Шахерезада

      — Восьмая чашка. Бьете рекорды.       Зейн, через силу открыв глаза, кисло улыбнулся чересчур язвительному бариста, вновь обвел воспаленным взглядом зал, скользя по макушкам людей, их заказам, по лицам, ни в одном из которых отчего-то не видел ни капли чего-то необъяснимо теплого, приятного, хорошего, искреннего. И ни одной женщины, что при взгляде на нее вызвала хотя бы какой-нибудь интерес, ничего особенного не было в модных укладках, в открытых платьях, показывающих почему-то непрелестные прелести, в пухлый губах, изогнутых в широких улыбках, в подведенных глазах, светлых, но не горящих, погасших, непривлекательных… Встать бы, завязать с одной из них разговор, оплатить ее заказ с видом, какая эта мелочь; потом погулять где-то так, чисто для галочки, чтобы не было у несчастной ощущения, что поступает неправильно, позже отдаваясь чуть ли не первому встречному; затем вечером пригласить к себе в номер или даже напроситься «на огонек», а там… Ничего не пробуждается в мужчине при этих мыслях, может, лишь толика отвращения непонятно к чему, то ли к себе, то ли к этим людям, то ли к тому, что такое возможно проворачивать, то ли к тому, что больше он на подобное не способен.       — Давай девятую, — сдавленно проговорил Зейн, снова взглядывая на бариста, насмешливо ухмыльнувшегося при его словах.       Совсем перестал высыпаться. Конечно, особенно не удастся поспать, когда сперва видишь самый отвратительный кошмар за всю свою жизнь, срываешься в пансионат, возвращаешься к себе, но до самого утра хлещешь все, чем богат мини-бар; Зейн не имеет пристрастия к алкоголю, но когда в твоей жизни творится такая откровенная херня, сложно сдержаться.       — Может быть, — бариста расплылся в улыбке, — попробуете что-нибудь новое? Тройное эспрессо, конечно, хорошо, но что насчет американо? Латте? Раф?       Мужчина, бросив на парня мрачный взгляд, молча пригубил ужасно крепкий кофе и, секунд пять посмотрев на черную жидкость в чашке, залпом допил оставшееся.              Почти в то же мгновение из кухни выпорхнула Лукреция, видно, пребывающая в прекрасном расположении духа, хвалящая буквально каждого официанта, на что те умиленно улыбались, видимо, зная, что на их хозяйку иногда такое находит. Зейн, тут же выпрямившись, словно его ударили хлыстом по спине, порывисто отвернулся, стиснув чашку в ладонях, уповая на то, что с затылка он не похож сам на себя. Глупое, почти детское движение, и в какой-нибудь другой ситуации мужчина тут же начал бы себя корить за такое своеволие, но никак не сейчас.       Он предчувствовал, что дона, не испытывая ни капли стеснения, начнет снова допытываться до него, из-за чего Зейн пришел такой поздней ночью, разбудил бедную женщину, выглядел таким взволнованным, испуганным, когда просил проверить, на месте ли Ясмин, и так же быстро убежал, словно и не приходил. Конечно, Зейн и не такие «пытки» выдерживал, так легко его не вывести на чистую воду никому (или почти никому…), но само то, что эта тема вновь поднимется, что придется слушать охи-вздохи Лукреции, что-то придумывать на ходу, наверняка она начнет громко говорить, чтобы все на несколько метров вокруг них знали про этот странный, спонтанный, идиотский визит Зейна и его непонятную просьбу, а потом начнут всякие судачить. В том, что до Ясмин это дойдет (если не уже), Зейн даже ни на секунду не сомневался, это лишь вопрос времени.       — Ах, ну что за запах, Антонио! — пробасили совсем рядом, за спиной мужчины, отчего он еще больше сжался, словно это могло помочь остаться незамеченным, когда ему буквально в затылок дышат. — Ты сегодня необыкновенно хорош, знаешь об этом?       — Ах, дона, — засмеялся бариста, проворачивая на пальце ручку чашки, — это все благодаря нашим замечательным утренним посетителям.       Зейн тут же гневно искоса посмотрел на парня, пытаясь мимикой настоятельно попросить его закрыть свой рот, но тот либо не замечал, либо не понимал, либо специально игнорировал, забавляясь от мужчины, что выглядел действительно ужасно глупо.       — Девять чашек кофе, вы слышали об этом когда-нибудь? — продолжал бариста с улыбкой, не глядя на Зейна. — Мой максимум — три, и то, это было после бурной ночи в клубе перед ранним собеседованием.       — Надеюсь, собеседованием не ко мне, — рассмеялась Лукреция, очевидно, понимая, что эта история не касается ее кафе. — Но девять чашек? Антонио, ты либо ме…              Заметила. Спиной почувствовал, заметила. Смотрит, анализирует, явно при этом щурясь, склонив голову к плечу, как бы убеждаясь в том, что перед ней ее ночной гость. И убедилась:       — Зейн! Рада видеть вас!       Мужчина неслышно выдохнул, собирая всего себя в кулак, натянул легкую улыбку, неспешно развернулся, приглаживая давящим движением свои волосы. Лукреция, помолчав секунд пять, также улыбнулась, качнула рукой, как бы в желании коснуться плеча Зейна, но не решилась, произнесла:       — Ясмин только проснулась, Зейн, она не скоро выйдет.       «Она думает, я пришел ради нее?» — начало пульсировать в его голове, и без того невероятной тяжелой, словно набитой плотной ватой. Злоба на миг презрительно скривила его губы, но Зейн смог подавить в себе это, навязывая сам себе мысль, что Лукреции можно делать такие поспешные выводы, потому что она не знает, чем и почему занимается мужчина в Бразилии, что ему важнее самой девушки ее безопасность.       Главное что? Правильно, самому в это верить.       — Я не из-за Ясмин здесь, — холодно сказал он, не глядя на Лукрецию. — У вас подают лучший кофе во всей Бразилии, я пришел сюда за ним.       Бариста благоразумно молчал, протирая полотенцем опустошенную минуту назад самим мужчиной чашку, лишь насмешливая улыбка играла на его губах, которая, к счастью, не замечалась доной. Женщина положила локти на стойку, пригнувшись, попытавшись посмотреть в глаза Зейну, усиленно их прятавшему, тяжело вздохнула:       — И все же я хотела знать, что случилось этой ночью.       Мужчина с нарочитой раздражительностью потер переносицу, изображая из себя человека, уставшего от этих бессмысленных расспросов, слишком занятого для выяснения такой глупости. Сейчас волнение, не совсем свойственное ему, уходило в тень от злости на самого себя за этот ничем не обоснованный порыв. Ну, приснился тебе страшный, пускай довольно реалистичный сон, и что? Теперь каждый кошмар бегать проверять? А если этой ночью тебе приснится, что Ясмин застрелят?..       Неправильно все это; нельзя так остро реагировать на игры воображения, позволять себе такие глупости. А если бы Лукреция не вышла, пускай ты и тарабанил в дверь со всей силы, что, кажется, весь пансионат должен был на уши поднять? Ворвался бы, полетел в номер Ясмин, чтобы проверить, что она тут, в порядке, ничего с ней не случилось из того, что ты сам себе нафантазировал? Ты правда бы это сделал?       Нет, это что-то явно ненормальное.              — Поступила некоторая информация, — спокойно произнес Зейн, проворачиваясь на стуле лицом к окну, — мне, как сопровождающему Ясмин, необходимо было либо подтвердить ее, либо опровергнуть.       Лукреция испуганно ахнула, проговорила тихо на ухо мужчине, даже дернувшемуся в сторону от того, насколько это было неожиданно:       — Ясмин угрожает опасность?       Зейн молча покачал головой, кое-как сдержав насмешливую ухмылку: «Неужели правда думает, что я стал бы ей говорить о таком?» Чем дона поможет в случае опасности? Единственное, что она может сделать для благополучия Ясмин — сейчас же выгнать Зейна отсюда.       Потому что он стал правда опасным.              «Пока, пожалуй, предостерегите меня и от самого себя».              — О Ясмин!                     Вышла. Если она, по словам Лукреции, проснулась совсем недавно, значит, еще не знает, что он приезжал. Может быть, то, что Зейн сам скажет, что был тут ночью, потому что якобы, например, пришла весть о том, что Салех поймал какую-то девушку, мужчина разволновался и, не став будить Ясмин телефонными звонками, приехал удостовериться, что она в порядке, будет лучше, чем если бы это долетело до девушки от Лукреции как секрет? Если в этом нет ничего его компрометирующего, а Зейн именно в этом пытался убедить дону, то скрывать это не должно иметь смысла. А если Ясмин начнет волноваться? Она такая неспокойная, наверняка начнет звонить Джаффару, выяснять… А если вскроется, что эта новость — выдумка? Но все же у Зейна больше власти, чем у охранника, пускай и в доме Аль-Азиза, он больше знает…       Будто шестеренки с тысячью оборотов в секунду крутились в его голове, пока девушка, которую громко приветствовала Лукреция, подходила, кажется, к ним. Сколько бы он ни думал об этом всю ночь и все