Шахерезада

      — Добрый вечер?..       Зейн, вздрогнув, судорожно тихо выдохнув, неспешно поднял голову, оторвав взгляд от светлого экрана своего слайдера, закрыл глаза из-за вполне понятного желания не видеть, чуть кивнул с видимым безразличием как бы в немом вопросе, что от него хотят в данный непростой для него момент. Спросивший громко вздохнул, неловко шмыгнув носом, судя по шелесту одежды и короткому скрипу железных ножек стула о кафель, сел напротив мужчины. Он постарался придать своему лицу самое спокойное выражение, хотя внутри от сильнейшего волнения, охватившего Зейна в тот самый момент, когда прозвучал этот приятный тихий голос, сжал кулаки под столом, всеми силами пытаясь собрать себя в кучу, хотя казалось, что с каждым днем он все больше и больше распадается на мелкие кусочки, из которых собрать целого человека уже навряд ли получится. Отвратительное чувство нецелостности себя, распадения личности из-за обостряющихся противоречий в характере, в чувствах, в принципах…       — Вы… вы в порядке?       Вновь выдохнув, мужчина наконец открыл глаза, нехотя скользнул взглядом с пустой чашки, каймой которую внутри охватил след от кофе (уже одиннадцатой порции за этот вечер), на сидящую напротив него как на иголках, встревоженную, как-то странно бледную, слегка сонную Ясмин. Легкое платье, явно уже не для выхода куда-то, но еще и не для сна, темное, в котором ее полное тело казалось чересчур худым, которое подчеркивало скулы и синие тени под глазами, придавало ей некоторую болезненность. Ее такой вид вдруг неприятно кольнул сердце Зейна, успевшее заснуть в неправильном, усиленно навязанном спокойствии, вновь громко и быстро забившееся от новой волны боли.       Девушка, только мрачный, томный взгляд его глаз коснулся ее лица, зачем-то вмиг выпрямилась, подобралась, однако сама будто смущенно отвернулась, начав смотреть в одну точку, на темную засохшую каплю кофе на краю стола. Зейн тут же отреагировал на это, на самом деле, красноречивое действие и сам отвел взгляд в сторону, похоже, также смутившись и мысленно себя отругав за такие вольности в выражении своих эмоций. Но на Ясмин, особенно такую, было правда тяжело смотреть, невыносимо.       — А что со мной может быть не так? — помолчав секунд пять, как можно более бесстрастно спросил Зейн, не поднимая глаз.       — Я не хочу вас обидеть, — осторожно, но уверенно начала Ясмин, — но выглядите вы… не особо…       Мужчина стиснул зубы, проглатывая ком так неожиданно возникшей непонятной эмоции, которую его мозг не мог идентифицировать, напрягся, чтобы не выдать ее, не показать, до конца не понимая, правильно ли ее присутствие или нет.       — Извините? — сдавленно проговорил Зейн, заметив, что все-таки проскочила в голосе некоторая боль. Интересно, уловила ли это Ясмин?       Конечно. Она же такая внимательная и чуткая, особенно к нему, ничего не ускользнет от нее, ничего от нее не скрыть.       — То есть, вы осунулись, но внешний вид это… — девушка махнула рукой, кажется, саму себя настраивая на другую «волну» того, о чем говорит. — Вы много молчите последнее время, кофе много пьете… больше обычного, — исправилась она. — От доны знаю, что вы заходите сюда еще чаще, но только в мое отсу… это неважно, впрочем, — смущенно кашлянула Ясмин. — Не язвите и не смейтесь… Но, может быть, вас что-то волнует? Помощь… нужна?..              Мило. Хрупкая, беззащитная девушка, которая самой себе не в силах помочь, хочет спасти Зейна, почти осознанно запутавшегося в себе, жалкого, несчастного, отвергающего всякую помощь, потому что привык надеяться лишь на самого себя с ранних лет. Интересно, чем Ясмин сможет ему помочь? К психологу сводит? Было бы славно, раз сам мужчина не в состоянии это сделать. По-другому Зейну и не помочь никак.       Сдержался от того, чтобы провести ладонями по лицу — приобретенный в последнее время жест, ставший вредной привычкой. Оставаясь наедине сам с собой в своем пустом холодном номере, он, оперевшись локтями о колени, зарывался лицом в ладони, не плакал, конечно нет, но мог просидеть так очень долго, не шевелясь, лишь громко дыша, слушая свое сбивчивое сердцебиение. На публике не стоило делать подобное: привлекает отвратительно много внимания; людям все равно на твое состояние, но не все равно на тебя, полезут со своими советами, напускной заботой, будут трепаться о твоем состоянии еще другим людям, чтобы, черт возьми, уже весь город знал, как тебе, такому знаменитому, плохо.       …Вместо этого Зейн ухмыльнулся:       — Как вы собираетесь мне помогать?       