавех встречался за время обучения с несколькими девушками, но всегда недолго, будто найти ту самую ему совсем не получалось. Они тянулись к его внешности и только потом понимали, какая ранимая у него душа. К сожалению, Хайтам и сам это понял только сегодня. И всё же Хайтам не смог оторвать взгляд. Сколько ещё раз за сегодня ему испытывать это зудящее ощущение? Хотел ли он его сейчас? Безусловно. Ещё сильнее, чем часом раньше. Но сейчас он уже не был пьян. Поэтому протянувшаяся рука дотронулась выше — до живота. Ладонь ощутила жар и испарину тела, зафиксировала в памяти. Чтобы в моменты слабости воскрешать в воображении. Хватит. Хайтам и так сегодня сам себе отвратителен. Касаться его ещё — рыть себе могилу. Их отношений не существует. Каждый сам по себе. Хайтам подкинул работу старому знакомому, а Кавех платит за жильё как добросовестный арендатор. Так и должно быть. Иного выхода нет. Хайтам сжал ладонь, поднялся и бесшумно вышел за дверь.

***

Проснулся Хайтам от того, что в его лицо прилетело что-то мягкое. Подушка. — И тебе доброе утро, Кавех. — Ты бы хоть прикрылся! — возмущённо закричал тот. Хайтам продрал глаза и запрокинул руки, поместив на них голову. Да, он был голый. Полотенце совсем раскрылось. — Я вообще-то у себя дома. В своей комнате. В своей кровати. Вопросы? — поднял он бровь, даже не пытаясь закрыться. Растрепанный сонный Кавех в его комнате в расстёгнутой рубашке подогревал утреннюю эрекцию ещё больше. Интересно, давно ли наступил рассвет? Будильника ещё не было. — Да! Есть один! Как «Я» здесь оказался?! — Ну… — протянул Хайтам, намеренно красуясь, положил ногу на ногу, что Кавех аж подавился и закашлялся. — Я тебя дотащил. Не скажу, что было легко, но… — Нахрена?! — вскричал Кавех и принялся размахивать руками и ходить из стороны в сторону, лишь бы на голого Хайтама не смотреть. — Почему я не помню?! Какой договор аренды? Ты с ума сошёл? Мы не общались шесть лет! — Но ты всё равно растрепал мне всю свою жизнь. Я лишь хочу тебе помочь, — Хайтам запахнул полотенце и поднялся с кровати, выпив из стакана воды, взглянул на часы. — Ты! — Кавех гневно указал в него пальцем. — На кой чёрт ты лезешь в мои дела? — А на кой чёрт ты опустился до такого состояния, что Ламбад просит меня о помощи? Поэтому теперь у тебя нет выбора. Оконные арки в кабинете Азара сами себя не расширят, а жить вблизи месячных запасов алкоголя я тебе не позволю. Запой ведь такая штука… Кавех подошёл ближе и больно ткнул пальцем Хайтаму в голую грудь. Тот взглянул на это и нервно усмехнулся. — Прекращай. Нам скоро собираться. Кавех опешил. — Куда? — Как куда? На верхний этаж академии в мой и Азара кабинет. Вспомнил? Два миллиона, Кави. При словах «два миллиона» Кавех замер, потерявшись в пространстве. Дело было не сколько в деньгах, сколько в простоте работ. Да ещё и в знаменитом месте — на самом великом древе! Мечта архитектора — оставить на нём свой след, хоть и такой незаметный. Бонус к портфолио и, божечки, два миллиона! — Где душ? — пропищал Кавех. Хайтам легко улыбнулся. — По коридору налево и ещё налево. Новая зубная щётка в шкафчике, найдешь. Кавех рванул с места приводить себя в порядок. У него под глазами были знатные мешки, и зубы не мешало бы почистить после алкоголя. И вообще всему намылиться — он идёт на встречу с Великим Мудрецом. Но на выходе он резко застопорился. — Как ты меня назвал? Мне не послышалось? Хайтам вопросительно поднял на него брови. Кавех помялся, бегая глазами по полу. — Ах, к чёрту! — и убежал. Хайтам тяжело вздохнул, окинул себя взглядом ниже и содрал это чертово полотенце. — Надо привыкать.

***

Кавеху притащили огромный стол и поставили прямо напротив стола Хайтама. Кроме этого он заказал себе огромные стенды для чертежей, кучу разных канцелярских приборов, линеек и циркулей, обложился тубусами и листами бумаги. Азар сидел гораздо выше в десятках метрах от Хайтама едва не на троне, поэтому Великому Мудрецу не было слышно как Кавех: — Так-с, это сюда… А тут, наверное… Или нет. Это сопровождалось скрежетом карандашей по бумаге и звоном металлических циркулей, всевозможным шуршанием и ковырянием. Сначала Хайтам просто за ним исподлобья наблюдал — Кавех был настолько погружён в работу, что вокруг совершенно ничего не замечал. Он хмурился, закусывал губы, кусал карандаши, циркули, ногти, костяшки пальцев… брал в рот всё, что попадётся. Так было всегда. Хайтам понял, что ему будет совсем не сладко. Вот совсем. Пришлось надеть наушники. И ни в коем случае не смотреть. — Надо привыкать.