утро, оказался все равно недостаточно готовым для того, чтобы встретиться с Ясмин, это и злило, и удручало, и нервировало, и волновало, мешало сосредоточиться на том, какую эмоцию Зейну нужно отобразить на своем лице. Единственное, что он точно знал, — игнорировать девушку нельзя, нужно развернуться к ней, как ни в чем не бывало поздороваться, может быть, спросить, выспалась ли она, как себя чувствует…       Или нельзя? Он сказал ей вчера вечером такую отвратительную глупость, причем сделал вид, что уверен в своих словах. Он не имеет права сдавать позиции… Извиниться? Да, наверное, стоит извиниться. Никогда у нее такого пошлого бреда и не возникало в голове, мужчина всегда был уверен, что девушка во всех смыслах невинна, это вырвалось само собой… Да, нужно извиниться. Ясмин не заслужила к себе такого отношения.              Зейн повернулся.       Девушка, одетая в легкое светло-серое платье, красиво развевающееся при ходьбе, шла прямо к Лукреции, отвернувшейся от мужчины в ее сторону, со слабой улыбкой, что, неудивительно, тут же померкла, только взгляд ясных глаз напоролся на мрачного мужчину рядом. Хотя было в этом нечто… странное…       Ясмин не стала хмуриться, не насупилась, не приняла отстраненный вид, словно Зейна и нет здесь — не было в этом ни печали, ни гнева. Лишь волнение, непонятное волнение, от которого девушка тут же опустила взгляд в пол, резким движением заправила пряди за ухо; ее полная грудь, натянувшая ткань тонкого платья, стала вздыматься чаще, в сбивчивом ритме: кажется, в ней сильнее забилось сердце; Зейну уже мерещилось, что он слышит этот стук. От этого он, как ни странно, растерял и свою уверенность, весь настрой; четкая мысль о том, что мужчина должен поприветствовать Ясмин и, попросив разговор с ней наедине, отойдя в сторону, извиниться перед ней за свое поведение, растворилась в тут же застлавшем голову плотном тумане. Потому что Зейн ждал гнева, печали, досады, холода, раздражения, но никак не… не волнения…       Это значит, на самом деле, только и только одно.              Она уже все знает.              Конечно, Лукреция могла разбудить ее и сказать о ночных приключениях. Что ей мешало? Ничего. И Ясмин уже знает: Зейн был здесь ночью, почти что умолял дону проверить, на месте ли она, волновался, суетился, нервничал. И впечатлительная девушка, может, и старалась объяснить это тем, что, похоже, мужчина узнал какие-то страшные новости, но не могла не принять это на свой счет. И абсолютно правильно делала.       Думает, наверное, что его мучит совесть. Слова-то ведь наговорил Зейн неправильные, оба это прекрасно понимают. А если она его уже простила? Уже простила? Хоть Зейн того и не заслуживает…              — И снова доброе утро, дона, — произнесла негромко Ясмин, через силу вновь улыбнувшись, посмотрев на Лукрецию.       С тяжестью перевела взгляд на Зейна, зачем-то выпрямившегося при этом, проговорила, сжав завязки на поясе платья:       — …И вам доброе утро.       Мужчина кое-как держался, чтобы не смотреть на руки Ясмин, отчего-то настойчиво притягивающие к себе его внимание, выдерживая взгляд девушки, произнес как можно более спокойно:       — Доброе утро, Ясмин.       Немой вопрос в глазах. Конечно, сука, она знает, что он тут был ночью, конечно. Вот язык без костей у доны. Можно ли так себя оправдать? Получится ли внушить хотя бы слабые отголоски мысли, что Зейн сделал это не из каких-то собственных чувств? Девушка ведь такая умная; он чувствовал себя обнаженным перед ней, потому как был уверен, что она видит его насквозь.       — Сегодня снова на целый день? — спросила Лукреция, чуть заслоняя плечом Зейна.       — Увы, — вздохнула Ясмин, оторвав от него взгляд. — Работы невпроворот, повезет, если вернусь в восемь.       — Проводить вас? — вдруг спросил Зейн, еле сдержав в себе полный удивления самому себе выдох.       Ясмин задержала на глазах мужчины проницательный взгляд, с легкой улыбкой помотала головой:       — Не стоит. Не хочу вас отвлекать.       