фокус

— Буду твоей женой! Я это знаю. — О, хорошо.

Ноябрь

— Почему ты думаешь, что я сделаю это первым? — Ты точно сделаешь это первым… — Ха… У тебя теперь такое выражение лица, как будто ты сейчас опять расплачешься. И хотя Рео ответил: «Да», вспыхивая так ярко, что Юкимия бросился проверять у него наличие жара, облапав ему лоб своими длинными, увенчанными множеством золотых колец пальцами, им так и не удалось встретиться на этой неделе. И следующая тянулось неумолимо медленно, наполненная смутным предвкушением чего-то и особенно томительным ожиданием, так, что когда Рео увидел его на станции — просто по-человечески! — ему не осталось ничего другого, кроме как налететь на него со спины, радостно обнимая. — О, я так соскучился по твоему ничего не понимающему выражению лица, — выдыхает он радостно прямо на ухо Сейширо, утыкаясь носом в чужое плечо. — Кто бы мог подумать, что я могу оказаться таким занятым дядей… Он отстраняется, поспешно поправляя взлохмаченные ветром волосы, а Наги оборачивается, смеряя его долгим взглядом, а потом медленно, будто бы и не особо хочет в этом признаваться, произносит: — Я тоже ждал. Улыбка Рео от уха до уха расплывается, и он смеется в кулак, а потом ерошит ему волосы, нисколько не заботясь о его прическе — Наги, кажется, пытался уложить волосы набок… Он писал, что бросил эту затею спустя ровно две секунды. — О, так ты скучал? — Нет… — Точно скучал! — Да нет… — но это звучит почему-то не так убедительно, как должно было быть, потому что Рео ни капельки ему не верит. На этот раз до студии они берут такси — холодает, и Рео жалуется на то, что у него болит горло, потуже заматывая себя шарфом, да так усердно, что Наги останавливает его со словами: «Ты, кажется, скорее умрешь от удушья, чем от простуды». Он снова смеется, не помня, когда у него за последнее время было ещё так много поводов для простой улыбки. Нет, они, конечно, были — его жизнь не была жизнью какого-то неудачника, просто несчастного человека… где всегда было темно, грязно и сыро, где его встречали угрюмые потолки и молчаливые стены пустой квартиры, где никто никогда не раздвигал шторы и не пропускал в комнату солнечный свет. Хотя, определенно, при всем своем достатке, удаче, таланте и множеству других привилегий, которые ему «подарило» происхождение, кое-чем он все-таки всегда, или по крайней мере большую часть жизни, был обделен. Это кое-что нельзя было ни купить, ни выиграть, ни заработать, хотя — в чем он себе, наверное, нескоро признается, он до сих пор верит, что это возможно. То, что Рео узнает о Наги — он не может прожить дня без хотя бы одной чашки чая с лимоном, его любимый цвет — черный и фиолетовый, потому что он «гм… интересный». Черный потому что он подходит под все и с ним не нужно заморачиваться с выбором одежды. Его любимое время года — весна. Потому что все расцветает — и ему кажется, что у него нет никаких поводов волноваться. Это странно, потому что он может производить впечатление человека, который никогда ни о чем не волнуется. — Я, наверное, выбираю зиму. Мне зимние вещи больше подходят, — смущенно трет пальцем щеку Рео. Видимо, это не кажется достаточно убедительным доводом, потому что Наги невпечатленно выгибает бровь, как будто спрашивая: «Ты серьезно?». Он серьезно. Почему-то ему действительно казалось, что закрытая одежда идет ему больше. — Но когда я сказал это своему фотографу, он посмеялся. Он говорил, что у меня слишком красивое тело, чтобы его прятать, — сначала Рео улыбается, а потом слегка напрягается, чувствуя, как по лицу пробегает тень, и проводит по нему рукой в попытке скрыть это. — Ну, то есть… Я имею в виду, что мне нужно показывать, например, ключицы… Или плечи и шею. Тогда все захотят это купить. Даже сейчас это