Шахерезада

      — Вам, я думаю, нужно остаться на ночь здесь. На улице опасно в такое время суток, а мне… ваша безопасность важнее всего.       Синди печально вздохнула, в нервном движении теребя завязки своего браслета, смотря в сторону, на пугающий мрак за окном, наверное, пытаясь сосредоточиться, обдумать все «за» и «против» каждого варианта, пока Зейн в томительном ожидании ее слова, стараясь дышать как можно более ровно, стоял и глядел на девушку.       — Вы правы, да… — протянула Синди. — Но я не думаю, что нам хватит денег на то, чтобы снять номер здесь, — она показательно развела руками, призывая Зейна посмотреть вновь на богатое убранство холла. — Мы с собой брали так, по мелочи, мы не рассчитывали…       — Насчет этого не стоит беспокоиться, — почти что перебил мужчина ее, с усилием улыбнувшись. — Я все оплачу.              Синди с ней зашла к моделям и модельерам, поселившимся здесь, и до самого вечера они решали какие-то вопросы, которые так и остались после окончания показа, забылись всеми, а теперь всплыли на поверхность, заявили о себе буквально за пару дней до улета всех иностранцев. Зейна не было рядом, с ним, на его счастье, не нужно было решать вопросы, но он видел, как постоянно все новые и новые люди приходили в отель, какие-то журналисты, чьи-то секретари, главы чего-то, и все нестройными кучками уходили, лишь некоторые, среди которых были и девушки, не справились с делами до захода солнца.       — Нам неудобно, Зейн, — неловко усмехнулась Синди, наконец взглядывая ему в глаза. — Другого варианта, конечно, не остается, но мы и так у вас на шее сидим… Мы отдадим, хорошо?       — Синди, — возмутился мужчина, — мне ничего не стоит, перестаньте. Не будет дыры в моем бюджете от одного несчастного номера буквально на ночь.       — Но все же, получается, вы расплачиваетесь за то, в чем виноваты мы.       Зейн, приулыбнувшись, удивленно взметнул брови вверх, скрестил руки на груди:       — Виноваты? — тут же нахмурился. — Это они забыли о таких важных вещах, и в том, что вы не уехали вовремя, виноваты лишь они. И я повторяю, Синди, мне ничего не стоит. Это ничто по сравнению с тем, что я могу себе позволить. Так что не упрямьтесь.       Девушка вдруг усмехнулась, наконец оставляя в покое свой браслет, хитро прищурилась, отчего, удивительно, Зейн почувствовал слабый укол какого-то неприятного чувства, проговорила:       — Знаю, почему вы со мной договариваетесь, а не с ней.              Затаил дыхание. Замер. Неправильная реакция, нельзя позволять эмоциям брать верх над тобой, особенно в такой ситуации, надо продолжать вести себя как обычно, оставаться беспристрастным, спокойным, может, чуть насмешливым, делать вид, что очень интересно было бы послушать причину, почему мужчина обратился именно к Синди, но позволять видеть весь его скептицизм в данном вопросе.       А он волнуется, как маленький мальчик. Боится, что сейчас девушка возьмет и скажет: «Потому что в вас она вызывает трепет, вы не можете спокойно говорить с ней». Не совсем, конечно, язык Синди, но смысл ее слов будет похожий. И что делать тогда? Яро отрицать? Насмешливо хмыкнуть? Большие проблемы в отражении нужных эмоций, раньше это было легко, сейчас же вызывает такие затруднения, как у человека, абсолютно лишенного чувств, но обязанного показывать, что он такой же, как все, способен испытывать разные эмоции.       — Почему же? — спросил Зейн, сам понял, со странной, неопределенной эмоцией, не то с раздражением, не то с испугом, в довершение ко всему передернул плечами, словно сбрасывая с них пыль неприятного ощущения, что оказываешься наг перед людьми.       — Потому что она бы начала противиться, — хмыкнула Синди. — Вы бы, может быть, даже не смогли ее переубедить уехать.       Зейн кое-как сдержал выдох облегчения. Нет, конечно, доля правды в словах девушки была, однако лишь доля. Истина несколько глубже, страшнее, неприятнее.       — Ну, что вы, — махнул рукой мужчина. — Я не мог отыскать ее, а вы, к моему счастью, оказались в холле.       — Она еще у них сидит, при них ищет это несчастное платье, которое — Синди нахмурилась, — они же и потеряли. Послала меня в ресторан поесть, потому что время позднее, а я — как она запомнила? — с утра ничего не ела.       — Получается, — устало вздохнул Зейн, — и она с утра ничего не ела?       Синди прикусила губу, осознавая, что подставила подругу, произнесла с легкой улыбкой, не отвечая на вопрос мужчины:       — Я ей заказала кое-что, если ее не отпустят через десять минут, клянусь, я прикачу тележку к ним в номер и заставлю ее есть прямо при них. А все же хотелось, чтобы она уже спустилась к этому времени.       Зейн сдержанно кивнул, постояв еще секунд пять на месте, на пятках развернулся и неспешно пошел к своему номеру, но почти тут же девушка окликнула его:       — Зейн!       Мужчина обернулся, чуть кивнув, как бы показывая, что слушает Синди. Та широко улыбнулась, ярко-ярко, отчего на душе даже стало несколько теплее, произнесла мягко:       — Спасибо вам. От нас обеих.                     По привычке посмотрел в трюмное зеркало, довольно большое, тройное, чтобы при определенном ракурсе казалось, что ты стоишь между двумя абсолютно такими же, как ты; пальцы прикоснулись к щекам, чуть сжали, чтобы выдавить губы трубочкой, потянули вниз, оттягивая противные изнутри, бордово-белые нижние веки. Уставшие глаза, белки которых были залиты кровью, без интереса разглядывали тело в зеркале: выдающийся кадык, острые ключицы, широкая грудь, сгорбленные плечи, пресс, затерявшийся в тени расстегнутой, но не снятой белой рубашки, узкие бедра, худые ноги… В своей внешности не найти ответы на волнующие тебя вопросы, разгадка на которые прячется только и только в голове.       