Литературный кружок

Новенький пришёл и в следующую субботу — опоздав всего на пять минут. Он сел за свой стол, благосклонно улыбаясь, и достал из рюкзака леденец на палочке. — Послушайте, вы не могли бы?.. — Владислав Сергеевич раздражённо махнул рукой. — Поделиться? — спросил новенький и протянул ему выдернутый изо рта леденец. — Воздержаться! — Мог бы, — радостно кивнул новенький и снова сунул леденец в рот. Владислав Сергеевич свирепо молчал. Йола осуждающе щёлкала по столу карандашом. Новенький с наслаждением сосал. Владислав Сергеевич изо всех сил старался отвлечься и не представлять на месте леденца свой член. Не получалось. Новенький, будто издеваясь, с характерным чпоком выдернул леденец изо рта, тут же заглотил его снова, потом опять выдернул, аккуратно обхватил губами… — Нельзя без этих пошлых намёков? — недовольно спросила Инна Чепурненко, а Инна Белая добавила: — Это литературная студия, а не притон. — Люблю подставлять свой мышиный задик, — продекламировал новенький, дирижируя леденцом. — Кирилл! — строго прикрикнул Владислав Сергеевич. — Ну а почему задик можно, а леденец нельзя? — Владислав Сергеевич действительно должен объяснять разницу между вот этим непотребством и темой эроса в литературе? — возмущённо приподняла брови Йола. Новенький молча сунул леденец обратно в рот и развёл руками: продолжайте, мол, не мешаю. — Кирилл, может быть, вы хотите нам что-нибудь почитать? — спросил Владислав Сергеевич. — Как говорится, критикуешь — предлагай. Новенький снова беззаботно пожал плечами, с хрустом разгрыз леденец, полез в рюкзак и вытащил потрёпанную папку. Значит, есть у него всё-таки своё детище, есть уязвимое место! Владислав Сергеевич сложил руки в замок, потянулся, хрустнул пальцами, предвкушая. Даже не интересно, насколько там всё плохо, интересно, как новенький воспримет критику. Разозлится? Обидится? Новенький бодро прошествовал к кафедре, шмякнул на неё папку и принялся читать буднично и негромко: — Поначалу никто не придал этому значения. Так всегда и бывает. Когда Женя Колокольцев выиграл первую партию, все решили, что ему повезло. Когда он выиграл ещё три партии, многие подумали, что он жульничал. Текст был совершенно лишён пафоса, присущего Тамаре, и вычурных конструкций, присущих Инне Белой. В нём начисто отсутствовали эрос и танатос, дихотомию можно было найти с натяжкой, но Владислав Сергеевич сомневался, что она присутствует там нарочно. Новенький на полном серьёзе написал рассказ про внезапно открывшийся у какого-то пацана талант к шахматам, не озаботившись дискурсом и хоть какой-то глубиной параллелей, и теперь на полном серьёзе читал вслух своё творение, впрочем, вроде бы не ожидая от публики ни восторга, ни оваций. — В глубине души она по-прежнему верила, что Женя каким-то образом сжульничал. Конец. Новенький захлопнул папку, сунул её под мышку и прошествовал обратно к своему месту. — Погодите, а разбор? — сказал Владислав Сергеевич. — Разбирайте, — разрешил новенький — и достал из рюкзака ещё один леденец. Владислав Сергеевич вспыхнул. Вот так, значит? Что ж, придётся зайти с козырей. — Что скажете, коллеги? — Налицо подражание Ежи Косински, — сказала Йола. — И Аготе Кристоф, — ревниво добавила Инна Чепурненко. — Я бы сказала, что прослеживается влияние Чехова, но с переложением на современный лад, — сказала Инна Белая. К ним подключились Тамара Пятак и Лёля Парусова, все наперебой уличали новенького в подражании другим авторам. — Натуралистичность, присущая Паланику! — выкрикнула Йола и махнула карандашом, поставив в дискуссии жирную точку. — А вы что скажете? — с интересом спросил новенький, повернувшись к Владиславу Сергеевичу. Тот откашлялся, дождался тишины и изрёк: — Беллетристика. — Как-то ругательно прозвучало, — заметил новенький. — Вы правы. В беллетристике очень мало художественной ценности, — ответил Владислав Сергеевич. — Это литературный фастфуд, пища для обленившегося мозга. Вот скажите, почему вы постеснялись описать телесность? Почему не играете с параллелями, почему обходите стороной тему секса? Я хотел бы посмотреть, какими инструментами вы бы воспользовались, чтобы её прописать. Да, у вас весьма интересный рубленый стиль, но… — Не хватает мышиного задика, — понимающе кивнул новенький. — Да дело же не в нём! Дело в том, чтобы не замалчивать, чтобы не уклоняться от движущих сил! Предположим, тему танатоса вы всё же слегка затронули, но где же эрос? Он же так и просится! — Я просто записываю сюжеты, которые мне кажутся интересными, — пожал плечами новенький. — Сублимировать не вижу смысла. И почему-то посмотрел на Йолу. Та яростно стукнула карандашом по столу. — Что ж, давайте продолжим по списку, — сказал Владислав Сергеевич. — Мы с вами сегодня собирались обсудить архаичный матриархальный феминизм. Поддавшись неожиданному порыву, Владислав Сергеевич плавно перешёл к теме флагелляции и анального секса в римских оргиях. Новенький слушал с интересом и воодушевлённо причмокивал очередным леденцом. У него в рюкзаке оказалось пять леденцов. Может быть, их там было и больше, но ровно пять штук ушло на всё заседание «Скриптора». — Ну что же, пора закругляться, всем спасибо, — сказал наконец Владислав Сергеевич. — Кирилл, задержитесь. — Всё-таки будете леденец, — лучезарно улыбнулся новенький. Владислав Сергеевич закрыл дверь за Йолой, которая до последнего медлила и копалась, почему-то не желая оставлять любимого преподавателя наедине с новеньким, и обернулся. — Послушайте, Кирилл, я не железный. — Ну и хорошо, не заржавеете. — Не ёрничайте! Новенький пожал плечами: — Слушаюсь. — Мне кажется, я вижу в ваших глазах интерес… — Владислав Сергеевич поперхнулся. — Мы с вами взрослые люди. Вы мне симпатичны. — Вы мне тоже, — великодушно улыбнулся новенький. — Я хочу сказать, в том смысле, чтобы мы с вами, вы и я, как взрослые люди… Владислав Сергеевич окончательно смутился и опустил глаза. Новенький уверенно кивнул: — Да, именно в этом смысле. — Мне показалось, вас слегка задевает мой интерес к культуре БДСМ. — А у вас интерес или принадлежность? Владислав Сергеевич с трудом оторвал взгляд от потёртого паркета, попытался понять, скрывается ли за вопросом праздное любопытство, осуждение или ещё что-то. Новенький по-прежнему широко и открыто улыбался. — Принадлежность, — наконец кивнул Владислав Сергеевич, деликатно опустив подробности о том, что от теории к практике пока так и не перешёл. — Видите ли, я… как бы это сказать… Я доминант. Верхний. — Чёрт побери, — нахмурился новенький. — Я тоже.