ощущается немного паршиво. Как будто я чья-то куколка. Но Юкимия говорит, что такова индустрия моды: ты должен уметь продать себя, чтобы то, что на тебе надето, заинтересовало других. Он хорошо с этим справляется… Ему нравится, потому что он ни о чем не задумывается, а у меня не получилось. Может, я просто не был рожден для камеры, — он сдавленно смеется, а потом дергает его за куртку. — Эй, ты меня слушаешь? — Да, — выдыхает Наги, подпирая ладонью щеку. Глубокие глаза у него отчего-то вдруг как будто сделались немного грустными и снова мотрели мимо него. — Я тебя слушаю, Рео. — Я бы подумал, что тебя расстроил мой рассказ, но тут не о чем переживать, — на всякий случай роняет Микаге. — Я сам это выбрал, потому что люблю внимание. Думал, мне понравится, что на меня все смотрят. Может, это и не плохо… Но как будто где-то я свернул не туда. Или это просто было не тем взглядом, что я искал. Теперь Наги смотрит на него, и что-то баламутит темный омут его в глазах, словно поджигая фитиль во взгляде. — То, что я хочу тебя сфотографировать, — Рео борется с желанием начать хлопать разбежавшиеся по рукам мурашки. — Почему ты вообще согласился? Я не заставлял тебя. Но ты уже дважды соглашаешься… — Это… Тут… — он лихорадочно потирает холодными, замерзшими пальцами горячие щеки, думая, как правильнее ответить, и заодно пытаясь решить, что все-таки чувствует по этому поводу, но, к его счастью, они уже добираются до студии, и это дает ему немного времени. Рео аккуратно вешает пальто на крючок, вдруг замечая, что рассеянный и небрежный Наги, в первый день сваливший рюкзак прямо на пол студии, вешает свою куртку и рюкзак следом. Ему это нравится, нижняя губа дергается и, хмыкнув, он падает на диван, закидывая ногу на ногу и подпирая кулаком щеку. — Ты не ответил, — не сдается Наги. Кто из них ещё настойчивый. — Я… хочу этого, — пробует на вкус Рео половинчатое признание. Сердце ухает вниз. Наги опускается рядом. В его глазах, устремленных на него, Рео читает вопрос и вновь краснеет: — Тебе все так и скажи. — А зачем что-то скрывать? — резонно замечает Наги, и его лицо принимает даже несколько серьезный вид. — От недопониманий и лжи только больше мороки. — Тебе, может, легко говорить. Ты как прямой бамбук, — неловко говорит Рео, отворачиваясь и пряча лицо за ширмой мягких фиолетовых прядей. — Ты вообще не хочешь заморачиваться. А я не такой. И что ты строишь тут из себя святую прямоту! Сам не всегда отвечаешь на мои вопросы! — Может быть… — принимает выпад Наги, и он все еще чувствует его взгляд на себе. Пробирает до кости, но так это ощущение нравится… Некоторое время они молчат, и Рео думает о том, что ему наоборот это нравится — возможность быть с кем-то честным. Это действительно сразу упрощает многое, и ему повезло, что Наги оказывается тем самым человеком, которому хочется признаваться — снова и снова, потому что он довольно часто отказывал себе в подобной роскоши. Быть обнаженным и обнажившимся — сколько бы ни раздевали его камеры и люди, никто не мог дать ему этого ощущения безопасности и принятия. Наоборот, эта оголенная беспомощность, эта уязвимость — все это прямо противоречило тому, чему он привык, его собственной системе выживания. Скрываться под масками, подстраиваться под окружение для человека его статуса совершенно естественно. Он всегда был хамелеоном, даже с Наги, особенно в первые дни, когда ощущал потребность в том, чтобы быть особенно осторожным. Но теперь… Многое изменилось. Хотя трудно сказать, что Наги делает что-то особенное для него: кажется, он просто такой, какой есть, и все же этого оказывается достаточно. Романтики и мечтатели называют подобное судьбой, но он немного боится этого слова, не обнаружив пока всей правды об их взаимоотношениях. — Не