Зейн, громко выдохнув, резко оттолкнулся от трюмо, отошел в противоположный угол комнаты, при этом массируя виски, словно его пальцы имели чудодейственные способности лечить боль. Это все нахлынуло на него не вечером, хорошо было бы, будь так, но нет — так он провел весь чертов день, мечась из одного угла в другой, не находя себе места нигде, куда бы только ни заходил: ни в своем номере, ни в ресторане, ни в модных магазинах — нигде не было ему приюта. Ходил по городу, пытаясь найти хоть какое-то место, где боль, рвущая его изнутри, смогла бы утихнуть, где он смог бы почувствовать себя спокойно, в безопасности, но нет, все это чужое, оттого будто и ненастоящее. А ведь Зейн искал чувство родственности, уюта — такое же сильное, как захватившее его сердце.       Ничто не могло его отвлечь. Принятие своих чувств к этой девушке заставило думать о ней гораздо чаще, чем было до того, теперь каждая секунда была пропитана мыслью о том, какая же Ясмин красивая, какая умная, смелая, как странно, что мужчина не замечал ее до этого, как хочется ее защищать, оберегать от всего, хочется спрятать и не выпускать в этот жестокий мир, как хочется быть с ней постоянно, видеть ее, ее улыбку, ее глаза, слышать ее смех, вдыхать аромат с ее волос, неповторимый, незаменимый… И ничего не спасало Зейна от этих мыслей, как бы сильно ему ни хотелось бы ненавидеть их, уничтожить, ничего не помогало. А мириться пока еще было сложно.       Было еще сложнее сейчас.              Потому что теперь Ясмин совсем рядом.              Он бы мог предложить сопроводить каждую из девушек, но не стал; конечно, за это он корил себя до сих пор, потому что, выходит, сам обрек себя на такие муки, когда хочешь подумать о чем-то другом, а не выходит, когда все твои мысли заняты одним-единственным человеком, поселившимся в номере где-то прямо над тобой. Он слышал сверху шаги, он знал, что Ясмин наконец отпустили, она пришла в снятый мужчиной номер и находится там уже час точно. Не стал предлагать проводить; это порывистое, необдуманное решение, лишь эмоции и чувства правили им, когда Синди говорила о том, что другого варианта не остается, только переночевать в отеле, а мужчина молчал, вроде бы и не врал, а все же о правде, что можно было бы их проводить, умалчивал.              Зейн наконец присел на кровать, спрятав лицо в горячих ладонях. Часть его усиленно боролась со сном, вполне естественной нуждой в отдыхе в два часа ночи после такого морально тяжелого дня, боролась, ведь не стоило даже и надеяться, что и этот ночью Ясмин оставит его в покое, не придет в каком-нибудь обворожительном наряде, улыбаясь, говоря что-то ласковое, целуя… Другая же часть, наоборот, мечтала о сне, как о побеге из реальности, в которой девушка, должно быть, уже спит где-то над головой Зейна, подмяв одеяло под себя, забавно закинув ногу поверх, что даже чуть оголилось бедро, и волосы красиво рассыпались по подушке, и приоткрылись вспухшие губы… В конце концов, чем быстрее мужчина заснет, тем скорее наступит утро, тем скорее Ясмин покинет отель, перестанет неосознанно мучить Зейна, смотрящего на нее вовсе не так, как следовало бы уже довольно взрослому другу ее отца, видящему во сне, как она успокаивает, обнимает его, целует…       Опять сам себя травит. Уже в привычку будто вошло. Так больше продолжаться не может, значит, надо спать, только спать: сейчас Зейн самого себя опасается, что может провернуть в таком странном состоянии — будучи влюбленным, — когда испытывал подобное явно больше десяти лет назад, когда всякое внимание к возлюбленному казалось милым. Сейчас появились рамки, и, нет, это придумало не только общество, но и Зейн, для себя установивший, как должен вести себя мужчина в таком возрасте. И там нет пунктов «писать людям в любое время суток, когда заблагорассудится», «приходить в номер к тому, о ком постоянно думаешь, без приглашения», а именно этого Зейн от себя и ожидал. Мужчина привык готовить себя к худшему развитию событий во всем, касающемся не только работы, но и повседневной жизни, потому готов к пробуждению таких неправильных, но понятных желаний, как взять и позвонить Ясмин. Она ведь звонила ему тогда, месяц назад, хоть и сказала, что не разобралась еще с телефоном, но было понятно, что аппарат не сам зашел в контакты и нажал на строчку с «Зейн» (или не «Зейн»? Как он у нее подписан? Мужчина надеется, что хотя бы что-нибудь приличное, хотя бы без ругательства). А он не имеет права ей так звонить, ни случайно — во что оба не поверят, — ни специально. А так хочется…       Ночь выдастся тяжелой.                            ⋆⭒˚｡⋆       Резко распахнулись слипшиеся глаза, неестественно резко для того, кто уже какое-то время почти спокойно спит, словно давно проснувшийся человек, лишь не открывающий глаз, лежал и ждал, чтобы кого-нибудь напугать. Взгляд напоролся на непроглядную темноту, в которой очень-очень слабо угадывался силуэт погашенного светильника над головой, и то, наверное, больше оттого, что плафон белый. Потеря ощущения положения своего тела относительно остального пространства, потеря самого пространства, невозможность понять, где, как и почему ты находишься, словно за ненадобностью растворились такие понятия, как стороны — где вверх и где низ? — как время, стерлись границы между местами, потому одновременно можно было чувствовать, что ты где-то на улице в Рио и одновременно в подвале заброшенного дома в Сефере. Удивительно.       Зейн с трудом, кряхтя от малейшего движения тела, словно все кости в его организме находились не на своем месте и с его пробуждением начали возвращаться на свои места, присел, оперевшись спиной о твердую подушку, зачем-то прикоснулся пальцами к своему горлу, по какой-то причине довольно горячему, словно у мужчины нешуточный жар, на который он, впрочем, не обратил ни малейшего внимания, прижал ладони к горящим, отчего-то немного болящим глазницам.       