Зейн лишь кивнул, не решаясь добавить, что ни от чего девушка его не отвлечет, думая, что и так с ней перешел за границу им дозволенного. Хотя, может быть, по пути они бы смогли поговорить, мужчина попытался бы убедить, что приходил только из-за напугавшей его новости о пойманной Салехом девушке, извинился бы, и снова они начали бы нормально общаться, без обид, без подозрений друг друга в каких-то скрытых чувствах. Они ведь могут хорошо общаться, несмотря на давнюю «вражду» в Сефере, они оба уже взрослые люди, которые примирились с характером и нравом друг друга, им не стоит ссориться, потому что обоим от этого, как оказалось, очень плохо… Только если Ясмин переживает страдания в реальной жизни, Зейн, видимо, проецирует все во снах.       Потому что девушка не бежит от реальности. В этом она его, конечно, превосходит.              — Ясмин, — позвал Зейн, когда девушка уже пошла на выход.       Ясмин тут же обернулась, словно ждала, когда он окликнет ее, чуть взметнула брови вверх, больше уже по привычке приулыбнувшись. И в тот же миг вдоль него будто прошлось раскаленное лезвие, вспоровшее кожу, легкие и затронувшее сердце, что ощутило неприятное жжение; задохнулся от всего, накинувшегося на него или, наоборот, в один момент сошедшего.       Ведь он уже был прощен.       Зейн, оказывается, очень сильно хотел быть прощенным. Но то, что он уже ни за что добился этого, причинило странную боль, утвердило мысль, как он этого не заслуживает. Ни ее прощения, ни ее хорошего отношения, ни ее…       Ни ее чувств к нему.                     — Будьте осторожны, — сдержанно проговорил мужчина.       Улыбка Ясмин лишь на миг погасла; она кивнула, одернув сумку на плече, и выпорхнула на улицу, оставив после себя лишь след в виде тонко звенящих над дверью колокольчиков. Легкая, как бабочка, в этом светлом платье похожая на пушинку, невесомую, неуловимую, почти что призрачную, однако все это время кружащуюся рядом с тобой, ласково касающуюся запястий и щек, улетающую прочь, когда ты пытаешься ее поймать. Не поймаешь, как бы ни старался, а сама в руки не сможет даться, хоть полна этими неправильными к тебе чувствами, всегда будет рядом, потому что в тебе нуждается, того не осознавая.       — Я вижу, вы для нее важны, Зейн, — негромко проговорила Лукреция, с кряхтением выпрямляясь и вновь уходя на кухню.       «Да, я важен для нее», — скрылась столь четкая мысль в тумане, заполнившем голову мужчины.        А ты, Зейн? А она тебе важна?       Насколько она тебе важна?                                   ⋆⭒˚｡⋆       Яркое солнце в зените слепило глаза, не со злостью, но с озорством, не выжигало, как того следовало ожидать; конечно, не жмуриться было нельзя, но предоставлялась возможность какое-то время смотреть на белый блин в голубом небе даже без очков. Ветер с океана, но такой слабый, почти незаметный; лишь изредка плавно поднимались локоны, чуть щекоча щеку, и спустя секунду вновь опускались на плечи, красиво рассыпались по спине, на что отчего-то хотелось смотреть бесконечно долго. Убаюканный лучами солнечного света ветер сонно, будто нехотя разносил ароматы, не только скользя вдоль волн, игриво чуть подгоняя их, но и ныряя за прилавки возле пляжа, подхватывал аромат сладкой ваты, рыбы, какого-то жареного мяса, нес и рассеивал это странную, но чудесную смесь из запахов над людьми.       На самом деле, очень хорошо. Все на пляже ощущали это чувство спокойствия, комфорта, уюта, потому не было особого шума: все лежали на шезлонгах, молча улыбаясь одаривающему их теплом солнцу, вдыхали полной грудью и тихо шептали что-то о том, как же хорошо. Удивительный сон опустился пеленой на пляж, тронул каждого своей невесомой паутинкой, вместе с ветром пустился по океану, успокаивая и его; наверняка половина из пришедших спала, даже не надвинув ничего на глаза, чтобы солнце не мешало их сну: как же, оно ведь и само жмурится, слабо улыбаясь, вот-вот провалится в дрему вместе со всеми.              Тихий вздох. Темные волосы вновь подлетели и опустились на полуоткрытую грудь, словно пытаясь принять положение, где удобнее всего было бы спать. Тяжелая голова невольно прислонилась к его плечу: это сон набивает ее ватой; и медленно закрылись глаза, всеми силами пытаясь бороться с дремой, а все же сдаваясь. И длинные волосы рассыпались по темной рубашке, признали, что на его груди им лучше всего, и с громким невольным вздохом голова медленно чуть скатилась, щека потерлась о воротник легкой рубашки, что почему-то вызвало улыбку.       