хочу делать то, что тебе не нравится, — вдруг говорит Наги, видимо, придя к какому-то умозаключению. Разговор вдруг начинает напоминать Рео игру в шахматы. В конце концов, он тоже решается сделать ход: — Как я уже сказал, мне нравится, когда на меня смотрят. Просто не таким взглядом… Наги вдруг хмыкает, подаваясь вперёд и заглядывая в его горящее смущением лицо, чтобы уточнить: — То есть, мой взгляд тебя устраивает? Ах, точно. Белые начинают и выигрывают. А это, кажется, цугцванг. — В нем есть что-то такое… Другое, — мучительно мнется Рео, вдруг с ужасом понимая, что буквально признается ему в симпатии, потому что ничего не принесло бы ему удовольствия больше, чем внимание человека, в которого он влюблен — это же так очевидно, в этом нет никакой загадки. И, конечно, его взгляд будет для него особенным. Стоило ли ему распинаться о том, что никто никогда его не любил, не лелеял и не восхищался им так, как бы он того хотел? Не смотрел на него с чувством? Да он даже ещё не начинал говорить об этом, не до конца понимая природу своих ощущений, заставив Наги копаться в этом вместо него, чтобы теперь он смотрел на него с играющей на губах едва различимой довольной ухмылкой. — Другое… Да, мне тоже нравится смотреть на тебя. В этом что-то есть. Рео давится воздухом, замечая, что вжимается в спинку дивана, в то время как Наги подается ближе к нему, не давая повиснуть слишком большой дистанции между ними. Он нервно смеется, махнув на него рукой: — Ага… И что это должно значить? Сейширо вдруг удивленно моргает, склоняя голову набок. — А ты серьезно не понимаешь? Или это у тебя такой способ флирта? Рео ощущает, как его от лица отхлынули все краски. Он смотрит на него, слегка приоткрыв рот, а потом осознает, что это очень глупый вид, поэтому выдавливает наугад несколько звуков, которые сливаются в какие-то слова: — Ты о чем? — Я думал, это очевидно, что ты мне нравишься, — Наги пожимает плечами. Спокойно, уверенно, невозмутимо. Он действительно не встречал еще подобных ему людей. Рео сглатывает, не сводя с него взгляда, из просто удивленного переросшего в едва ли не ошарашенный. Какое странное, сбивающее с толку признание… Это ведь оно? Сердце, этот плотный мышечный мешок, завернутый в кровь, начинает биться чаще, и бьется о клетку ребер так отчаянно, что как будто разбухает, увеличиваясь в размерах, и напирает, напирает… Вдруг появляется щекотливая мысль… Что должно последовать за этим моментом? Разве, по закону всех жанров, не должно тут быть кое-что ещё? Например, поцелуй?.. Поцелуй. Разве нет? Вообще-то это по части Наги — Рео ведь совсем не интересуется романтикой… Однако, как бы сильнее не билось его сердце в ожидании этого «ещё», не происходит ничего, совсем ничего, словно не было этого признания только что. И Рео жмурится — наверное, Наги имел в виду, что он нравится ему как человек. В конце концов, в слове «нравится» нет никакой интимности. Что это вообще значит, «ты мне нравишься»? Это может говорить о чем угодно и не иметь никакого значения. Есть множество вещей и людей, которые нравятся Рео, и признаться в этом ему не составит никакого труда… Возможно, поэтому Сейширо удается все так легко? Но оставлять эту ситуацию вот так, создавать подобную нерешенную недосказанность между ними нельзя, и он уже открывает рот, чтобы уточнить, не заметив, насколько затянулось это молчание с его стороны, полное тщательно анализируемых им чувств и мыслей, потому что Наги прерывает его каким-то скупым: — Может, начнем съемки? А это уже что-то новенькое о нем: Наги ещё никогда не торопил его начать. Рео молча соскальзывает с дивана, вытирая вспотевшие ладони о ткань брюк. Испытывая несвойственную ему уже какую-то робость, далекую от смущения, он думает о том, что сделал