Поднял голову, пригляделся к настенным часам, но время не только не увидел, но и не понял, хотя, действительно, ожидал, что ощущение времени вернется при одном взгляде на имеющие смазанные границы стрелки часов. Не став об этом особенно много думать, Зейн, устало вздохнув, свесил ноги с кровати и, кое-как попав ступнями в тапки, встал. Не испытав особенного удивления при взгляде на самого себя — из-под одеяла он вылез почему-то в штанах и рубашке, хотя никогда так не спал, — медленно переставляя ноги, которые вот-вот, казалось, начнут шуметь смещенными в них костями, пошел к двери — единственному источнику света благодаря тонкой щелке, через которую проникал теплый луч каких-то слабых ламп, взялся за ручку, но не открыл, помедлив. «Зачем я вообще встал? — подумал Зейн, сжимая холодный металл. — Мне куда-то надо было? Я хочу выйти? А зачем? За чем?» Отошел, странно разглядывая черное пятно, чуть подсвеченное по краям лампами из коридора, громко выдохнул, принимая, что, наверное, ему что-то приснилось, о чем совсем не помнит, может быть, что-то даже связанное с ней, потому встал и куда-то пошел. Не лунатизм, сонный бред, такое бывает…              Вздрогнул, когда вдруг раздался довольно тихий стук в дверь, мягко рассекший тишину, что опутала номер, заставивший вновь подойти, будто с испуга взяться за ручку, но вновь замереть; Зейн приложил ухо к гладкой поверхности двери, прислушался к тому, что могло бы происходить по ту сторону, в коридоре, но ничего не обнаружил, словно это были какие-то шутники, робко стучащиеся в дверь и пулей убегающие с этажа, если вдруг тот, к кому они прорываются, все же проснется и решит выйти к ним. А не всегда это милые девушки или пожилые, иногда попадаются амбалы или хотя бы такие, как Зейн, что смогут надрать уши проказникам.       Мужчина решил все же открыть дверь, несмотря на то что не знал ни того, кто к нему пришел, ни того, зачем он понадобился непрошенным ночным гостям. Мало ли, вдруг горничные, может, нашли его вещь в ресторане, или полицейский опрашивает гостей, если вдруг произошло что-то в одном из номеров отеле — вещь нередкая.       Но перед дверью не стоял ни полицейский, ни горничная, ни даже хулиганы-пацаны, решившие пошутить над мужчиной, который и так плохо спит в последнее время, нет.       Стояла она.                     Зейн невольно отшатнулся, не мочь спрятать своего удивления и нахлынувшего следом за этим волнения, за считанные секунды справился с этим, потому что она смотрела на него, прямо ему в глаза, потому что любая эмоция сейчас, что покажется на его лице — провал, проигрыш без битвы; взявшись за ручку, как за опору, словно мужчина может упасть, неслышно выдохнув, спросил спокойно:       — Ясмин? Что-то случилось?              В одном белом отельном халате, туго завязанном на талии, непредусмотрительно коротком, таком тонком, что, казалось, при большом желании можно разглядеть черную майку под ним в районе натянувшей ткань груди; со скрученными в растрепанную шишку волнистыми волосами, небрежные, упавшие на лицо локоны которых придавали ей определенный шарм и очарование; неумытая, ведь на щеках рассыпалась тушь, а помада вообще осталась почти не тронутой. Стоит, сжимая край пояса халата, видно, как глушит свое дыхание, ведь грудь вздымается совсем немного, но в довольно быстром темпе, вдохи неестественно неслышны; стоит, смотрит прямо в глаза так проницательно, внимательно, словно каждую секунду прорывает километры в души, но дрожит блеск в чересчур больших зрачках, почти что поглотивших только-только начинающее желтеть поле, пока еще сохраняющее свой зеленый цвет.       Такая… невыразимо домашняя, уютная… Словно пришла не из другого номера, а из соседней комнаты, из их общей спальни, сейчас спросит, почему он не ложится спать, ведь уже так поздно, скажет, что ждала его в кровати, но заснула, что работа высосет из него все соки… И смотрит так внимательно, так ласково…       — Ничего, наверное. Не уверена, — Ясмин сглотнула, приложив ладонь к губам, тем самым закрыв нос и щеки. — Мне просто не спится что-то… И вам тоже, судя по всему…       Она показательно метнула взгляд ниже и тут же отвела, будто ошпарилась одними глазами. Зейн, чуть взметнув брови, посмотрел на себя и вновь обнаружил, что стоит в штанах и рубашке, которая, на смущение Ясмин, была расстегнута. Мужчина тут же запахнул ее, скрыв свое тело от глаз девушки, которая, кажется, должна была привыкнуть к оголенным мужским телам за месяц жизнь в Бразилии, но, видимо, так и не смогла. Или дело было в том, чье это мужское тело было…       — Извините, — пробормотал Зейн, недоумевая, ему-то почему так неловко. — Не помню, как заснул…       — Вы все-таки спали, — судорожно выдохнула девушка. — Извините. Понимаю, время уже очень позднее, но я ничего не могу с собой сделать.       — Все в порядке, Ясмин, — мягко произнес мужчина, так сжимая края рубашки, словно она может оказаться сильнее и сама распахнется, отошел немного назад. — Пройдете? В коридоре переговоры не ведутся.       Ясмин тихо усмехнулась, еле заметно расслабившись, послушно прошмыгнула вовнутрь, во мрак номера Зейна, и тогда он осторожно, не создавая лишнего шума, закрыл за ней дверь. Почему-то мужчина замер на месте, прислонившись горячим лбом к холодной поверхности двери, закрыв глаза, шумно выдохнул, будто и забыв, что теперь каждое его движение, каждый вздох видит Ясмин, из-за которой теперь все, что он делает, выходит не таким. Зейн молчал, молчала и девушка, кажется, остановившись посередине номера, будто не решаясь пройти дальше, не зажигая свет ни люстры, ни ночника, хотя наверняка знает, где выключатели — номера везде одинаковые. Осознание того, что Ясмин, похоже, намеренно оставляет их обоих в темноте, сильно, однако небольно ударило по вискам, толкнуло в грудь, заставляя Зейна дышать чаще и громче.       Что же она с ним делает?..              — Почему вам не спалось? — негромко спросил мужчина, через силу подняв голову.       