А на грудь давили, давили, давили, и ведь не душно, а воздуха не хватало, не удавалось сделать вдох, словно сердце, бьющееся медленно, очень больно в страданиях придавливало легкие. Что-то неправильное, неестественное, непонятное заставляло задыхаться, тело — биться мелкой дрожью, давило на виски словно в желании расплющить голову, кидало в необъяснимые ужасные муки.              Зейн закрыл глаза. Это действие должно было помочь успокоиться, но разве он взволнован? Разве подражающая физической боль в груди обязательно признак того, что человек тревожится, что какие-то сильные чувства, как гнев или отчаяние, одолевают его сердце? Потому и не сняло боль это действие, ведь мужчина правда не волновался, не нервничал, несмотря на то что до сих пор чувствовал себя не особо хорошо.       Он громко выдохнул, нехотя вновь открывая глаза, откинул голову назад, подставляя отчего-то ледяные щеки под теплые лучи ласкового солнца. От этого движения шевельнулась, что-то при этом невнятно сказав, на миг лишь нахмурившись и тут же вновь улыбнувшись. Небольшая ладонь бессознательно коснулась груди и тут же безвольно упала на колени Зейна, что стало, кажется, последней каплей.       Мужчина, недовольно скривив губы, немного дернул плечом, из-за чего голова, качнувшись, резко покатилась вниз и тут же вздернулась наверх: проснулась. Тонкая рука неспешно прикоснулась ко лбу, небрежно завела упавшие на лицо волосы назад; громкий продолжительный выдох, в котором отразилось все недовольство столь резким пробуждением.              — Ясмин, — холодно произнес Зейн, стараясь отстраниться от нее на как можно большее расстояние.       Девушка, видимо, угадывая, что мужчина не хочет сейчас находиться в такой близости с ней, нехотя отодвинулась, забавно отпружинив в сторону из-за придавленного его ногой ее тонкого платья.       — Что снова? — с тяжелым вздохом спросила Ясмин, жмурясь, сонно потирая левый глаз. — Неймется все тебе…       Зейн выгнул брови, чуть не задохнувшись от возмущения, удивляясь неоговорённому переходу на «ты», проговорил членораздельно, стараясь звучать как можно более сурово:       — Вы не имеете пока права говорить со мной так.       Пока?       Ясмин равнодушно передернула плечами, как бы ожидая подобного от мужчины, отвернулась от него, устремив взгляд вдаль, на горизонт, продолжая чесать несчастный глаз. Зейн нахмурился, потому что, кажется, ожидал в ответ что-то более почтительное и при этом эмоциональное; это ощущение, что тебя почему-то хорошо знают, неприятно смущало мужчину, но он, удерживая взгляд на выражающем безмятежность лице девушки, продолжил:       — Давно пора было все расставить на свои места. Вам, предупреждаю сразу, может быть неприятно, но я не собираюсь врать или смягчать правду: вы должны уже снять свои розовые очки. Если вы обидитесь, я не буду извиняться, потому что это только ваша проблема, что вы не можете принять истину.       Ясмин промолчала, продолжая смотреть вдаль, будто даже не заинтересованная в продолжении этого разговора, но все же из-за остатков уважения к Зейну продолжающая его слушать. Мужчина хотел было что-то сказать по тому поводу, но сдержался, понимая, что это только собьет его настрой, со вздохом начал:       — Если вы думаете, что я такой бесчувственный и ничего не понимаю, то сильно ошибаетесь. Я прекрасно понимаю, почему возникла такая ситуация, потому и могу ее безболезненно для вас разрешить, хотите вы того или нет. Потому что, Ясмин, — судорожный вдох, — ваши чувства ко мне неправильны, понимаете? Вы имеете полное право их испытывать, но от этого они не становятся тем, что вам действительно нужно и что приведет вас к желанному «долго и счастливо», понимаете?       Ясмин не реагировала, со спокойствием вглядывалась в смазанную границу сонного моря и безмятежного неба, сливающихся в одно целое где-то там, очень далеко отсюда. Зейн, на собственное удивление, ничего не почувствовал по этому поводу, будто ему и не нужна была реакция на свои слова, продолжил:       — Это естественно, что вы влюбились в меня. Я нахожусь в вашем ближайшем окружении с некоторых пор, можно сказать, забочусь о вас, что вы напрасно принимаете за знаки внимания, потому что прежде всего, Ясмин, я должен обеспечивать вашу безопасность ради вашего отца. Я и не виню вас в том: у вас сложный период в жизни, вы находитесь в опасности, потому вполне естественно искать в ком-то тепло. К тому же, как бы грубо я ни звучал, простите, у вас не идеальные отношения с Кадиром, вашим отцом, а я немного близок к нему по возрасту, манерам, тоже забочусь о вас, как это делает ваш отец, общаюсь с вами почти так же. Я не утверждаю, лишь подозреваю, что вы видите во мне фигуру отца, которого вам, скорей всего, не хватает. Я это тоже не осуждаю, это естественно, более того, половина планеты страдает от подобного.       