что-то не так, но, подняв на Наги взгляд, удивленно замечает, что тот слегка улыбается, тоже поднявшись, спрятав руки в карманы и замерев в расслабленной позе. На его взгляд Сейширо отвечает: — Я узнал прогноз погоды на сегодня. На вечер обещают дождь. Повисает пауза. Рео моргает, не в силах отделаться от ощущения, что за этими словами есть что-то ещё, большее, чем простая констатация факта. И вдруг понимает: прогулка! — Гм… Надеюсь, он нам не помешает… — чуть хмурится Микаге, двигаясь к шкафу, чтобы выбрать что-нибудь из атрибутики для этих съемок. Хотя думать о съемке сейчас хочется в последнюю очередь. Этап третий… Третий. Персонаж пробуждается, наполняется чувством… Жизнь и процветание во всей своей красе. Возможно, сюда подойдет что-то красное, но он не хочет, чтобы это было слишком вычурно — например, в виде юкаты или… О!.. Рео пораженно распахивает глаза, осененный внезапной идеей. — О, Наги… — востороженно выдыхает он, в мгновение позабыв о всех недосказанностях, оборачивается и налетает на него, хватая за локти и крепко сжимая. — Ты же не против, если я использую на тебе помаду? Наги смотрит на него слегка удивленно, бегая глазами по лицу. — Гм… Ладно? — Это гениально, — широко улыбается Рео, усаживая его обратно на диван. — Это лучшее, что могло прийти мне в голову… — Откуда у тебя… такие штуки? — странным голосом спрашивает Наги, пока Рео возится в косметичке. — Я же был моделью, — он грозно указывает на него тушью, словно спрашивал Сейширо невыученный урок. — В этом бизнесе нет особого разграничения между тем, кому можно пользоваться косметикой, кому нет… Если ты об этом. В этом плане там все равны. — А ты красился? — Пф, Наги, — Рео фыркает, перебирая оттенки. Это не должно быть чем-то слишком темным и ярким до пошлого, да и Наги сам по себе очень светлый, буквально белый, и черты его лица довольно твердые, так что в его случае с яркими оттенками нужно быть осторожнее… Слишком светлое тоже потеряется на лице. А его сокровище заслуживает только идеальных решений. — Ты что, боишься? — Да нет, — пожимает плечами Наги, внимательно наблюдая за процессом опустошения косметички. — Просто интересно, как это все выглядит на тебе. Рео сдавленно смеется, прижимая прохладную ладонь к вспыхнувшим горячо щекам, уже почти не пытаясь скрывать смущение — все равно кончик носа выдает его с головой. Наконец он находит нужный оттенок. — Да что с тобой делать? Все время переводишь на меня стрелки… Как-нибудь обязательно тебе покажу. Готов? Как бы нам с тобой удобнее устроиться, тут, конечно, нет трельяжа… Он упирается коленом в диван, нависая над Сейширо — не очень устойчивая позиция. В горло вдруг поднимается ком, мешающий нормально вздохнуть — они так близко, что он буквально… видит, как колышутся его ресницы, как дергается уголок губ в подобии на улыбку… Чего он опять так улыбается загадочно, как будто задумал какую-то пакость?.. — Садись ко мне на колени? — предлагает Наги, откидываясь на спинку дивана. — Что, прости? — Ты можешь сесть ко мне на колени, — спокойно повторяет Наги, глядя на него из-под полуопущенных ресниц. Рео щипает его за щеку в попытках скрыть то, как бешено заколотилось его сердце. — Перестань говорить так, будто ты пересмотрел на досуге фильмов для взрослых. — Так ты сядешь ко мне на колени? Они оба прекрасно понимают, что есть множество вариантов, как Рео может устроиться, чтобы накрасить его — и садиться к нему на колени совершенно необязательно, но Рео вдруг кривовато усмехается, принимая правила — если Наги хочет сыграть с ним в эту игру, они сыграют. Он садится, пытаясь даже устроиться поудобнее, изо всех сил стараясь при этом выглядеть так, словно происходящее для него в порядке вещей: если притвориться, что такое происходит сплошь