фокус

Пусть мир, в котором он обитает, в каком-то смысле искусственен.

Сам Труман искренен до мозга костей.

Ноябрь

— Я не любил никого никогда… И как будто не нуждался в этом. — Что теперь?.. — Теперь мне хочется… узнать. Да, я хочу знать об этом больше. О тебе. Рео подталкивает его в спину, чтобы он поторопился к выходу, но Наги не двигается с места, только оборачивается и смеряет его долгим пристальным взглядом. — Что? — пыхтит Рео, тут же поворачиваясь к зеркалу. — Что-то не так? — Ага, — Наги кивает на смотанный шарф, покоящийся на полочке для одежды. — Ты забыл шарф. — Зачем мне шарф? — Ты же болеешь, — пожимает плечами Сейширо и наконец двигается к выходу. — Там сегодня холодно. И ты всю дорогу жаловался на больное горло. Рео так и застывает, изумленный, посреди комнаты, а потом, дрогнув от какого-то неясного чувства, что заставило его поджать губы и спрятать глаза, все же повязывает шарф вокруг шеи, заматываясь плотно, с усердием. Поправляет фотоаппарат, висящий на груди, а затем, хмыкнув, тихо произносит: — Знаешь, для человека, чуть не утонувшего в ванной, ты слишком внимательный к другим. — Не может быть, — бросает Наги, уже выбираясь на улицу. Как-то оживившись и заметно повеселев, Рео нагоняет его и треплет по волосам, хорошенько взлохмачивая. — Правда! Кто бы мог подумать, что ты такой заботливый… — Я просто не хочу, чтобы ты заболел, — в своей излюбленной манере поясняет Сейширо, слегка съеживаясь под его лаской, и прячет руки глубоко в карманы. — Тогда мы не сможем видеться. Работать тоже. И я не смогу тебя фотографировать дальше. — Ты уже звучишь как маньяк, ты это знаешь? — Рео не может сдержать смеха. На редкость прозаичные мотивы. Наги не спрашивает его, куда они идут, да и сам Рео об этом не задумывается, решая бессмысленно петлять в переулках — вдруг удастся сделать несколько «городских» фотографий, а заодно оставить себе несколько воспоминаний — удачно, что фотоаппарат, по привычке, практически во всех случаях при нем. Кто бы мог подумать, что Наги сможет так загореться идеей фотографировать… Если это, конечно, можно так назвать. — Не может быть, — повторяет Наги уже не без самодовольства, но все с тем же невозмутимым видом. — Да, — Микаге щипает его за щеку, оттягивая, и в ответ на это Наги слабо, как будто больше для виду, пихает его локтем. — Сам подумай: всё, вообще-то, должно было быть иначе. В начале. Это я набросился на тебя, а ты пал невинной жертвой моего энтузиазма и невообразимого природного обаяния. — Наги усмехается, а Рео, то ли приободренный свежим, прохладным воздухом, то ли его заботой, вдохновленно продолжает. — Но все как-то изменилось. И если я хотя бы веду себя прилично, то ты даже не скрываешь своей одержимости идеей сфотографировать меня! Где твое уважение?! — он прикладывает руку ко лбу в преисполненном драматизма жесте. — Ты ужасно груб, знаешь ли… — Ты вел себя прилично… Да… Ты явно меня преследовал, раз смог найти даже в метро… Ты ведь богатый… Очень богатый, зачем тебе пользоваться общественным транспортом? И разве я не старше тебя? Ты ни разу не называл меня сэмпаем. — Какой ещё сэмпай, — Рео прижимает ладони к глазам, пытаясь унять выступившие слезы от смеха. — Всего-то на три месяца! Мы могли бы учиться в одном классе, дурак! — Хорошо, — покладисто отзывается Наги, и приоткрывший слезящийся глаз Рео в этот момент готов был поклясться, что уголок его рта дернулся в намеке на улыбку. — Но это не отменяет того, что ты меня преследовал. Он переводит дух, чуть не спотыкаясь о чей-то брошенный пакет. — Снова мимо. Вообще-то это ты подсел ко мне, когда кругом была целая куча свободных мест! Ты специально сел рядом со мной! Так что кто из нас еще преследователь… Осень кончается — но бархатный сезон красного цветения в самом разгаре. Рео видел это тысячу раз, все эти пышные клены, похожие на полыхающие костры, эти цветы, этот пейзаж, окрашенный в багровый… Кажется, всю жизнь находясь среди вещей, даже самых красивых, привыкая к ним, теряшь осознание этой значимости. И красота заканчивается там, где начинается обыденность. Ясное небо, иней вдоль темных полос дорог, капли дождя на стекле… Красота прячется в каждом мгновении, её сложно обнаружить, но ещё сложнее доказать… Даже объектива будет недостаточно. А между тем он — видевший это уже тысячу раз — вдруг улыбается, когда к его ногам опускается красный кленовый лист с желтыми прожилками, собирающимися в причудливые узоры. Может быть, он сам мог не всегда ощущать эту значимость — до того это ощущение хрупкое и подвижное, до того легко растворить его в пелене расфокусировавшегося взгляда… Но если уж поймать мгновение, сместить все в одну точку… Многое становится до кристального ясным. Такой вот фокус. Может быть, поэтому он предпочитал снимать людей? — Это правда, — вдруг соглашается Наги, когда они сворачивают в какой-то запустевший двор. Рео идет чуть впереди, то и дело останавливаясь, чтобы сделать фото — точно пригодится для альбома. Хорошо находить необычные вещи и привлекать внимание к их красоте: гораздо сложнее заставить других разглядеть ее там, где они не привыкли ее замечать. Он оборачивается на застывшего позади Сейширо и, крайне обворожительно, хоть и не догадываясь об этом, улыбаясь, подносит фотоаппарат к лицу: — Правда? Что именно? Ну, сокровище мое, скажи: сыр! — Я тебя узнал, — говорит Наги, слегка склоняя голову набок. Щёлк! Рео медленно опускает фотоаппарат, слегка растерявшись от неожиданности, и, видимо, расценив его молчание по-своему, Наги добавляет: — Сел рядом, потому что я тебя узнал. Вообще… Я думал написать тебе. Не знаю, правда, зачем… Но я её не выбрасывал. Твою визитку. Надо же. Рео потирает затылок, смущенный и сбитый с толку одновременно. Ему казалось тогда, что в этой истории он явно был тем, кто заинтересовался им первым, но похоже… Все не совсем так, как кажется на первый взгляд, и мысль эта такая волнующая, так приятно щекочет изнутри, вынуждая сердце томительно вздрогнуть. Тем временем Сейширо подходит к нему почти вплотную, и он весь замирает, боясь даже посмотреть по сторонам — но вокруг все равно, к счастью, безлюдно, потому что делать тут нечего. По крайней мере, в это время суток. А Рео почему-то снова думает о поцелуе — о том, что Наги сейчас его поцелует. Разве не должен он его поцеловать? Ему кажется, сейчас самый подходящий для этого момент. Нет… Какая-то глупость. Он ведь сказал: «Ты мне нравишься». Нет, он потом сказал об этом еще громче, сказал, что он забыл надеть шарф… Если бы Наги сейчас его поцеловал, они бы… И чем больше эти мысли охватывают его существо, пробираясь в самые уголки трепетно стучащего сердца, тем больше он теряется, готовый даже зажмуриться, если заметит его случайное движение, но Наги снова не делает ничего из того, о чем он так усиленно думает последние пару минут. Только снимает с его шеи фотоаппарат, подносит к лицу, направляя объектив на него, и делает фото. А потом, с бесчеловечно короткой улыбкой, как-то уж игриво потянувшей вверх уголок губы, вешает его обратно ему на шею, касаясь пальцем кончика носа. — Покраснел. — От холода! — возмущается Рео, несильно ударяя его в плечо. Но возмущается он преимущественно на самого себя: разве можно постоянно думать об этих поцелуях и выставлять себя сплошным дураком, в жизни никогда не целовавшимся? — Неправда, — продолжает усмехаться Сейширо, — у тебя и кончики ушей покраснели. А… подожди. От холода, да? — А говоришь, что это я веду себя неприлично, — Рео складывает руки на груди, ухмыляясь криво в ответ на его довольную гримасу. — Признайся уже, это было твоей целью с самого начала. Наги снова слишком серьезно воспринимает его безобидную штуку. — Да нет… Я и сам не знаю, какой была моя цель. Мне кажется, у меня ее не было. Ну, наша встреча все равно была всего лишь случайностью. Типа… Как в «Вечном сиянии чистого разума». — Да, наверное… — Рео задумчиво теребит лямку, на которой висит фотоаппарат. Он все еще чувствует прилипающий к щекам жар, но голову не поднимает не от смущения, а от какого-то другого, более тоскливого чувства. — Если бы не опаздывал так тогда, ничего бы не было. Тихий порыв холодного ветра ласково встрепенул волосы на его макушке. — Тогда давай обнимемся, — говорит Наги странным голосом: будто до этого размышлял вслух, а теперь пришел к какому-то выводу. Они встречаются взглядами, и Рео уже улыбается солнечно, кивая, прежде чем сомкнуть вокруг него руки. Чувство от того, что чужие обвились вокруг него в ответ, такое мягкое. И становится вдруг очень тепло: так приятно тепло, как бывает, когда спасаешься наконец от холода, после того, как был вынужден