Молчание.       — Я готов вам даже помочь с этим. Вы бывали у психолога? Я настоятельно вам рекомендую посетить его и готов заплатить за полный курс, если понадобится. Поймите, в этом нет ничего постыдного, страшного, нормальные люди никогда не будут за это осуждать. Это не болезнь, вы здоровы, просто… просто бывают такие обстоятельства, что вдруг начинаешь искать фигуру родителя в других. Верьте или нет, у меня было то же самое… Но я не буду вдаваться в подробности.       Если бы не плавное вздымание груди, Зейн бы принял девушку за очень хорошо сделанную куклу: она, замерев, смотрит вперед каким-то бездумным взглядом, ни на миг не меняется в лице, хотя вещи мужчина говорит действительно неприятные, все так же спокойна, как до начала его, выходит, бессмысленной речи, моргает редко, но продолжительно, все еще как бы сонно. Зейн нахмурился, собирая мысли в кучу, желая спросить мнение девушки по поводу того, что он говорит, однако почему-то продолжил:       — И это, может быть, даже не влюбленность. Вы плохо меня знаете, Ясмин. Есть много того, о чем вам следовало бы и не следовало знать, есть некоторые грехи у меня, которые невозможно отмыть. Я не такой хороший, как вы думаете. Учтивость и внимательность — лишь одна сторона моей сущности, о которой вы и понятия не имеете. Я не тот человек, который нужен вам, я не смогу дать вам ту любовь и заботу, которой вы напрасно от меня ждете. И дело не только в том, что я, может быть, мразь конченая, вовсе нет; мы просто с вами не сможем сойтись. Вы понимаете это?       Остановить себя невозможно, словно пока Ясмин не подаст признаки жизни и того, что она вообще слушает Зейна, мужчина не сможет перестать говорить об этом, пытаясь рассмотреть созданную в его же голове проблему со всех сторон, разобрать на частицы, что он привык делать со всем, с чем сталкивался в жизни.       — Мы абсолютно разных характеров. У нас разный образ мышления, конечно, мой на вашем фоне проигрывает мрачностью, но выигрывает реализмом. Мы придерживаемся разных ценностей и устоев, хоть вышли из одной среды, потому что, самое главное, мы из разных с вами поколений. При большом желании я мог бы в отцы вам годиться. И я друг вашего отца, я больше отношусь к его поколению, чем к вашему. Очень мало точек пересечения для такой, как вы, и такого, как я, если они вообще существуют. Вы плохо меня знаете и невольно думаете, что наши интересы во многом совпадают, но как бы не так. Между нами нет ничего общего, вы разочаруетесь во мне, узнав получше, я гарантирую вам. Так стоит ли? Ясмин?       А Ясмин молчала, никак не реагируя на речи Зейна, неспешно приобретающие бόльшую эмоциональность, лишь голову чуть склонила набок, будто без интереса разглядывая нечто замысловатое. Мужчина громко выдохнул, словно крепясь, произнес:       — Будет лучше, если вы избавитесь от этих чувств. Они причиняют вам только боль, только боль. Вы страдаете, думая обо мне, думая, что когда-нибудь мы сможем быть вместе, состоять в отношениях, быть в некоторой близости, проводя время вместе, ходить на свидания, говорить буквально обо всем, справляться вместе со всеми проблемами, просто быть друг у друга. Такого просто не может быть, поймите, потому эти чувства лучше вырвать с корнем из вашего сердца. Если для этого понадобится не видеться — пожалуйста. Мне не хочется, чтобы вы чувствовали себя плохо, а эта влюбленность вас только губит…              Девушка, вдохнув полной грудью, вдруг улыбнулась, но так слабо, безэмоционально, будто машинально, лишь немного приподняв уголки бледных губ, качнув головой, наконец посмотрела в глаза Зейну, замолчавшему словно от ее движений, а не оттого, что закончил свою мысль, замершему, напряженному, продолжающемуся хмуриться и громко дышать. Ясмин спрятала улыбку, произнесла так спокойно, будто говорила о чем-то обыденном, понятном, неинтересном:       — Вы с кем договариваетесь?                     