и рядом, то можно вообразить, что это ничего не значит — чего он на самом деле вовсе не хотел бы, поэтому Рео идет ва-банк. — Знаешь, мне ещё никогда не предлагали посидеть у него на коленях. Даже ради такого дела. У Сейширо вдруг дергаются руки в быстро осекшемся движении — словно он хотел подтянуть его к себе за бедра, и Рео сглатывает, краем глаза замечая это движение. Становится так жарко, что он неловко оттягивает пальцем воротник водолазки. — Я рад быть твоим первым, — на лице Наги ни блеска эмоции, ни намека на игривость, но теперь, имея возможность быть к нему ещё ближе и рассмотреть ещё более тщательно (как будто он не проводил каждый вечер, разглядывая его снимки), Рео смотрит прямо в его глаза, снова замечая что-то тёмное, глубокое на самом дне, и оно как будто даже шевелится. С каждым днем все больше может казаться, что этот человек не способен испытывать эмоции, такое неподвижное у него лицо, и с каждым днем он все больше убеждается, что этот человек испытывает эмоции даже больше, чем некоторые другие. Он хочет увидеть больше. Нужно только поймать фокус. Рео наклоняется, поднося к губам тюбик, просит его приоткрыть рот и накладывает широкие, уверенные мазки, а сам буквально вибрирует от напряжения — осознавая хорошо, как ему хочется сейчас, чтобы Сейширо все же схватился за него пальцами, притягивая к себе для этого поцелуя, что по всем канонам должен был последовать после его странного признания. И он боится, что Наги читает его мысли по округленным глазам, и верхние веки стыдливо дрожат, пряча горящий взгляд под ресницами. Один, два, три… Изнывая, мысленно считает Рео, прежде чем вернуться к процессу. В какой-то момент Наги действительно касается его — легонько, едва ощутимо придерживает пальцами спину, словно ему вдруг в голову пришла мысль, что Микаге может так увлечься, что перестанет держаться, и он предотвратит неосторожное падение. Но это прикосновение ощущается так обжигающе горячо, что Рео слегка выгибается, на мгновения сведя лопатки и закусывая губу, и ему остается только молиться, что Наги, как раз прикрывший веки, этого не ощутил. Как же ему хочется увидеть больше — и когда он заканчивает «рисовать» на губах Наги, то даже не сразу находит в себе сил отстраниться. В воздухе повисает тихое: «я закончил», неудостоенное ответа — пальцы Наги все еще придерживают его спину, а Рео смотрит на его губы, искусно накрашенные красной помадой. Визуально это делает их еще больше, хотя Наги и так не был обладателем маленького рта. Красиво. Он сделал все идеально, как должен был. — Тебе идет, Наги, — выдыхает Рео, наконец отстраняясь и нехотя сползая с его колен. Сидеть на нем было так приятно, что расставаться с этим мгновением не хотелось от слова совсем. — Поверю тебе на слово… Теперь Рео ещё более сосредоточен, потому что то неуловимое, незримое, о чем он грезил в самом начале, это самое пробуждение — это происходит сейчас, оно уже здесь, начинает пробуждаться, и теперь ему кажется, что он даже знает, на какие точки давить, чтобы увидеть больше — чтобы увидеть наконец этот блеск в бездонных пропастях на дне темных глаз. В Сейширо все на грани искусства, такое прекрасное — и его губы, покрытые тонким слоем дорогой красной помады, представляющимися такими мягкими наощупь, его худая бледная шея и этот сильный, широкий разворот плеч, длинные ресницы и острый кончик носа… Пушистые белые волосы, обрамляющие лицо, сильные скулы — все в нем так необычно, так завораживающе, так притягивающе красиво, что он хочет простоять за камерой вечно — потому что там, за объективом, за которым он так усиленно прячется, никто не узнает, о чем он думает, и его самого почти не видно: так ему казалось, так и было… Пока Наги в первые же секунды не обнаружил его