Значит, помощь все же нужна? Нужно было ответить, что с ним все в порядке, что не стоит даже начинать беспокоиться, а вместо этого решил поинтересоваться, как ему собираются помочь. Ясмин не может не заметить этого, может, и не покажет, не скажет, но, конечно, поймет, что с Зейном правда не все в порядке.       Девушка помолчала с минуту, продолжая смотреть в одну точку невидящим взглядом, перебирая завязки на платье, протянула:       — Смотря какая помощь понадобится.       — Хороший ответ, — заметил Зейн, пытаясь взглядом не цеплять даже руки Ясмин, громко позвал официанта, чтобы тот унес его чашку. — К нашему с вами счастью, мне помощь не нужна. Со мной все в порядке.       Мужчина вновь посмотрел в телефон, всем своим видом пытаясь показать, что разговор окончен, сделал вид, что читает сообщение, которое Мустафа прислал ему утром, хотя буквально за несколько строчек довольно тяжело надолго схватиться взглядом. Более того, это сообщение мучило не хуже самой Ясмин:              Наши культурные бразильские друзья не могут пропустить предстоящий спектакль в Городском Театре. Каролина ратует, чтобы вы пошли с нами. И я не спрашиваю вас, а ставлю перед фактом, что билеты уже куплены и, если не придете, то окажитесь большой свиньей.<3               «Какой, к черту, театр?» — думал Зейн до появления Ясмин на горизонте, даже не обращая внимания на эту «свинью». Сейчас-то, конечно, он не может думать ни о чем другом, как…       Девушка молчала, кажется, обдумывая, что сказать дальше, и не собираясь заканчивать разговор, явно неприятный для них обоих, лишь откинулась на спинку стула, немного расслабляясь оттого, что находится не под прицелом взгляда Зейна, томно вздохнула. Наверное, ее голову посещали мысли, но не могли подтвердиться, как сильно мужчина хотел и того, чтобы Ясмин сейчас же встала и ушла, и того, чтобы продолжала быть с ним, говорить. А это ведь было именно так.       — Вы, наверное, за дуру меня считаете, да? — вдруг произнесла Ясмин.       Ее взгляд, так неожиданно обратившийся на Зейна, почти физически ощутимый, придавил мужчину к земле, привел в неестественное для него смущение. Зейн не смотрел на нее, но это была одна из тех ситуаций, когда чужой взгляд начинаешь буквально чувствовать.       — «За дуру»? Какие ужасные выражения, Ясмин, — нахмурился мужчина, старательно делая вид, что только это и зацепило его.       — Могла бы сказать грубее, вы знаете.       Зейн не слышал, чтобы Ясмин материлась, но в таких условиях вполне возможно, что обучилась некоторым английским и португальским ругательствам, к которым мужчина относился довольно негативно, хоть и сам мог как-то ругнуться…       — Я не отстану от вас, — уверенно проговорила девушка, испепеляя Зейна взглядом.       О, он очень хорошо это понял. Стоило ли говорить, когда ты появляешься в каждом его сне, мучишь, изводишь, на его мольбы оставить его в покое отвечаешь смехом, приходишь, когда он пытается избавиться от этого, уходишь, когда он нуждается в тебе? Конечно, ты от него уже не отстанешь, даже если вы оба того очень сильно захотите. Должно произойти какое-то чудо, чтобы это наваждение окончилось…       — Что вы хотите от меня услышать? — мужчина презрительно скривил губы. — Что мне плохо? А я и не знал, что я настолько вам неприятен.       Конечно, ты по-другому и не умеешь разговаривать, только грубости способен кидать. Умница.       Ясмин вновь замолчала: своим поведением Зейн вводил ее в ступор. Наверное, она надеялась поговорить с мужчиной, как взрослые люди, обсудить проблемы, обдумать их решение, поделиться тем, что, возможно, тревожит и ее, но Зейн оказался не готов к подобному. И ведь девушка не может предположить, что ему уже сложно различать ее и ту, что снится ему каждую ночь, и теперь Ясмин и образ его совести, противоречий его чувств, истины для него неотличимы, одно целое, потому говорить с ней, не смеющейся над ним, не улыбающейся так скорбно, как испускающий последний вздох на смертном одре, не злой, очень-очень доброй, заботящейся о нем…              Заботящейся? Она о нем заботится?       Снова подавил в себе желание провести руками по лицу, лишь закрыл глаза, пытаясь приглушить в сердце вдруг нечто всколыхнувшееся, жгучее, почти что даже приятное, если бы оно не было вызвано Ясмин, той, к кому Зейн не хочет испытывать абсолютно ничего: ни ненависти, ни симпатии, ничего. Человек и человек. Почему так нельзя? Почему он должен чувствовать что-то к ней, мучиться от неопределенности этих чувств, страдать в страшных предположениях, что это может быть?       «Отпусти меня, пожалуйста, отпусти меня», — мерцало в его мыслях, пока ее взгляд придавливал к земле тем, что Ясмин видит его насквозь. Разве она не может предположить, что приходит к нему по ночам? Может. И будет права. Более того, эта мысль ей понравится, потому она пустит корни в ее очаровательной головке, засядет, чтобы, наверное, мучить и девушку.              Ясмин это никак не задело, чем она была еще больше похожа на свой образ в его порочных снах, произнесла спокойно, несколько лениво:       — Вы знаете, что это не так. Вы правда выглядите скверно, словно не спите ночами. И… — тяжелый вздох: смущение не перебороть. — И мне бы не хотелось, чтобы вы… страдали… может быть…       С плеч спал груз: вновь отвела взгляд. Однако гораздо тяжелее стало на сердце, где бушевал этот ужас из самых разных чувств, которые только способен испытывать человек, оно забилось громче, чаще, что даже мелькнула мысль: «Хоть бы Ясмин не услышала». Это добровольное признание, что девушке он просто небезразличен, в чем, на удивление, Зейн мог усомниться, окончательно выбило его из колеи; послышался хруст: это пошла новая трещина по его организму, и посыпалось еще несколько мелких кусочков, составляющих его личность, упало в ее ладони, которые Ясмин заботливо протянула, чтобы не дать им кануть.       Ты восстановишь?              — Можете быть спокойны, — отстраненно проговорил Зейн. — Я не страдаю и не собираюсь в ближайшее время.       Ясмин, тяжело вздохнув, вдруг поднялась из-за стола, чуть не опрокинув от резкости действия стул, сказав с какой-то странной интонацией:       — Как хотите.       Она уйдет? Она все же покинет его?                     Не сразу осознал, что сам сделал, потому что вместо мыслей в голове — плотная вата, лишь имитирующая мыслительный процесс. Что-то вырвалось из груди, из самого сердца, не затронув разум, который, может быть, решил бы, что это неправильно, и не позволил бы Зейну делать подобное. Но чувства, смятенные этой непрозрачной пеленой в голове, проскочили мимо, выбились в руку, порывисто вытянувшуюся вперед и схватившую тонкое девичье запястье.       Мужчина пораженно уставился на свои же пальцы, вцепившиеся в руку Ясмин, уже собравшейся правда уйти, с трудом подавил в себе это, чтобы девушка не поняла, насколько спонтанно это действие, перевел взгляд на ее лицо.       Дышала тяжело и громко, растерянно смотря то на руку мужчины, то ему в глаза, не двигалась, словно боясь, что сделает что-то неправильное. В ее глазах столько испуга, недоумения, столько тихого, боязливого восторга, что Зейн остановил ее, хотя бы на несколько мгновений отрекся от своих принципов и прикоснулся к ней, потому что сам так захотел.       Всего лишь взял за руку. Не знающий, откуда они, что происходит между ними, посмеялся над сериальностью того, как они стоят, не моргая смотрят друг другу в глаза, пораженные действием мужчины. И ведь ладно Ясмин, хотя за прошедшие пару месяцев она повзрослела будто на несколько лет, ладно, молодая мечтательница, смущающаяся от любых знаков внимания. Но Зейн, взрослый мужчина, перепробовавший чуть ли не все виды отношений, встречавшийся не с одной женщиной, так реагирует, будто до этого ни к какой девушке не притрагивался. Это было неправильно, а все же так понятно.              Медленно проведя большим пальцем по выступающему разветвлению вен, Зейн, одернув себя, наконец протрезвев, резко убрал руку, словно обжегся, закрыл глаза, буквально слыша свое безумно быстрое сердцебиение, произнес спокойно:       — Извините, Ясмин, если я обидел вас.       Девушка помолчала секунд десять, не уходя, но и не присаживаясь вновь, проговорила, только Зейн, в очередной раз за последние десять минут проглотив выплескивающиеся из него странные чувства, вновь открыл глаза, тяжело посмотрел ей в глаза:       — Я не обижаюсь на вас. Поверьте, из того, что вы делаете, вранье о вашем состоянии — самое невинное. Но я ни за что не обижаюсь на вас, — добавила она, наверное, подумав, что ее слова звучат двузначно.       — Сядьте, пожалуйста, — выдавил мужчина.       Ясмин, немного постояв, послушно опустилась на стул напротив Зейна, убрав волосы за уши, проницательно посмотрела ему в глаза, словно пытаясь догадаться, о чем еще хочет сказать этот мужчина, ведущий себя ужасно странно. И Зейн, неслышно выдохнув, произнес:       — Просто многое наслоилось. Подготовления к показу отнимали очень много сил, к тому же, я поддерживаю связь с Сефером, и быть одновременно везде… несколько трудная задача, вы должны это понимать. И если я действительно выгляжу плохо, то только поэтому. И это не повод для беспокойства. Я умею справляться с подобным самостоятельно.       — Ладно… ладно, хорошо, — неловко протянула Ясмин метая взгляд со своих коленей на мужчину. — Вы говорите, что вдруг не так, ладно?       Зейн удивленно вздернул брови, умело пряча под изумлением волнение от таких простых, но очень важных слов. Милая душа, готова помочь ему, не знающему, что ему самому надо, запутавшемуся в себе, в своих чувствах и эмоциях, желающему одновременно так много и абсолютно ничего.       Он вымученно улыбнулся:       — Непременно. Выпьем кофе?       Ясмин тихо усмехнулась на такой резкий переход к обыденности, кивнула, сказав:       — Если только ненадолго. Немного устала сегодня, а завтра день предстоит еще сложнее, — печальный вздох. — Мне нужно к организаторам. Кажется, платье какое-то потерялось с показа.       Зейн промолчал. Очень тяжело сохранять видимое спокойствие, когда говоришь с той, что приходит к тебе каждую чертову ночь, которая в сегодняшнем сне тебя поцеловала, а потом ушла, не слыша твоей мольбы, чтобы она осталась. Это не девушка, это твое сознание выдумало это, выдумало ощущение ее губ, чтобы подарить и быстро забрать у тебя, кажется, счастье от простого поцелуя. Да, ты был счастлив, когда она прикоснулась к твоим губам, но почему? Неужели на старости лет стал таким сентиментальным, захотел простого человеческого тепла, в котором никогда не нуждался?       Губит сам себя, продолжая сидеть с Ясмин, молча попивая очень крепкий кофе, наблюдая за тем, как девушка, заправляя прядь за ухо, чуть дует на дымящийся чай, при этом вытягивая губы трубочкой, с наслаждением вдыхает поднимающийся аромат и наконец немного отпивает, чему-то слабо улыбаясь. Такая красивая, милая, просто замечательная, похожа на котенка, дерзкого, грозного, но на самом деле мягкого, забавного, вызывающего одно умиление. Она прекрасна и в реальности, и в его снах, когда задорно смеется над его попытками убежать от самого себя, когда касается его рук и лица, танцует, прижимаясь ягодицами к его бедрам, когда обнимает букет ярко-желтых роз, когда целует его, нежно, осторожно, словно пробуя мужчину на вкус, когда навсегда уходит от него, теряющего власть над собой. Ею хочется бесконечно долго любоваться, говорить какие-нибудь нежности, улыбаться ей, держать ее худую руку в своих ладонях, просто быть с ней, хоть и нельзя…       Что же, Зейн, с тобой происходит?                            ⋆⭒˚｡⋆       Дождевые черные тучи, казалось, легли пышными шапками на верхушки устремляющихся ввысь деревьев, настолько грозовой фронт был непозволительно близко к земле, настолько плотный, что граница между болезненно-белым небом и тучами прошлась такая четкая, неправдоподобно четкая, словно раскрашивал ребенок, не знающий, как сделать плавный переход от темного к светлому. Ветра не было абсолютно никакого, потому этот небесный мрак застыл на одном месте и будто падал на землю, не в силах не быть в непрерывном действии.       Парк буквально окрасился в серые оттенки. Листва на деревьях, лавочки, флаги на столбах, кипа газет в мусорке, цветы на клумбе — ничто не имело цвета: неудивительно, тучи такие большие, плотные, что будто ночь опустилась на местность, оттого все померкло, стало бесцветным, как в старом кино. А все же было что-то в этом неестественное, ненастоящее, похожее на выдуманное сознанием, на чью-то странную шутку.       И гробовая тишина. Ходят люди, бегают по траве собаки, на велосипедах катаются дети от мала до велика, обсуждают что-то старушки на лавочках, играют на старых пнях несчастные на аккордеонах и гитарах, за территорией парка ездят машины, работает ближайший ресторан, из которого должна доноситься веселая мелодия… Но все молчит. Молчат животные, с каким-то чересчур осознанным взглядом озирающиеся по сторонам, молчат люди, куда-то так сильно спешащие, молчат музыкальные инструменты, когда дрожат струны и западают клавиши, молчат обычно громкие автомобили, мчащиеся по дороге на слишком большой скорости, молчит заведение, словно закрыто, хотя слабый холодный свет льется из его панорамных окон. Мир притаился, как обычно в тихом страхе ожидают какого-то ужаса, как будто смотрят триллер, где вдруг смолкает музыка и герой медленно идет в темный подвал, откуда услышал шорох; «затишье перед бурей» — выражение, которое лучше всего описывает происходящее.       Только вот какая буря?              