Округлились от удивления, от внезапно набросившегося ужаса глаза, и горячее дыхание вдруг опалило губы мужчины, прежде чем к ним аккуратно прикоснулись чужие, мягкие, чуть потрескавшиеся, слились с его в нежном, почти невесомом поцелуе. Девичьи тонкие руки осторожно, но отнюдь не робко обхватили широкую шею, потянули на себя его, обратившегося в каменное изваяние в то самое мгновение, когда его так неожиданно с чувством поцеловали; пышная грудь прижалась к его, впились в кожу мелкие пуговицы, касаясь почти самого сердца и несильными, а все же больными уколами заставляя его биться быстрее и чаще. С губ стек громкий выдох, только они отстранились на совсем небольшое расстояние, замерли в жалких миллиметрах от лица Зейна, жадно захватившего ртом свежий воздух, словно вынырнувшего со глубины, не дав насытиться, накрыли его губы вновь. Игнорируя всякие рамки приличия, ее тело, обтянутое тонкой тканью летнего платья, прижалось к его торсу, восходящим движением потерлось о него, чтобы грудь на несчастный миг коснулась колючего подбородка Зейна и снова опустилась.       А он не двигался. Нет, не двигался. Страх? Испуг? Отчаяние? Возмущение? Столько всего в эти секунды вмещало его сердце, в безумном ритме стучась о ребра, чувства мешались, сливались в одно, непонятное, неопределенных формы и цвета, но такое яркое, что, кажется, озарялся каждый темный уголок души Зейна, заставлял светиться его изнутри; и это чувство металось внутри несчастного сердца, потому что ужасно мало места было для него, невыразимо огромного, превосходящего размерами тело Зейна, десять таких мужчин, двадцать — ему не было конца, его чудовищная сила увеличивалась с каждым мгновением.       Мужчина нашел в себе силы, поднял руки, чтобы схватить за плечи Ясмин, резко отстранить ее от себя, видимо, уже не понимающую, что творит, помешавшуюся, отодвинуть, чтобы больше ее пухлые губы не касались его в нежном, почти детском поцелуе. Но только ладони уверенно выставились вперед, девушка сжала его запястья и медленно, игриво скользнув выше по разветвлению вен, переплела его пальцы со своими, ненастойчиво потянула на себя: только рук Зейна коснулись ее, ласковые, нежные, удивительно ледяные, тело абсолютно отказалось подчиняться ему, стало буквально ватным, как у тряпичной куклы, по ощущениям бесформенным, но очень тяжелым, будто в мешок кинули много-много крупных камней. Мужчина и в целом сейчас сильно напоминал безвольную марионетку, только тот, кто должен дергать за ниточки, управлять своей красивой игрушкой, почему-то вдруг покинул свое место, отпустил контроль за куклой, а все же не передал его ей самой.       Единственное, что мог сейчас Зейн, — отвечать на поцелуй.              Его глаза после долгой борьбы невольно закрылись, словно чьи-то нежные пальцы опустили веки, и его губы, обожженные девичьими, полными нежности и чувства к нему, чуть раскрылись; и пока нечто неизвестное в истерике било его по вискам, по груди, кулаком замахиваясь на то самое место, где предположительно бьется сердце мужчины, Зейн отвечал на поцелуй, грудью больше прижимаясь к ее телу, может быть, сильно желая обхватить за талию, но не смея из-за власти Ясмин над его руками, над пальцами, переплетенными с ее. Но и того было мужчине достаточно для…              Для чего? Для счастья?              Он действительно почувствовал себя счастливым?              Нет… Нет-нет-нет-нет…                     Лишь короткая вспышка наивного удовольствия и тихой радости — и губы вновь отстранились, нехотя, так тяжело, словно ложка поднялась со сладким, тягучим медом; руки осторожно отпустили, из-за чего те, наверное, от неожиданности такого просто упали возле коленей на горячий песок. Ясмин, ласково, но печально приулыбнувшись, неспешно поднялась с земли под удивленный взгляд Зейна, продолжающего дышать с некоторой тяжестью, приоткрывшего губы, словно ожидая, когда к ним вновь прикоснутся в нежном поцелуе, отряхнулась от осевшего на складках платья песка, тряхнула волосами, неестественно засверкавшими кончиками на солнечном свету. Зейн хотел было протянуть к ней руку, но почему-то не смог; марионетка без кукловода, он уже не мог нормально двигаться, лишь моргал и беспомощно открывал рот, пытаясь сказать что-то, но будучи не в силах добиться хоть какого-то звука из своего горла.       