Ясмин помолчала секунд десять, после которых Зейн все же повернулся к ней лицом, к ней, такой худенькой на фоне окна, через которое лился слабый голубой свет, такая необычная смесь из горящих теплым желтым окна домов, острых лучей белых фар машин, последних на дороге в такое позднее время, неоновых вывесок работающих круглосуточно магазинов, лунного света; этот людской прожектор подсвечивал черное небо, благодаря чему оно приобретало приятный синий цвет. Во тьме глаз Ясмин было не видно, но Зейн знал, что она смотрит прямо на него, отчасти потому что в отличие от нее он озарен этим ночным светом, а отчасти…       — Садитесь, не стойте, — мужчина махнул на кресло.       Но девушка, наверное, в темноте не увидев его, стоящее в углу номера, поняла немного другое и присела на край кровати. Зейн уже открыл было рот, чтобы сказать: он имел в виду кресло, вон то, около постели, однако не произнес ни слова, что даже удивление не вызвало, опустился рядом, на безопасном расстоянии, чтобы даже случайно не коснуться Ясмин и полы ее халата. Тут дело уже не в том, что мужчине, в чем он убежден, не следует просто так касаться девушки, нет, сейчас ему просто опасно притрагиваться к ней, он сам опасен и своими мыслями, и действиями, и поведением…       — Я не знаю, — наконец произнесла Ясмин, заправляя прядку за ухо. — Долгое время, пока ворочалась, пыталась заснуть, списывала на новую обстановку, непривычную — все же я тут никогда не была до этого… Но потом я вспомнила, что хорошо спала, когда мы приехали в Рио, а значит, дело не в обстановке. Дело в чем-то другом…       У Зейна мелькнула мысль: девушка играется с ним, говоря с такой интонацией, что невольно думаешь о том, в чем же дело, думаешь, касается ли это тебя или нет… Но мужчина отмахнулся от этого, пытаясь сосредоточиться на словах Ясмин, пытаясь внимательно слушать ее, не находящуюся в особенном возбуждении, однако явно чем-то взволнованную. Было слышно, как тяжело даются ей слова, потому Зейн решил ее не перебивать, позволить ей высказаться.       — Я с Синди говорила об этом, но она-то как раз хотела спать, — вздохнула девушка. — Может быть, я бы и дальше ее мучила, но в итоге она из сидячего положения просто свалилась на постель и так и заснула. Не подумайте, — резко подняла руки, — я уложила ее, одеялом накрыла… но сама так и не заснула. Хотела выйти, пройтись вокруг отеля, но, — смешок, — подумала: вы настояли, чтобы мы по ночному городу зря не мотались, а я пойду по темноте разгуливать. Конечно, вы бы об этом не узнали, — добавила между делом, — а все равно глупо получилось бы.       Ясмин откинула волосы за спину, оперлась руками о постель позади себя, чуть выгибаясь вперед, что на фоне окна, из которого лился приглушенный свет, был виден каждый изгиб ее тела, груди, где сквозь тонкую ткань халата выделялись округлые холмики… Зейн почти тут же отвернулся, нахмурившись, словно сейчас Ясмин стала бы рассматривать его выражение и усиленно искать в нем смущение.       — Потом, уже пролежав полчаса, смотря в потолок, — продолжала девушка, — я начала думать: может быть, что-то тревожит меня? Что-то не дает спокойно заснуть, ведь бессонница — прямое следствие тревог и переживаний. Долго перебирала, обнаружила, что вся моя жизнь — причина для затяжной бессонницы, — невесело усмехнулась Ясмин. — Но я же спала раньше, все было хорошо, а сейчас… Значит, дело в том, что… — ее голос незаметно становился тише, — что появилось сравнительно недавно…       Страшно представить, что сейчас происходило в душе несчастного. Что-то рвало, метало, било его сердце, издевалось над ним, мучило, заставляло страдать так сильно, как еще никогда прежде оно не страдало, и все из-за невинных слов Ясмин, которые, наверное, один Зейн понимает как-то не так, как следовало бы, чем себя и изводит, ведь головой-то он понимает, что, скорей всего, сам себе все надумывает. Велико искушение дышать мыслью, что это все о тебе любимом.       — Сегодня я особенно не переживала, хотя день был довольно тяжелый: эти недобизнесмены довели меня до белого каления, — капризно заявила Ясмин, явно при этом обиженно надувая губки. — Представляете, сами где-то потеряли платье, еще даже не в Рио, я уверена, а мучили меня целый день, заставляли шерстить по спискам целого склада, будто я это все устроила… Но я не об этом, — устало вздохнула девушка. — Конечно, не об этом… Вы понимаете меня? Что-то тревожит меня… глубже происходящего вокруг меня. Такого еще не было раньше…       Ясмин судорожно выдохнула, склонившись вперед, похоже, сжав свои предплечья. На голубом свету было видно, как неслышно и еле заметно шевелятся ее губы; девушка будто что-то проговаривала самой себе или, как бы ни хотел Зейн не думать об этом, молилась, начав еле заметно раскачиваться, что происходит с организмом, когда человек настолько погружается внутрь себя, что перестает контролировать свое тело, нуждающееся в постоянном балансе. Мужчина хотел было протянуть руку к Ясмин, коснуться ее плеча в успокаивающем жесте, но тут же одернул себя, понимая, что станет гораздо хуже, только его пальцы ощутят нежную девичью кожу.       — Вы как? — слишком неожиданно спросила Ясмин, отчего Зейн даже вздрогнул.       — Что? — упавшим голосом произнес он.       — Вы лучше себя чувствуете? — уже громче, но чуть смущенно повторила девушка. — Все-таки, я знаю, ваши дела с показом теперь точно закончились.       — А, это… — протянул Зейн, стараясь в это время придумать, что ответить ей. — Я думаю, да, немного получше. Не стоит волноваться обо мне.       «Зачем добавил это?» — пронеслось в голове мужчины, отчего он тут же нахмурился, не в силах скрыть свое смятение; одна надежда, что Ясмин, сама погруженная в какие-то тяжелые думы, не заметит этого.       — Я вчера… и сегодня… — Слова словно клещами вырывали из горла, грубо вытаскивали, — думала об этом… не смейтесь только и не подумайте лишнего… Мне казалось и кажется сейчас, что вы недоговариваете о причинах своего состояния… Но, раз вы не хотите говорить, значит, есть что-то, что мне не стоит знать… Я бы хотела сопротивляться, но…       Ясмин спрятала лицо в ладонях, наверное, наивно полагая, что Зейн сможет разглядеть выражение того даже без особого желания. Только если бы девушка не совершила это действие, мужчина и не понял бы, насколько нечто сильное обуревает несчастную, тогда бы и сам не почувствовал мгновенный наплыв чего-то жгучего, опасного своими размерами и мощью, когда-то пугающего, а теперь — вполне ожидаемого, однако, он знал, еще не такого страшного. Лишь вестник того, как стихия может захлестнуть Зейна, лишь напоминание, какие опасные чувства он испытывает.       — Я… — дрожащий выдох, тщетная попытка успокоиться, прийти в себя — как же знакомо это мужчине. — Наверное, я волнуюсь о вас, не знаю…                     Медленно закрыл глаза. Так ученые задвигают тяжеловесные ворота, ведущие на огромную территорию с чаном, наполненным химически опасным веществом, на территорию, где будут проводиться опасные исследования, грозящие разнести все к чертям собачьим на несколько километров вокруг. Простое «я волнуюсь о вас», а какие химические реакции запустила в совсем недавно оттаявшем сердце мужчины, подвергает его таким страшным испытаниям, нисколько не щадя; сравнимо с разделением ядер, настолько мелких частиц, которые могут создать взрыв ужасающих размеров.       Очень хочется посмотреть ей в глаза, безумно хочется, потому как, знает, увидит в них ответное, таких же невероятных размеров взрыв, что убьет каждого, кто подберется ближе, чем на несколько десятков километров. Это убьет и его тоже, может, даже в первую очередь, потому как мужчина будет не то что близко — в самом эпицентре, самовольно лишит себя жизни в первые же секунды. Потому не смотрит, закрыл глаза, чтобы даже соблазна не было повернуться в ее сторону, сжался, усиленно возвращая контроль над своим телом.              — Я сама не понимаю, почему такое происходит… — продолжала Ясмин срывающимся шепотом. — Тогда, когда вы забрали меня из клуба, я была очень на вас зла. Вы сказали очень неправильную вещь… А утром Лукреция говорит, что, оказывается, вы приезжали ночью, просили ее проверить, в порядке ли я… И я вижу вас, такого уставшего, измотанного, изнеможенного… И ведь это никуда не уходит, кажется, с каждым днем ваше состояние все хуже и хуже, и синяки под глазами, и ваша щетина… темнее… Верховный, простите, я, наверное, говорю такой бред…       Зейн коротко мотнул головой, зная, что при этом Ясмин смотрит на него, неспешно открывая глаза, с огромным трудом немного справляясь с наваждением; но в силу того, что чувства полностью не сошли на нет, он не решился повернуться в ее сторону и взглянуть в глаза.       — Я не знаю, что со мной, это выглядит все до ужаса неправильно, — голос становился тише, однако все сильнее дрожал. — И сейчас, когда я лежала в своем номере, не могла не думать о том, в порядке ли вы сейчас, потому что не видела вас целый день и не знаю, как вы; быть может, состояние только стало хуже по какой-то причине… Наверное, — вдруг усмехнулась Ясмин, как смеются люди на грани того, чтобы заплакать, — я очень сильно пожалею утром, что выговариваю вам все это. Это обнажает меня перед вами…       Боже, она абсолютно такая же, как ты, чувствует все то же, думает так же; она твоя красивая копия, или ты ее неудачная подделка… Не поэтому ли ты боишься посмотреть на нее, потому что увидишь свое отражение?       Зейн молчал, удерживая взгляд на одной точке в темноте, где, предположительно, должно находиться трюмо, хотя он не особо уверен. Ощущение пространства так и не вернулось к нему, даже сейчас мужчина словно плавал по размывающимся очертаниям окружающих его вещей, и лишь одна Ясмин будто оставалась на месте, нечто яркое, живое, полное энергии и при этом стабильное. Остров спокойствия и уюта, к которому неосознанно стремится каждый человек, где Зейн хотел бы найти себе приют, остаться там навсегда, потому как пока что не нашлось в его жизни чего-то, что способно дарить ему такое чувство жизни.       — Но, видимо, — сглотнула Ясмин, — не только это не позволяло мне заснуть. Нет, конечно нет, мне бы просто, наверное, приснились вы — и все, если бы только это тревожило меня. Но… Зейн…              Мужчина понял. Тихо выдохнув, осторожно повернулся к ней, отставив одну руку назад, вгляделся во мрак ее фигуры, тонко окаймленной слабым светом из окна, различил аккуратный нос, губы, чуть скривленные в горечи, красиво изогнутые брови и, конечно, глаза, ясные глаза, будто подсвеченные, при этом темнеющие от огромного зрачка, почти вытеснившего радужку, глаза, не умеющие ничего скрывать, отодвинувшие завесу души девушки, что, кажется, даже желала, чтобы Зейн все это видел. Видел ее душевные муки, видел чувства, захлестывающие обоих одинаково сильно, видел, что не может сорваться с ее языка из-за рамок, в которые они заковали друг друга. И трепещет грудь, где бьется взволнованное сердце, безумно счастливое и ужасно несчастное одновременно, развернулся ворот халата, чтобы игриво показать кружевной край черной майки, длинный пояс упал на обнаженное колено, притягивая к себе внимание, пальцы неосознанно перебирают тонкую ткань, выдавая сильное волнение девушки…       Зря они остались в темноте.              — Помогите мне.       Чем помочь? Чем же тебе помочь, его несбыточная мечта, что сделать, чтобы ты перестала испытывать такие муки? Он не может спасти себя, как он может спасать остальных? Он не сможет уже покинуть тебя, как бы того ему ни хотелось, теперь он к тебе привязан, так же крепко, как и ты к нему, и ни ты ему не поможешь, ни он тебе, тонуть вам обоим в этой стихии, крепко держась за руки, ведь единственное, что есть у вас — вы сами.       