Зейн, задрав голову, посмотрел в темное небо, печально скривил губы. Дождя, отчего-то был уверен, точно не будет, насколько страшными ни были эти тучи, а вот гроза наверняка затянется, ведь уже вдали слышатся пока еще робкие раскаты грома, еще не пробиваются сквозь эту черную вату белые острые вспышки. Однако отсутствие дождя не делает погоду хорошей, и мужчина почему-то был разочарован, что сегодня стоит ждать одно ненастье. У него не было никаких планов, да и в парке он оказался больше случайно, чем с целью, например, погулять по нему или сходить куда-нибудь; просто вышел из… офиса вроде бы… или из бутика… вышел и приехал в этот в такое время пустынный парк. Наверное, какой-то праздник, раз в полдень в будний день здесь так много народу. Странно, что Зейн об этом не знает.       Мужчина решил спросить первого прохожего, одного из тех, кто почти что бежит по парку, куда-то сильно торопясь. Тех, кстати, кто ходит спокойно, медленно, гуляя, было гораздо меньше, чем мчащихся; Зейн решил, что на входе парка что-то устраивают, всем не терпится увидеть это, потому бегут. Он окликнул одного, но тот пронесся мимо и даже не обернулся; тогда мужчина, нахмурившись, резко вытянул руку перед другим, чтобы поймать его за плечо, но тот увернулся и тоже убежал. Чувствуя раздражение, Зейн встал перед третьим, уперся ладонями в грудь, чтобы остановить; только это и помогло.       …Но почти тут же мужчина отдернул руки, отшатнулся назад, пораженно округлив глаза и громко выдохнув, из-за чего и этот человек, открыв рот, наверное, желая что-то произнести, но все еще не в силах разорвать опустившуюся на парк тишину, махнул на Зейна рукой и убежал прочь. А мужчина стоял, удивленно глядя ему вслед.                     Потому что у прохожего не было лица.              Лишь губы выделялись на болезненно-бледном блине, та часть лица, где должны быть нос, глаза, брови — смазанное темное пятно, словно кто-то при рисовании начал мокрой кисточкой водить по холсту, закручивая кашу из смазанных черт лица. При этом угадывалось его выражение, и дело было не только в презрительном изгибе неестественно тонких губ; как будто от человека исходил этот негатив, как аромат на волосах, как запах изо рта, что-то почти осязаемое, необъяснимое.       Зейн обернулся, посмотрел на других прохожих, чуть ли не строем быстро идущих в одну сторону, различающихся тоном кожи, одеждой, прическами, ростом, телом, полом, возрастом, но абсолютно одинаковых, вгляделся в их подобия лиц, смазанные пятна, ниже которых лишь кривились губы. Они проходили мимо него, толкали плечом, брезгливо огибали, не обращали никакого внимания на удивление на его существующем лице, ничего не говорили ему, по ощущениям, даже не глядя на него; глаз не было, да, а все чувствовалось, что они все видят.       «Куда же они так спешат?» — нахмурился мужчина, заглядывая в лицо каждого прохожего, словно желая привлечь внимание, чтобы хоть кто-нибудь остановился и сказал, что да как.       Схватил за плечо какого-то подростка, темноволосого, долговязого, тут же развернувшегося и чуть не ударившего его кулаком по руке, если бы Зейн вовремя не выкрутился.       — Что происходит? — сурово спросил он, всматриваясь в пятно, словно пытаясь разглядеть там глаза.       — Что происходит? — раздраженно бросил пацан, нервно дергая плечом в попытке сбросить руку мужчины, держащегося за мальчугана очень крепко.       — Куда все идут? Праздник какой-то?       — Праздник? — ухмыльнулся тот, засунув руки в карманы брюк. — Странное у вас, однако, понятие о праздниках.       — Отвечай, — процедил Зейн, сильнее сжимая худое плечо мальчишки.       Но тот на это никак не среагировал, произнес с досадой:       — Мы ищем ее.       — Кого? — удивился мужчина, смотря в сторону, куда нестройной толпой шли безликие люди, на арку из деревьев, уводящую в узкую темную аллею.       — Отпустите, — дернулся подросток вновь, резким движением пригладил волосы. — У меня нет времени на разговоры с вами. Никто не собирается меня ждать.       — Кого вы ищите? — настойчиво повторил Зейн, удерживая мальчика на месте, уже скрипя зубами от негодования.       Мальчик оскалился. В изгибе губ отразилась какая-то новая эмоция, которой не было ни у одного из сотни других, прошедших мимо Зейна, что-то настоящее, идущее из глубины существующего сердца.              На миг сверкнули на его лице глаза.                     