***

Тубусы и канцелярский хлам частично перекочевали в комнату Кавеха, но на этом дело не остановилось. Карандаши были на софах, на коврах, в стакане для зубных щёток, даже в холодильнике. Бумажные листы иногда занимали гостиный стол. «Разве не понятно? Потому что он больше, Хайтам». Один раз Хайтам наступил ногой на циркуль, проделав в ней дыру, за что Кавех пообещал делать завтрак целую неделю. Однажды нашёл в супе ластик. Однажды нашёл спящего прямо на столе в гостиной Кавеха. За месяц жизнь Хайтама превратилась в невообразимое нечто, лишённое покоя и тишины. Кавех был шумным, громким, шуршащим, грызущим, тикающим, сопящим, сверлящим, дергающимся и… — Надо привыкать. Кавех был невозможно выбешивающим. Шумным. Для живущего по расписанию Хайтама сожительство ощущалось как пытка, но он добросовестно терпел всё это, надеясь, что немного привыкнет. Кавех хоть и раскидывал свои вещи, но относительно скоро убирал, и его творческая неряшливость невообразимым образом сочеталась с педантичностью даже в мелочах. И, по крайней мере, были в совместном проживании моменты, когда хотелось Кавеха и задушить, сломав шею, и… придушить. Легонько так. Любя. Ради этих моментов стоило терпеть.