Бережное, трепетное прикосновение к худому запястью, мило испещренному родинками, вознесение руки, что сопровождалось чьим-то громким дыханием, сбивчивым, красноречивым, выдающим абсолютно все чувства, что можно испытывать, когда твою руки аккуратно поднимают и подносят к лицу, когда к изящным пальцам вдруг ласково прикасаются горячие губы, замирают на несколько секунд и медленно скользят от костяшек вниз, к линии ногтей, чтобы нежно поцеловать в подушечки пальцев, в такое, оказывается, интимное место, чтобы затем, помедлив еще секунд десять, словно впитывая в себя эти новые ощущения, поцеловать вновь, и вновь, и вновь, чтобы не осталось ни одного миллиметра кожи, который бы не почувствовал прикосновение нежных губ. И, о Боже, как же хотелось плакать, целуя девичью руку, хотелось плакать от счастья, что наконец затмило горечь, боль от неправильности происходящего, от того, что вам никогда не быть вместе, что вы такие разные, что вам невозможно будет сойтись; пускай это все осталось, никуда не ушло, но испуганно затихло под эйфорией, охватившей полное любви сердце.       — Зейн… — прошептала Ясмин, склонив голову, не справляясь со смущением и все тем же счастьем. — Почему вы так жестоки со мной?.. Почему занимаете мои мысли?.. Почему я не могу спать лишь из-за одного того, что вы спите где-то рядом, «подо мной», что вы так близко ко мне?.. Я не хочу думать о вас, это все лишь усложняет… Я страшно в себе запуталась…       Ночь — не лучшее время для признаний всякого рода: известное дело, чувства обострены, все воспринимаешь немного в другом свете, не можешь трезво смотреть на вещи, потому что опьянен одним этим временем суток. Конечно, сейчас они наделают и наговорят на несколько лет пряток друг с другом… Но, в конечном итоге, это все неважно, когда ты целуешь руку кого-то очень тебе дорогого, почти что признающегося тебе в своих чувствах, млеющего от таких ласк, не скрывающего в голосе своего счастья, этого пожара в сердце, с радостью делящегося им с тобой, потому что невозможно удержать в себе настолько сильные чувства…       — Зейн, — вновь подняла голову, посмотрела прямо в глаза взглядом, от нежности в котором перехватило дух. — Может быть, я не хочу такого? Может, хочу спокойствия, равновесия… уверенности в каждом своем слове и действии… Я не могу быть в таком подвешенном состоянии, мне очень тяжело, Зейн…       Ясмин уже шептала, взволнованно наблюдая за тем, как осторожно зацеловывают ее руку ласковые губы, понимая, что это не он, кто-то другой, не сдержанный, строгий, как всегда в меру отстраненный, обращающийся с толикой насмешливости, молчаливый, нет, кто-то совсем другой. Это та самая сторона Зейна, которую он прячет ото всех, которая успела за долгие годы запылиться в тени, которая, стоило мужчине чуть повернуться, чтобы мир наконец вновь узрел ее, вырвалась, обезумевшая, дикая, заставила скрыться, испуганно притихнуть эту грубую, холодную оболочку, ударила жаром в губы, в лицо, в руки, создав ощущение больного жара. Это было, действительно, сродни такому, ведь только в бред человек способен так резко преображаться, творить то, чего от него невозможно ожидать ни окружающим, ни ему самому. Это болезнь, настоящая болезнь.       — Я имела слабую наивную надежду, — слов почти не расслышать, настолько тихо она шепчет, — что… что вы страдаете ровно так же, как и я… Это ужасно эгоистично, врагу такого не пожелать, но ведь… вы должны понимать… Муки моего сердца откликаются на муки вашего.       Как же красиво она говорит, как замечательно, как правильно… Зейн не может и слова сказать, но ей неважно, она все понимает, она знает, он бы хотел сказать то же, но вся проблема в том, что Ясмин умеет открыто выражать свои чувства, даже к такому человеку, а вот мужчина разучился за ненадобностью этого в своей жизни. Потому все, что он сейчас может делать, — изливать накопившееся в своей душе через прикосновения, поцелуи в пылающую девичью руку, тепло смотреть в красивые глаза, в которых дрожит влажный блик, молча выслушивать ее, млеющую от таких ласк, потому говорящую все больше открыто, не контролирующую свой язык, который с удовольствием вываливает на Зейна все, что обуревает ее душу.       Чуть поднялась дрожащая рука и, на миг замерев в воздухе, нерешительно коснулась волос мужчины, нежным, неощутимым движением завела упавшие на лоб локоны назад, но пальцы не отстранились, мягко провели от линии волос к самой макушке и вернулись, чуть боязливо, осторожно, словно Ясмин проверяла реакцию Зейна на это безобидное действие.       Боже, она же гладит его…              Только бы ничто не прервало сейчас их. Ни огонь, резко охвативший номер, чтобы снова Зейн кашлял, захлебывался собственной кровью, ни тот страшный пустырь, слабо освещенный кривым фонарем, пустырь, в который их может вдруг бросить из уютного номера ради очередных страданий, ни несущий сон ветер, что развевал волосы девушки, когда она навсегда покидала мужчину, ни эти серые тени-люди, не имеющие лица, озлобленные, страшные… Только бы теперь все было хорошо, только бы они теперь могли быть вместе…              — Похоже на бред, — призналась Ясмин, путаясь пальцами в волосах мужчины. — Это же не мы… не мы… Я очень хочу вас оттолкнуть, вы даже не представляете, как сильно я сейчас не хочу быть тут. Но… я не смогу уйти, просто не смогу. Очень странное состояние… Это что-то ненормальное, да?       Зейн молча шевельнул головой, подразумевая под этим движением утвердительный кивок, и тогда Ясмин вновь заговорила:       — Я могу… очень плохо, а все же могу объяснить свое поведение, но ваше… Не пойму, почему вы так ведете себя, ведь до этого вы ясно дали понять, что я для вас… по сути ведь… никто.       «Неправда», — хотел сказать Зейн, но голос отчего-то пропал, что с губ даже еле слышного шепота не слетело, однако прокашливаться мужчина не стал, словно боясь нарушить эту идиллию в тишине, которую они вместе с ней опустили на номер.       