А Ясмин, похоже, и не замечала этого, продолжая несколько печально, томно смотреть вдаль, пока приглаживала чуть растрепанные ветром волосы, улыбаясь искренне, тихо, с некоторым умилением. Было нечто в выражении ее лица, благодаря чему сейчас она казалась человеком, повидавшим слишком многое, сейчас испытывающим нечеткое подобие счастья, однако омраченного какой-то скорбью. На жалкий миг на лбу и переносице показались возрастные морщинки, сверкнуло что-то знакомое во взгляде стеклянных глаз, нечто особенное мелькнуло в изгибе губ, в сухих ранках.       На миг показалось, что мужчина смотрит на свою фотографию.              Чуть смазанную при печати, передающую чересчур яркие цвета, что подчеркивало ее разность с реальностью, изображающая Зейна в явно лучшем свете, чем он есть на самом деле. Но это была его фотография. Ясмин была им. Или Зейн был ею.              Девушка неловко усмехнулась, бегло глянув на него, словно проверяя, тут ли он до сих пор или, может, куда-то ушел, как будто Зейн в таком состоянии способен на такое, плавно махнула рукой, кажется, в знак прощания. И мужчина, так уверенно буквально пару минут назад утверждающий о том, как неправильны чувства Ясмин, что ей нужно поскорее от них избавиться, ведь Зейн ничего к ней не испытывает, чувствуя, как что-то неприятно жжет в его груди, нечто темное, неопределенное, нечеткое закручивается в голове из миллиона невнятных мыслей, широко открыл рот, прикладывая все усилия к тому, чтобы выдавить из горла хоть какой-нибудь звук, чтобы наконец прозвучало громкое, такое красноречивое, прокатившееся вместе с неожиданно усилившимся ветром по всему сонному пляжу:       — Ясмин!       Она была в метре от него, а казалось, что с каждой секундой между ними росли километры, и низкий голос Зейна, еле слышно дрожащий, будто сорванный, уже не долетал до нее, с печалью касался складок платья и растворялся, не в силах дотронуться до самой Ясмин. Она громко вздохнула и, взявшись за верхнюю пуговицу своего платья, неспешно пошла вперед, осторожно переступая по горячему песку, чье тепло не способно согреть ее холодные конечности, направилась, видно, к воде, с улыбкой смотря в голубую даль. Мужчина вдруг дернулся, на секунду, лишь на секунду вернув контроль над своим телом, закашлялся, словно громко кричал уже довольно продолжительное время, что даже горло заболело; но заботило вовсе не это, почти что не ощущалось, ведь отчаяние, поднимающееся из самого сердца и булькающее уже в глотке, было куда сильнее всякой боли.       Чего Зейн боялся? Почему невыносимо было от мысли, что сейчас Ясмин покинет его, уйдет к воде и больше уже к нему не вернется, оставит его, беспомощного, валяться на горячем песке; пускай мужчина сможет потом встать, уйдет обратно к себе, но… но встретится ли он с Ясмин снова? Разве они не живут совсем рядом? Почему он боится, что больше никогда не сможет с ней встретиться? Это ненормально, мужчина должен… должен…              — Ясмин! Ясмин! Ясми-и-ин!       Он громко кричал, не в силах встать с места, но никто не обращал на него внимание, ни единая душа, в том числе и неспешно уходящая к воде девушка, расстегивающая элегантным движением тонких пальцев платье, медленно снимающая его, тянущая рукава по нездорово бледным предплечьям. Зейн снова дернулся, и вдруг его рука взметнулась, вытянулась в ее сторону, словно сжимая воздух в ладони, и он закричал в немой мольбе о чем-то.       Но она уходит. Почему она это делает? Зейн сделал что-то не так? Она уходит из-за его слов? Он отверг ее, сказал, что ее чувства ненастоящие, хоть и не грубил, но, видимо, ее уход вполне обоснован… Почему же сейчас он проклинает себя за эти слова, почему сейчас не хочет, чтобы Ясмин уходила от него?       Она уходит.       Если бы он мог сейчас встать, побежать за ней, догнать, схватить за руку и притянуть к себе, не позволить ей покинуть его, может, сказать, что эти слова не имели смысла, что, похоже, он, наоборот, рад ее чувствам… не позволить ей покинуть его… не позволить ей покинуть его…       — Ясмин! Ясмин!       Пожалуйста, не уходи, Ясмин, пожалуйста, пожалуйста, Ясмин.              Но она ушла.              Почему ты ушла?..                                   Стены погруженного во тьму номера сотряс полный отчаяния крик одного-единственного имени, и жилистая рука, которую, кажется, держали ледяные девичьи пальцы, вытянулась вперед, словно этот пляж не был миражом.       Опять по новой.