мерзнуть очень долгое время… И, прижавшись щекой к его плечу, Рео вдруг понимает, что это за чувство. Он ведь… давно так ни с кем не обнимался. Давно не было так, чтобы хотели обнять его. Ему кажется, что Наги сейчас чувствует то же самое — и словно в подтверждение своих мыслей, ощущает (едва уловимо, но так сокровенно) как чужие пальцы чуть крепче сжимаются на его спине. Очередной раздавшийся порыв ветра, все сбивающий в кучу тяжелые свинцовые облака, поднимает вспыхнувший хоровод опавших красных листьев, опрокидывает какие-то картонные коробки, звенит пустыми банками из-под пива. Раздается грохот, и оба они, словно разбуженные, вздрагивают, резко отстраняясь друг от друга. Но это всего лишь кошка (а, может, кот), опрокинув за собой кучу ящиков, нагроможденных друг на друга, спрыгивает на кучу мусора и чуть не проваливается внутрь, издавая громкое жалобное мяуканье, прежде чем ловко преодолеть препятствие. Рео прыскает в кулак, но остается на месте, не решаясь к ней приблизиться: не уверен, что, зайдя глубже в такой мертвый квартал, они найдут место, чтобы помыть руки. Но Наги, кажется, без принципов: опускается на корточки, когда кошка, игриво мотая хвостом из стороны в сторону, приближается к нему, чтобы потереться о ноги. Некоторое время Рео наблюдает за тем, как он скользит пальцами вдоль черной пушистой спины и, не сдержавшись, опускается рядом, тоже протягивая руку. Их пальцы, сталкиваясь, касаются друг друга, и мурашки пробирают его до костей — но все это так нежно, что хочется сталкиваться еще и еще, лишь бы быть ужаленным снова. Неловкий смешок, в очередной раз спрятанный в кулак, касающиеся друг друга острые колени и черная кошка, шныряющая меж двух склонившихся фигур то туда, то сюда… В уютном молчании на троих, они так увлекаются этим, даже не переговариваясь, словно играя в какую-то игру, что, когда Рео наконец поднимается, утягивая Наги за собой, то чувствует легкую ноющую боль в ногах. Он фотографирует и кошку, и Наги, и они идут дальше, вспоминая о том, что им можно разговаривать, и теперь болтая о животных и еще каких-то вещах, не особо что-то значащих, наверное, но отзывающихся в душе. Парк, в который они забредают, чем-то похож на аллею, в которой они столкнулись месяц назад. Тогда Рео спешил, бежал, не разбирая дороги, а потом споткнулся обо что-то — кажется-то это было чей-то забытой сумкой, — и оказался в цепкой хватке сильных рук. Наги говорил ему потом, что обычно ничего не может заставить его оторваться от решающей битвы, но сильный импульс, который он резко ощутил в этот момент, будто сам подтолкнул его к тому, чтобы ухватиться за него. Рео пошутил, что из Наги вышел бы хороший — нет, крайне одаренный футболист, настоящий гений! Морока, пожимал плечами Сейширо, а Рео смеялся, называя его ужасно, невозможно ленивым. «Будь я футболистом, я бы обязательно раскрыл всему миру твой талант. Но… поскольку я фотограф, буду заниматься тем, чтобы показать всем твою красоту». — Сейчас мог бы быть золотой час, но небо беспровестно заволокло тучами, — с сожалением протягивает Рео, плюхаясь на свободную скамейку и вытягивая длинные, стройные ноги. — Я бы показал тебе, каким красивым бывает солнце. — Золотой час? — Короткий промежуток времени перед закатом, — Рео поднимает в воздух руки, запрокидывая голову. Наги садится рядом, уставившись на его пантомиму с молчаливым ожиданием. — Свет такой… мягкий, — Микаге рисует в воздухе круги, а потом складывает пальцы в объектив. — Потому что солнце низко над линией горизонта. И все вокруг улыбается. Портреты в это время особенно хорошо получаются, но я редко снимал кого-то на улице. Обычно солнечный свет ведет себя просто ужасно, но в это время… он меняется. Становится более податливым. Эго-сан часто говорит, что искусство во всем, что мы видим. Я ему верю, хотя сам… не всегда все замечаю. И все равно я стараюсь. Я знаю, в мире столько красивый вещей… — Наверное, — выдох Наги застревает где-то на грани шепота. — Знаешь, я столько хочу тебе показать, — признается Рео, поворачиваясь к нему. — Я бы научил тебя видеть это все! И ты бы увидел самого себя, какой ты… есть, — нижняя губа дергается, и он умолкает. — Ты ведь тоже… долго был один. Рео думает, что Наги скажет что-то в духе: «Прости, но мне это неинтересно». Наверное, именно это он сказал бы