Мужчина, невольно выпустив плечо подростка, отшатнулся, чувствуя, как начало бешено биться в груди несчастное сердце от такого резкого прилива боли. Округа поплыла перед глазами, скамейки наслоились друг на друга, смешалась мелкая плитка тропинки, закрутились в спирали стройные сухие стволы деревьев, небо спустилось к земле еще больше, коснулась черной ватной рукой арки, где исчезали линии людей, надавила, желая совсем лечь на парк, прижать их всех к растекающейся плитке, чтобы хотя бы на мгновение остановились. Пространство текло, как бежит быстрая река, словно где-то была дыра, дно мира, где исчезали дороги, здания, деревья, где терялись безликие тени; словно все вокруг — вода в большой ванне, и вдруг кто-то открыл слив, позволив этому безобразью просто утечь в никуда.       Единственный прохожий, которого можно было услышать. Который не молчал, в котором существовал живой негатив. Единственный прохожий, у которого можно было разглядеть в темной каше на лице глаза, наверное, при нормальном свете имеющие темно-янтарный оттенок. Простой мальчик, одетый прилично, разговаривающий грубо, явно с чем-то за душой и в голове, но замкнутый и высокомерный.       Зейн.              Маленький четырнадцатилетний Зейн.                     — Ты… — мужчина попытался как-то назвать то, что видит, но не мог, беспомощно разводил руками и хлопал глазами, словно это поможет миражу раствориться.       Мираж? Не верилось, что так просто среди прохожих обнаружился он в подростковом возрасте. Сколько раз за всю свою жизнь он прошел мимо себя ребенка, мимо юноши, мимо молодого человека со светлыми надеждами и большими планами? Или этот маленький человек, эта маленькая сущность всегда была рядом?..       — Кого мы ищем? — повторил подросток с презрением, передернув плечами, словно от руки Зейна на одном из них могла остаться грязь, дернул ворот расстегнутой до груди рубашки. — Мы ищем Ясмин.       И, круто развернувшись на каблуках, продолжил путь вместе с остальными людьми.              Ясмин?       С Ясмин что-то случилось?              Зейн хотел окликнуть себя маленького, но потерял из виду, хотя прошло лишь жалкое мгновение; призрак из прошлого просто растворился, будто его и не существовало, будто это и было его единственное назначение — сказать мужчине о том, что происходит. Исполнив это, мальчик исчез. Однако заботило Зейна сейчас вовсе не это.       Мужчина, бегло глянув вверх, на грозно опускающиеся на землю тучи, нахмурился и резко рванул вперед, вместе с остальными; обгоняя, огибая каждого, нетерпеливо отстраняя за плечи и машинально извиняясь, спотыкаясь о криво положенную плитку, задыхаясь вовсе не от скорости бега, но от закипающего внутри, в груди, Зейн бежал на выход, к арке, уводящей безликие тени будто бы в иное пространство, где нет места обычным настоящим людям, но где они почему-то собираются искать, похоже, пропавшую Ясмин. Ни мысли, что он мог обмануть, бросить что-то небрежное, только бы Зейн отстал, съязвить, нет, эта беспочвенная абсолютная уверенность, что он сказал правду, могла бы даже напугать, если бы мужчина не был так взволнован, если бы он думал о чем-то другом, кроме Ясмин.       Наконец Зейн добежал до арки, остановился было, чтобы перевести дыхание, но при этом его сбивали с выхода, толкали в грудь, чтобы он посторонился, шли потоком в темную неизвестность за пропавшей Ясмин, сильно почему-то раздражаясь от одного присутствия мужчины: губы презрительно кривились, когда смазанные лица обращались в его сторону. И все, как один, молчали, шли тихо, словно и не касаясь земли, входили в арку, держась друг от друга почти что на одинаковом расстоянии, пропадали там, будто в небытии… Мужчина вбежал в аллею; в столь узком пространстве было сложно лавировать между прохожими, но адреналин кипел в его крови, уже не обращал внимания на этих людей, толкал, отстранял, пихал, почти что уронил несколько из них, даже после такого не добившись ни единого звука из их горла. «Они не найдут ее, они ее не спасут», — мерцала в голове невероятно четкая мысль, пока Зейн перебегал мучительно длинную аллею; может быть, маленький он уже около нее? Куда-то же этот мелкий паренек пропал…       …И аллея наконец кончилась, и мужчина выбежал на широкое пустынное шоссе, где отчего-то не было ни единой машины, словно дорогу перекрыли по какому-то важному случаю. Зейн удивленно огляделся, неожиданно понимая, что больше должно смущать полное отсутствие людей, чем транспорта: аллея выходит на самую дорогу, те тени идут беспрерывным потоком, значит, тут должна быть приличная толпа. Но ни души. Обернулся лицом к арке, из которой был выход из аллеи, желая понять, в чем дело, почему нет людей, но обнаружил лишь то, что ни на выходе, ни на несколько метров вперед в алее также никого не было…       «Они, наверное, выходили в другое место, — подумал мужчина, нервно приглаживая волосы. — Я бежал прямо, там, видимо, есть поворот скрытый… Но там нет Ясмин» Эта мысль не вызвала удивления, хотя Зейн и понятия не имел, где может быть девушка, однако то, что он выбежал сюда, на пустое шоссе, а не вышел куда-то в другую сторону, казалось очень правильным. Думая только о том, чтобы Ясмин была в порядке, Зейн, недолго думая, рванул вправо, к сгустившемуся у толстых столбов тумана.       