А кто она тогда? Ему нужно говорить о своих чувствах? О любви, которая неизвестно когда успела зародиться в его сердце, к ней? Он ведь не умеет, разучился, он не сможет сказать то, что хотелось бы, может быть, ей услышать… И сердцу бы хотелось излить все чувства, его мучащие, политься бурным потоком цветов из горла, но не получается, не получается…       — Только не играйте со мной, — выдохнула Ясмин. — Вы мужчина с принципами и моральными устоями, я знаю. Если это просто игра от нечего делать, скукота, то, пожалуйста, прекратите. Нельзя играть так с сердцем человека, особенно если он… вы знаете, такой впечатлительный… и неопытный…       Когда-то он просил ее не играть с ним, сейчас так странно осознавать, насколько эти ситуации разные.       — Будет лучше, если это сейчас выяснится, чем… — окончание предложение утонуло в тишине.              Зейн вновь посмотрел на Ясмин, глядящую куда-то в сторону, немного сжавшуюся, убравшую, почти что отдернувшую руки, только стоило мужчине шевельнуться. Он медленно выпрямился, оперевшись рукой о постель позади ее, приблизился, заставив несчастную инстинктивно отстраниться, навис над ней, жадно впиваясь взглядом в ее лицо, как пьет воду бродивший два дня по пустыни странник, вдруг поднял руку, сам не зная, что делает, коснулся ее волос и расслабил крабик, из-за чего густая копна упала на плечи девушки, отбросил заколку куда-то на середину кровати.       — Вы же видите, — прошептала Ясмин, не в силах посмотреть в его глаза, — что делаете со мной что-то не то…       Зейн осторожно приблизился к ее лицу, замер в опасной паре сантиметров от него, пока пухлые губы плавно двигались, и звучал не шепот, а шелест лепестков прекрасных роз. Зачем он это делает? Зачем? Разве так делают не в тех самых приторно-романтичных ситуациях, когда…       — Так не мучайте меня, — с еле слышной дрожью в голосе проговорила Ясмин, не отстраняясь больше, сохраняя дистанцию между ними ничтожно малой, — если это все ничто, игра… Я не могу больше выносить такого… Все эти ваши взгляды, действия, особенно то…       Наконец посмотрела на него, громко сглотнув; взгляд зеленых глаз, в которых замерло какое-то сильное, томное чувство, метался по лицу Зейна, опасно задерживаясь на его губах и глазах, где девушка видела свое наверняка дрожащее отражение, и с каждым мгновением ее дыхание становилось все громче, жарче, чуть опаляя шею мужчины.       — Особенно то, что вы делаете сейчас, — закончила Ясмин, но уже неслышно, одними губами, что, несмотря на темноту, Зейн очень хорошо понял.       — А что я делаю сейчас? — вдруг наконец его голос проявился, хриплый, упавший, не принадлежащий ему.       Девушка немного нахмурилась, похоже, смятенная таким вопросом, странным, похожим на риторический, однако звучащим так, словно Зейн серьезно спрашивал, не понимая, что делает.       — Вы… так приближаетесь ко мне, словно, — смущенно потупила взгляд, — словно хотите меня поце…              Легкое прикосновение губ — и тут же отстранился, даже не закрывая глаз, словно лишь попробовал, проверил, какого ощущение ее уст; но от этого почти детского действия дыхание сбилось, а сердце застучало с большей силой, в упоении от этого мимолетного сладостного чувства. Ясмин громко выдохнула, с удивлением всматриваясь в его глаза, словно там можно было найти ответы на все волнующие ее вопросы, не смогла не взглянуть вновь на его губы, будто не верила, что это именно они ее поцеловали, а может, рисуя у себя в голове, как соприкосновение их с ее губами выглядело со стороны…       И он, увидев ту желанную реакцию, вновь поцеловал ее, закрыв глаза, немного вытянув шею, неосознанно стараясь быть ближе. Девушка замерла, не двигалась или мгновения, или минуты — время потеряло свои рамки с той самой секунды, как их губы соединились, — видимо, сильно удивленная тем, что делает мужчина. Но все же, к неестественно большому счастью Зейна, ответила, повернувшись чуть в его сторону, похоже, выгнувшись навстречу, невольно показывая, как на самом деле ждала этого поцелуя. Насыщаясь мягкостью ее губ, мужчина чуть отстранился, но тут же вновь прикоснулся к ним, аккуратно запустил руку в волосы, прижал ладонь к загривку, что вытянуло из Ясмин нечто продолжительное, отдаленно похожее на тихий стон, хотя тут больше было удивления от самих чувств, что вызвало это действие Зейна. Она больше выгнулась вперед, чуть запрокинув голову, чтобы тыльной стороной ладони он касался еще и шеи, подняла руку, случайно коснувшись его колена, отдернула, наверное, смутившись, хоть после того, как она так летела с ним в самолете, это действие почти потеряло значение чего-то интимного, запретного, но сладостного. Мужчина не отреагировал, даже не вздрогнул, хотя прикосновение отозвалось искрой внутри, и тогда Ясмин, на сей раз не задев его ноги, смелее коснулась его плеч, избегая дотрагиваться до груди мужчины, ведь, оба не знали, закрыта ли она или рубашка все-таки распахнулась. И Зейн придвинулся ближе, чтобы девушка, все хорошо понимая без слов, с громким выдохом закинула руки и чуть приобняла за шею, выгибаясь вперед.       Какой наивный поцелуй, всего лишь легкое, невесомое соприкосновение губ; но Ясмин по-другому не умела, а Зейн — не хотел: они и так перешли все рамки дозволенного, нарушили все, что сами для себя выстраивали, и, быть может, этот поцелуй был гораздо интимнее, сокровеннее всех, как Ясмин говорила, «похождений» мужчины, что-то глубже, гораздо важнее тела, возбуждения, желания обладать, проникновение в самую душу, а не только внутрь тела — когда последний раз у него такое было? И дело не в том, что с ней, в два раза его младшей, он чувствует себя моложе — глупость, и не в том, что она дочь его друга; это все Ясмин, она, ее буйный характер, неукротимый нрав, ее манера речи, ее модель поведения, ее привычки, ее глаза, ее улыбка, ее пухлое тело — все это и только это заставляло думать Зейна, что она нечто гораздо высшее, чем просто девушка для обладания. С ней так нельзя, она прекрасный цветок, требующий к себе особого ухода, знание таких мелочей в его росте, поливе, пересаживании, что поначалу кажется: одна морока будет с ним. Но цветок награждает тебя ни с чем не сравнимым благовонием, поражает тебя своей пленительной красотой, от чего у тебя в животе все сворачивается, а сердце бьется в упоении; ты знаешь, как чист этот цветок, и во всем он искренний, настоящий, символ жизни и энергии, которой тебе так не хватало…              Зейн насилу отстранился, невольно сравнивая себя с человеком, впервые попробовавшим сладость и ставшим от нее мгновенно зависимым, не открывая глаз, с наслаждением слушая сбившееся дыхание Ясмин, произнес:       — Вы оказались правы.       — В чем? — прошептала девушка, дрогнувшая в руках, кажется, в желании убрать их, но все же не переставшая обнимать его шею.       — Я хотел вас поцеловать.       Похоже, девушка усмехнулась, с долей неловкости и стеснения, наконец, к сожалению мужчины, убрала руки с его шеи, пытаясь показать, что так неудобно сидеть, хотя на самом деле просто смущаясь, и тогда Зейн неспешно открыл глаза. Взглянул в ее лицо, увидел яркую даже в такой темноте улыбку и горящие внутренним ласковым огнем глаза. Удивительно, как сильно порой человеческий организм напоминает цветок, ведь самое правильное, подходящее, что можно сказать про девушку — она расцвела.       — Не будете жалеть об этом утром? — мягко спросила Ясмин, взволнованно оправляя ворот халата и приглаживая волосы.       Утром? А разве здесь утро настанет?              Лицо Зейна на миг омрачилось от столь непонятной мысли, вдруг проскочившей в его голове, но, помотав ею, будто чтобы поскорей забыть об этом, мужчина чуть улыбнулся и произнес спокойно:       — Почему я должен об этом пожалеть?       — Ну… — протянула Ясмин. — Вы ведете себя очень… необычно… Со мной вы никогда таким и близко не были. Может быть, вы пьяны?.. Хотя я бы тогда это почувствовала…       — Так скажем, обстоятельства сложились удачные, — уклончиво ответил Зейн, не отрывая взгляда от ее лица. — К тому же, могут ли ваши слова оставить равнодушным?       Девушка вдруг жалобно негромко простонала, прошептала быстро, словно задохнувшись:       — Я точно буду жалеть об этом утром.       — Почему? — усмехнулся мужчина. — Ваши слова не ушли в никуда, тогда бы, может, было бы обидно, хотя я думаю, что, по крайней мере, это должно было принести вам некоторое облегчение. Но все то, что вы сказали, — шумно втянул носом воздух, — важно для меня.       Ясмин снова улыбнулась. Даже удивительно, какое неестественно большое счастье способен доставить человеку другой, его ясные глаза, что смотрят с такой теплотой и нежностью, аж дух перехватывает, его широкая улыбка, красиво сложенные в ней очерченные губы, к которым хочется вновь прикоснуться, с каждой секундой все больше, его милые ямочки на щеках, его голос, такой нежный, дрожащий, как звон струн музыкального инструмента, движение волос, мягко струящихся по плечам, плавное вздымание полной груди, в которой так много чувств, в тонких запястьях, осыпанных родинками, в талии и пухлых бедрах, в округлых коленях и оголенных ногах. Пышная роза с яркими лепестками, на твердом стебле, покрытом шипами, что сперва отталкивали, оставляли маленькие ранки на пальцах, но теперь же не представляют опасности, потому что есть место, чтобы мягко взяться на него, гладкого; цветок, который больше не найти нигде, единственный такой, желающий принадлежать мужчине, его не заслуживающему.       Его нежная, прекрасная роза…                                   Зейн с размаху ударил по будильнику, без остановки трезвонящему у него под ухом, случайно скинул на пол, отчего аппаратура издала будто предсмертный писк и оскорбленно замолчала. Мужчина поднялся на локтях и глянул за кровать, проверяя, не разбил ли его вдребезги, и, удостоверившись, что, вероятно, старый будильник, привезенный из Сефера, и его переживет, откинулся на подушку.       Улыбнулся. Впервые за последнее время сон приносит некоторое удовольствие, если не правильнее сказать — счастье, глупое, такое наивное, словно Зейн двадцать пять лет скинул в возрасте, радуется приятному миражу. Конечно, если бы сны были чем-то общедоступным, подобного бы не было, потому как на сей раз Ясмин явилась так, что неловко становится из-за такой наивности ее представления, ее слов и действий. Мужчина с наслаждением копал, копал, копал вглубь сознания, вспоминая все больше и больше деталей сна, как она пришла к нему, как говорила о том, что волнуется о нем, как потом он целовал ее руку, а потом — ее… Сложно представить, чтобы он так себя в реальности вел — да никогда бы, но сон на то и сон, что там правят чувства, а не оболочки, в которые люди облачились, чтобы спрятать свое настоящее «я».       Сегодня их неоднородную компанию ожидает поход в Городской Театр Рио-де-Жанейро. Идея то ли Джека, то ли Каролины — сказал, во всяком случае, Мустафа: это было вчера днем, когда Зейн позвонил, чтобы узнать время и место встречи, ведь, видимо, парень решил не посвящать его в это, а тогда мужчина сам себя плохо понимал, не то что окружающих. День предстоит долгий, непростой — принятие принятием, но, быть может, Ясмин не стоит хотя бы пока об этом знать. Надо будет настраивать себя на правильную волну эмоций, вести себя нормально, быть как всегда спокойным, непредвзятым, бесстрастным, ко всем вежливым и одновременно ко всем холодным.       Зейн снова присел, потер глаз, будто засыпанный песком, и через секунд пять вдруг послышался глухой звон где-то сбоку от кровати, словно с постели что-то упало. «Все же что-то отломалось от будильника», — скривив губы, с неудовольствием подумал мужчина, с кряхтением перекатился на один бок и флегматично глянул вниз.              Нет. Будильник абсолютно целый. Ни детальки, ни кнопочки не отлетело. С этим все в порядке.       Но Зейну не послышалось, как бы ему сейчас, в данную секунду ни хотелось обратного.                     Потому что дрожащие пальцы вцепились в упавший с кровати на пол маленький женский крабик для волос.