там, не схватил за шкирку, будто нашкодившего кота. И продолжает находить снова и снова. Приподнявший вуаль, застывший у незримой черты, он делает это без высокомерия и излишней гордости, которая могла бы ранить, заставить Микаге почувствовать власть и превосходство над собой, он делает это просто потому, что ему нравится смотреть на него. Это… тоже в нем необычно. — Это прекрасно, — не может сдержаться Рео, не отрываясь от работы, пока Наги меняет позу. — А, знаешь, из всех существующих странных, глупых способов флирта, я бы выбрал для тебя что-то в духе: «Эй, твои родители случайно не ангелы?» Понимаешь? Вот настолько мне нравится то, что я вижу. Наги хмыкает, подтягивая колено к груди. Он одет в ту же белую рубашку, но теперь она застегнута наглухо, потому что его «персонаж», или герой концепта Рео, по задумке, пробудился, но ещё не осознал этого, поэтому предпочитает держаться на расстоянии. Есть в этом что-то от самого Наги; впрочем, иногда Рео кажется, что это с самого начала было историей о Наги. — Если это была попытка меня смутить, у тебя ничего не вышло, Рео. — Продолжай звать меня по имени, и смущаться буду я, — бормочет Рео. — Мне нравится, когда ты смущён. Щёлк. Рео прерывается, чтобы выпить воды, напускно строго стреляя в него глазами — мол, шуточки у тебя, на что Наги — с, о боже, таким довольным видом на почти не изменившем выражения лице, — отвечает прикосновением к своему носу, как бы намекая на то, что его кончик снова покраснел. — Красиво, — выдает он, когда Микаге возмущенно шипит что-то про то, что у него просто, наверное, температура, потому что он простыл. И вообще, у него, должно быть, озноб. Какое-то время спустя Рео объявляет о конце съемки и рассыпается во всяческих похвалах и даже самозабвенно гладит его волосы. Ему очень нравится то, что у них получается. Наги справляется ничем не хуже профессиональных моделей. Настоящее сокровище. — Теперь твоя очередь, — напоминает «сокровище». — Какой ты настойчивый, — жмурится он, когда Сейширо усаживает его на свое место, задержав на считанные мгновения пальцы на его плечах. Уголок губы слабо дергается в ответ на его замечание. — Ну, это справедливо. Я ведь так и не сфотографировал тебя тогда. Теперь я хочу сделать снимок. — У меня волосы растрепались, и я вообще не выспался сегодня… Наги бесцеремонно зарывается пальцами в его волосы и начинает ерошить, растрепывая еще больше, прежде чем отстраниться со словами: — Теперь точно растрепаны. Рео показывает ему язык. Сейширо наклоняется к камере, замирая всем телом, и Рео думает о том, что хочет забраться в его голову и все-таки узнать, что он думает, что входит в понятие «разное» и что значит «ты мне нравишься, это очевидно». Он хочет спросить его об этом прямо сейчас, заодно помешав съемке, но губы застывают, чуть распахнутые, не в силах сомкнуться в звуке. Он слышит щелчок камеры, испуганно захлопывая рот и вздрагивая от неожиданности, но Наги, как ни в чем не бывало, продолжает, и он сам меняет позу, потому что он ничего у него не просит. — Ты напряжен? — тихо произносит Сейширо. — А говорил, что тебе нравится мой взгляд. — Нравится, — выдыхает Рео, отводя глаза, и с сожалением поджимает губы, прежде чем озвучить честно. — Я думаю о том, что ты думаешь. — Всегда о тебе, — по голосу кажется, что Наги снова очаровательно хмыкает. — О чем ещё я могу думать, когда ты передо мной? — Не знаю. О том, понравится ли тебе то, что ты увидишь. О том, что я выгляжу искусственно. Примитивно… Что это будут неудачные снимки. Есть масса вещей, о которых ты можешь подумать. — Не знаю, что все это значит, — пожимает плечами Сейширо и, наверное, он действительно не понимает, что это такое, потому что впервые фотографирует кого-то. Здесь Рео впервые ловит себя