Что же могло с ней случиться? Она потерялась? Почему ее все ищут? Может, они недоброжелатели, люди Салеха, ищут ее, чтобы уже больше ее точно никто не нашел?.. Тогда она, должно быть, где-то прячется, но где? Моя несчастная, где-то сидит сейчас, сжавшись, плачет от страха, от ужаса, не знает, что ей делать, куда бежать, где скрыться от них всех, от этой толпы теней, раздраженных, злых подобий людей, которым что-то от нее надо… Или они не хотят ей зла? Направляемы тем подростком, озабоченным состоянием Ясмин больше их всех вместе взятых, безвольны, сбиты с толку. Но ведь Ясмин там нет. Неужели мальчик повел их не туда? Или они сами заблудились?       Ясмин, моя маленькая Ясмин…              Зейн выбежал из тумана прямо на пустынную улицу, главную улицу, перед дорогой на которой стояло скромное заведение доны Лукреции. Мужчину, кажется, не ожидавшему увидеть подобное, смутил тот факт, что его шестое чувство вело его прямо сюда. Но Зейну сейчас гораздо важнее была сама Ясмин, чем где она и почему там оказалась. Может быть, Лукреция спрятала ее там от этих людей или от Салеха…       Мужчина ворвался в заведение, резко распахнув двери.       Но обнаружил вовсе не зал кафе.              А гостиную в доме Аль-Азиза.       Освещенную всегда теплым приглушенным светом, уютную, такую, как оказалось, милую сердцу: беспричинную любовь к ней не способна побороть даже спальня в собственном доме, которой Зейн сам очень долго занимался, обставлял дорогими, но создающими необыкновенный комфорт вещами. Маленький журнальный столик, диван, на который легли, видимо, взлетевшие во время ветра, когда тот еще был, шторы, лампа, проливающая не столь яркий свет на вещи. Такая гостиная, какой была и до улета в Бразилию, какой была и до рождения Ясмин, и в ее десятилетие, какой будет еще долгие годы. Что-то постоянное, неизменное, уютное; наверное, это и привлекало всегда мужчину в этой комнате.       В комнате, где сейчас находились двое.       Зейн нерешительно подошел ближе, стараясь не шуметь, шаркая по ковру на полу: отчего-то тут звуки не просто существовали — были очень громкими, малейший шелест одежды, шорох отзывался громогласным эхом. Сердце его замерло, испуганно притаилось, пока мужчина медленно приближался к двум фигурам, скрытым в тени, замершим у открытого окна. У столика Зейн вдруг остановился, сам не понимая, почему не может пройти дальше, но не став противиться — наверное, так и должно быть.              В комнату влетел ветер, полный чрезмерной свежестью, подхватил рассыпавшиеся по спине волосы и высоко поднял их, заигрался, не позволяя локонам опуститься; вздулись рукава белого платья, подлетела юбка, обнажая лишь тонкие щиколотки и босые ступни, от вида которых по коже пробегал мороз. И тонкая рука взметнулась вверх, сбросила с узких плеч платок, которым, видимо, была покрыта голова, светло-зеленый платок, упавший к самым ногам Зейна; распахнулись пухлые губы, и блеснули в полумраке чем-то жгучим ясные глаза, влажный блик коснулся их, словно наполнились слезами. Дрожащие пальчики коснулись чужого широкого подбородка, скользнули выше, к щеке, к виску, к растрепанным волосам, ласковым жестом пригладили, отчего фигура дернулась, как от испуга, и жилистая рука схватилась за худое запястье, мягко отвела в сторону. Во мраке высокой, сгорбленной фигуры блеснули на мгновение глаза чем-то теплым, горячим, чем-то настоящим, рыжим пламенем, которое на сей раз не убьет. От этого огня не будет кашля, не польется бесконечным потоком кровь, потому что он живой, он не несет с собой смерть, как было до этого. Живой огонь.       — Пожалуйста, — раздалось вдруг тихое, ласковое, еле слышно дрожащее, полное сильных, но сдерживаемых чувств, — пожалуйста… не плачьте…       И снова поднялась девичья рука, прикоснулась к щеке и нежным движением скользнула вниз, к скуле, к колючему подбородку, притронулась ко второй щеке. Сгорбленная фигура попыталась отстраниться, но не позволили, схватили за руку, с чувством сжали, подняли, словно чтобы на свету можно было разглядеть, как сильно дрожит сплетение их пальцев.       — Пожалуйста… — раздалось вновь.       Тонкие руки прижали широкую ладонь к медленно вздымающейся груди, чуть надавили, желая, чтобы грубые пальцы ощутили, как быстро бьется девичье сердце, желая, чтобы это успокоило, приободрило, остановило слезы, действительно льющиеся из темно-янтарных глаз.       — Вы слышите? — Дрожь в нежном голосе. — Как оно бьется, вы слышите это? А слышите это?..       Ладонь чуть отстранили и мягко приложили к широкой груди высокой фигуры. Вторая ее рука вдруг поднялась и накрыла маленькие дрожащие пальцы, почти бессознательно чуть сжала; и приоткрылись губы, словно сейчас что-то она, безмолвная, скажет, но нет, ни единого звука не слетело с них.       — Вы слышите? Слышите свое сердцебиение? Не плачьте, пожалуйста… Пожалуйста… Вы же слышите, как быстро бьется ваше сердце…       Фигура замотала головой, и слезы полились с новой силой, закапали на худые запястья, на белую рубашку, на цветной ковер. Тогда в тот же миг к нему прижались, крепко обняли за торс, припав щекой к дрожащей от бешеного сердцебиения груди, зажмурившись, отчего слезы пролились по бледным щекам, приоткрылись губы, воспарил неразличимый шепот, мольба о чем-то, наверное, успокоиться, перестать плакать, поверить в то, что все будет хорошо, поверить ей, поверить ему, своему сердцу, перестать противиться тому, чего просто невозможно избежать.       И мужские руки неуверенно обняли в ответ, прижали к себе полное жизни и чувств тело, склонилась голова к голове, и слезы потекли прямо на макушку, на темные волосы, по пробору, образуя мнимую линию будто синдуром. И так они замерли, в крепких объятьях — самом нужном, для них необходимом, о чем они мечтали очень долгое время, без чего томились и грустили, что сейчас дарит им такие незабываемые эмоции и чувства, дороже которых на свете просто нет.       Объятья этих двоих, измученных судьбой, израненных, пришедших друг к другу после долгой борьбы с собой же, со своими чувствами, с этим миром, который их не достоин, влюбленные друг в друга два дурака, которые сами себе придумали препятствия и сами же от них страдают, несчастные в разлуке. Они, они наконец смогли воссоединиться, как бы ни был против того этот жестокий мир.       Они, эти двое.       Милая девушка с ясными глазами и грозный мужчина с отразившейся на его лице возрастной усталостью от всего.       Ясмин и Зейн.                     Припал к стене, прижав ладони ко рту, сдерживая не крик, вовсе нет — что-то рвущееся изнутри, из самого сердца наружу, что-то невероятно сильное, жгучее, по-своему опасное. В горячих легких распускались поражающие своей красотой цветы, пускали корни дальше, сквозь тонкую ткань к самому сердцу; их благоухание наполняло хрупкий сосуд, вытесняло кислород, плавно опускались лепестки на полупрозрачное дно. Организм цвел, цвел, наполнялся самыми чудесными во всем мире цветами, и стало казаться, что, только откроется рот, с губ потекут вниз по тонким мягким стеблям розы, польются на тело, на руки, на пол нежные лепестки, потому что мал человеческий организм для таких прекрасных созданий.       Цветы. Неправильные, но ужасно сильные чувства, зародившиеся уже невесть когда, чувства, понятные с самого начала, но отвергаемые из-за множества обстоятельств, дарящие ощущение того, что ты не просто существуешь, а живешь, ничем не заменимые, прекрасные, самое удивительное из того, что есть в этом мире. Чувства, без которых невозможно быть, чувства, которые заставляют твое сердце биться быстро-быстро, крадут кислород из легких, заполняя их собой, воспламеняет все тело желанием что-то делать, свершать открытия, жить, жить, жить. Чувства, дарящие столько счастья и столько боли, такие прекрасные, такие ужасные, от которых уже не удастся отмахнуться, списать на какой-то там момент, на настроение, о которых уже не забыть, которые уже не назвать кошмаром. Которые нельзя не принять.       И слезы лились по бледному худому лицу, очерчивали скулы и губы, падали на дрожащие колени, как маленькие лепестки чудесных роз, и уже было не понять — отчаяние это или радость, счастье, облегчение. Жуткая смесь, которая носит вполне определенное название.                     «Я люблю тебя, Ясмин», — прозвучало в полутемной гостиной, и не понять, сказала это фигура у окна или сидящий на полу, рыдающий Зейн.