***

Кавех имел долбанутую привычку иногда работать по ночам, а после спать до обеда. Он как человек творчества всей душой ненавидел любые рамки, сдерживающие его порывы. Проснувшись от звука дробящей кофе кофемолки даже сквозь наушники в три часа ночи, Хайтам вышел на кухню, твёрдо решив прибить свою любовь, чтобы не достался никому, ибо выгонять было нельзя. Кавех уже поставил турку на огонь и высунулся в окно, потягивая сигарету. Хайтам имел особенность передвигаться настолько бесшумно, что можно было стоять за человеком минутами, оставаясь незамеченным. Он прислонился к дверному косяку, смотря как другой косяк курит. Закатил глаза, но Кавех этого не увидел. Кавех что-то шептал губами, и Хайтам снял наушники, вслушиваясь. — За месяц получается… сорок пять, за год пятьсот… сорок. Если округлить… Эх. Он устало потер глаза и приложил руку ко лбу. Что-то записал на клочке бумаги. Затянулся. — Ещё аренда двадцать, итого… — он чиркнул на бумаге ещё что-то и громко бухнулся головой в стену. — Думай. Хайтам впервые видел, как Кавех так размышляет. Кофе на огне зашипел. — Блин! — тихонько вскрикнул Кавех и кинулся снимать, но половина всё равно вылилась, оставив на жаровне большую коричневую лужу. Кавех цыкнул и просто швырнул туда тряпку. Всё равно работа по дому была его неоплачиваемой инициативой. Однако, вне академии, они всё же редко пересекались, да и в академии в общем-то тоже. Не так часто, как Хайтаму хотелось бы. В академии Кавех постоянно куда-то убегал с бумагами и чертежами, водил рабочих, подготавливая к ремонту, что-то яростно доказывал в коридорах. Дома они виделись только утром или к ночи, тогда как Хайтам уже теоретически спал. Иногда Кавех уходил раньше, оставляя на столе завтрак, иногда наоборот спал беспробудным сном после вечера в таверне. Пить он стал меньше, но иногда всë-таки позволялся. И такого Кавеха, как сейчас, Хайтам ещё не видел никогда. Внезапно тот усмехнулся и принялся напевать под нос мелодию. Он отлил из турки кофе в чашку, покачивая бёдрами в ритм мелодии, отхлебнул, затянулся сигаретой — и ведь не курил при всех, да и Хайтам никогда не чувствовал запах — и продолжил напевать. Хайтам было подумал, что Кавех сейчас его заметит, но, когда тот обернулся, глаза были прикрыты, а сам он крутнулся и, снова подойдя к окну, забрался на подоконник. Снова взглянул на бумажку. Цыкнул. И поджёг фитилем горящей сигареты. — Когда-нибудь, — прошептал. Как понял Хайтам, ведущим типом восприятия его оказался всë-таки слух. Громкие звуки резали уши и мешали сосредоточиться — пришлось заказывать специальные наушники — а тихие воспринимались лучше. Он даже любил музыку, даже умел играть на дутаре, чему Кавех невероятно удивился. Он любил пение женщин и мужчин, трели птиц за окном по утрам, и не так уж и далек был от искусства, как можно подумать по его сухому образу. А ещё Хайтам любил голос Кавеха — звонкий и раздражающий во время вспышек злости, но нежный и тихий, когда ему было комфортно, как сейчас. Его шёпот и напев Хайтам отчётливо слышал. Он очаровывал собою, сидящий в окне с сигаретой в зубах и омытый лунным светом. В ярком запахе кофе и дыма жженой бумаги плавал разбавленный цитрус. А Кавех начал петь. Над пустынею звёзды горят. Утомились за день соловьи. Так сними же венец из роз, И омой усталость вином. Спи, спи, засыпай. Оазис вечный влечёт скитальцев. Чистые воды несутся вдаль. Здесь память не тронут любые ненастья. Спи, засыпай, Сны золоты, бесприютны пески. И вода здесь сладка, И отступают печали. Песня пустынников, которую Хайтам ранее не слышал. Колыбельная. У Кавеха оказался зачаровывающий переливчатый голос. Почему он никогда не пел? Хотя, откуда Хайтам мог услышать? Он слушал его сейчас, тихий почти шёпот. Кавех был солнцем, но сейчас казался ещё и самой луной. Мистически красивым. Призывно раскрытой книгой, к которой не суждено подобрать шифр. Хайтам впервые задумался — что он любит? Какие у него вкусы? Кавех сильно поменялся за эти годы. Сейчас он был далёким чужим человеком, лишь издалека напоминающим себя прежнего. О чем он мечтает кроме искусства? Какие песни ему нравятся, музыка, танцы? Какие люди? Он был обманчиво прост и в то же время сложен. Кавех допел, затянулся, затушил, сделал глоток кофе и внезапно повернулся к Хайтаму. — О! — сказал он. Хайтам растерялся и предпочёл молчать. — Прости, наверное здесь курить нельзя. Я так, иногда балуюсь. Настроение было не очень. Прости, — он поднялся и отвернулся натирать тряпкой жаровню от кофейной гущи. — Я не против, — сказал Хайтам. — Правда? — спросил Кавех, так и не повернувшись к нему. — Тогда… наверное не нужно было… петь? — Пой сколько угодно. Я проснулся от кофемолки. Три ночи, Кавех. — Ах, точно. Прости. Буду молоть заранее. Обалдеть, уже три, — сокрушался он. Кавех не видел, насколько Хайтаму сейчас было не по себе. Не понимал, насколько сильно впервые хотелось подойти поближе к кому-то и просто обнять за плечи, сказать, что всё будет хорошо. Он стоял, сложив руки, спрятав сжатые кулаки, улавливая нотки цитруса от на ночь сбрызнутых маслом волос. В доме всё пропахло цитрусом. Даже сам Хайтам. Кавех же не замечал этого запаха, живя с ним уже десяток лет. Понимая, что Хайтам не уходит, Кавех сказал снова: — Я понял. Больше не буду, — звучал он крайне виновато. И снова. — Прости. Хайтам не выдержал. Он зашёл на кухню и хлопнул Кавеха по макушке. — Налей мне тоже кофе. Не хочу спать. — Но три часа ночи? — Не хочу. — Отлично. Завтра будешь бубнить, что не выспался из-за меня. — Завтра не буду. А тебе нужно соблюдать режим, потому что это ты не высыпаешься каждый раз, как работаешь ночью. — Это потому, что ты приходишь на обед и шумишь. — Да. Я вот уже три года работаю секретарём и часто обедаю дома. Что-то не устраивает? И каждый раз… Каждый раз всё оканчивается так. Он не хочет оскорблять, всего лишь говоря правду. Кавех же оскорбляется по любому поводу, потому что проживание здесь само по себе задевает его гордость. По кругу. Извиниться никто не в силах, принимать извинения тоже нет смысла — они правы оба. Так зачем это всё? Хайтам не раз задумывался — а не уйдет ли Кавех? Только вот… куда ему уходить? Хайтам был сейчас его спасательным кругом, вытянувшим на поверхность, и приходилось с этим мириться. Для Хайтама же Кавех стал незрелым плодом для голодающего. Сорвешь раньше — отравишься. Жди, когда созреет, и тогда сможешь наконец утолить невыносимый голод и посеять семена на будущее. Созреет ли? Интересный вопрос. Может, этого никогда не случится. Хайтаму часто казалось, что Кавех его ненавидит. Кавех швырнул тряпку на жаровню. — Хорошо, — крайне спокойно заявил он. — Я спать. Приберусь завтра. Он оставил кружку на столе и ушёл в свою комнату, хлопнув дверью. Как ни странно, но такой тон его голоса резал уши гораздо сильнее, чем крик. Хайтам повернулся к окну, где местами остался лежать сдутый ветром пепел обгоревшего клочка бумаги. Кавех считал долги — несомненно. И перспектива его не радовала. Взяв со стола чистый листок и карандаш, Хайтам записал на бумаге строчки из колыбельной по памяти, словно слышал в голове его тихий голос. — Спи спокойно, Кави.