на волнующей мысли — если у Наги получится, если ему понравится фотографировать, это ведь может стать его хобби — или даже занятием по жизни, и он находил особенно приятным почему-то, что у них могут продолжать свое сотрудничество и дальше. В этих мыслях, забегающих далеко вперед, Рео не замечает, как Наги делает кучу снимков, наверное, совершенно одинаковых, потому что он не помнит, чтобы как-либо менял позу, но на пробу коротко взглянув на него, Микаге понимает, что Сейширо более чем удовлетворен. Он… выглядит таким довольным, что эти его темные глаза, точно пламенеющие угли в камине, подозрительно — но так обезоруживающе — блестят. — В этом что-то есть, — выдыхает Наги, пока Рео заботливо стирает с его губ помаду, вооружившись влажной салфеткой. Для этих целей он уже не садится к нему на колени, хотя сам внушительно подрагивает от одного только фантомного ощущения их близости. Ему не нужно развивать мысль: Рео, как ни странно, за этот месяц общения с ним приловчился понимать его оборванные на полуслове выражения, он даже находил в них его особенность, которая тоже его очаровывала. И он чувствует прилив такой свежей радости, что к щекам приливает кровь — в таком мягком, нежном румянце, вызванным не смущением, а удовольствием, потому что, оказывается, так приятно делить с кем-то одно чувство — от этого оно становится ещё дороже сердцу. Он никогда не думал о том, что это может быть таким приятным, выступающим сильно вперед на фоне всего остального. — Хочешь, я буду твоей первой личной моделью? Я не думаю, что хотел бы возвращаться на эту сторону, но… я вдруг понял, что если это ты, то все в порядке, — заметив его взгляд, поспешно поясняет Рео. — Правда, не уверен, что подойду тебе в качестве модели, представляющей твоё портфолио — но оно тебе оно понадобится только в том случае, если ты захочешь заняться этим профессионально… Хах… — Он вдруг чувствует странный укол в районе груди и сосредоточенно потирает переносицу. — Но пока ты любитель, мне кажется, я могу тебе подойти? Он случайно трактует его удивлением именно таким образом, в следующую же секунду ругая себя за излишнюю неуверенность — и откуда она только проклюнулась, когда он всю жизнь корчил из себя человека, точно осознающего свою привлекательность? Наверное, все дело в том, что Наги стал первым, кто обнаружил это, заметил, приподняв с лица ту самую пресловутую вуаль, когда спрашивал о его профиле в соцсети. Не то чтобы Рео ощущал потребность в том, чтобы говорить об этом или в целом воспринимал это чувство как проблему или что-то острое — скорее он сам привык носить эту маску, не замечая как это стало чем-то естественным. Это так странно, ощущать себя в некоторой степени располовиненным — он красивый и привлекательный и знает об этом, но что-то там, в модельном бизнесе или там, что называется «высокой модой» или там, где все тяготеет к свежести и новизне и чему-то необычному, или, может быть, там, где мода перестает быть для людей и превращается в искусство, он внезапно ощутил свою красоту обузой и перестал понимать, что с ней делать. Этот кризис вроде не мешал его дальнейшей жизни, но, как оказалось, нашел свой выход здесь — перед человеком, который ему так нравится, в которого он трепетно влюблен, который держит камеру, как держали камеру некоторые люди до — без лиц, но с огромными ртами, повторяющими ему «немного сексуальнее», потому что «много» или просто «сексуальнее» в его случае было бы уже перебором. — Ты мне подходишь, — бормочет Наги и бросает странный взгляд на спрятанный штатив в углу комнаты. Рео кивает, слабо улыбаясь. А затем Наги, словно тоже впадая в неуверенность, едва слышно добавляет: — Зачем мне кто-то ещё? Но Рео, поглощенный своими мыслями и уборкой, его уже не слышит.