еще пару недель назад. Именно это он и говорил ему в самом начале. И именно поэтому сердце Рео сейчас так предательски дрожит. Некоторое время Наги молчит, просто смотрит, даже будто разглядывает, продолжая держать руки глубоко в карманах, а затем медленно, словно взвесив каждое слово, наконец произносит: — Ты можешь это сделать. Рео смущенно улыбается, потом эта улыбка переходит в короткий, какой-то звонкий, точно бисером рассыпавшийся смешок, который тут же прячется в ладони — и внезапно его холодное запястье обхватывают теплые длинные пальцы. — Зачем ты это делаешь? — А? — дергается Микаге, распахивая глаза. — Что? — Ты все время так делаешь, — Наги с меланхоличным видом трясет его рукой в воздухе. — Закрываешь лицо, когда улыбаешься. Ты мне мешаешь, Рео. — Что? — Рео снова смеется, отворачиваясь скорее по привычке, лишенный другой возможности спрятаться. Сердце пропускает удар. Снова он… колыхнул эту шторку. — В каком смысле мешаю? Второй рукой Наги тянется к его лицу, фиксируя пальцы на щеке, чтобы повернуть на себя. На дрожащих губах Рео все еще пляшут отголоски улыбки, придавая его лицу какое-то мечтательное выражение. Воздух вдруг начинает пахнуть дождем. — Мешаешь, — повторяет Наги и отпускает его руку. — Как ты это делаешь? — Рео больше не улыбается, чувствуя себя на какой-то грани. — Постоянно меня находишь, куда бы я от тебя не спрятался. Наги пожимает плечами, сосредоточенно бегая глазами по его лицу, даже слегка хмурясь: непривычный для него вид. — Выходит, прятаться бессмысленно. — Получается, что так… — Рео подается вперед. — Но это не очень честно. Я для тебя словно открытая книга, а ты… — А я ничего от тебя не скрываю, — тут же говорит Наги, тоже слегка подаваясь ему навстречу. Они едва ли не соприкасаются лбами: наверное, только из уважения к пустующим скамейкам, молчаливым свидетелям их свидания. — Да… — Рео трепетно касается пальцами его щеки, рисуя какие-то, ведомые только ему, узоры. — Это почти правда. Он вздыхает, поднимая взгляд в стремительно темнеющее от низких облаков небо. — Чувствуешь? Сейчас дождь пойдет. Я ещё не спрашивал тебя, любишь ли ты дождь… — Мне все равно… Хотя сейчас думаю, что нет. — А я не знаю… Но это одна из красивых вещей, которые нужно уметь разглядеть. Бессмысленный, кажется, разговор, для обоих почему-то наполняется смыслом, словно они говорили не о дожде, не о погоде, а о чем-то другом, более глубоком и секретном, и Рео думает о том, как много ещё глубокого и секретного может скрываться в таких простых, повседневных вещах, если взять их в фокус. — Мы промокнем до нитки, если останемся тут, — замечает он, опуская голову на его плечо. Наги соглашается, продолжая провожать взглядом едва колышущиеся свинцовые тучи. Порыв ветра сбивает в кучу бегущие по тропинке листья, сгибает сухие стебли и весело гоняет брошенный беспечными прохожими мусор. Даже деревья будто в тон ему скрипят, если прислушаться. — Это не было случайностью, — вдруг говорит Сейширо, и Рео даже вздрагивает от неожиданности, так долго и задумчиво он молчал. — Обычно я не смотрю прогноз погоды, да и редко выхожу из дома… Рео дергается — теперь на лоб приземляется первая холодная капля. — Но в этот раз я подумал, что, если что-то помешает прогулке? Теперь раскидистые клены над их головами шумят почти угрожающе. Наги размазывает по лицу первые редкие холодные капли: одна за другой, они разбиваются об их прижатые друг к другу фигуры, словно пытаясь достучаться. Где-то неподалеку звучит заливистый смех. — Ты болеешь, — Сейширо тянет его за локоть. — Подожди, — Рео широко распахивает глаза, и его влажное от дождя лицо расцветает улыбкой, которую он не прячет, и глядя только на его шевелящиеся губы, Наги показывает ему, что слушает. — Продолжай находить меня, Наги! Мимо пробегают школьники, прикрываясь рюкзаками и заливаясь в приступе безудержного веселья, но они не обращают на них никакого внимания. — Гм… А ты продолжай смотреть на меня, Рео, — у него тоже дергается уголок рта. Наги, кажется, улыбается. Рео сияет, перемещая ладонь на его запястье, а затем… их пальцы медленно переплетаются. Капли дождя, уносимые порывами холодного ветра, чуть-чуть и разрежут на длинные полосы темный асфальт. ⠀ ⠀ ⠀ Заваливаясь внутрь, они тут же сбрасывают с себя куртки, охваченные каким-то нездоровым жаром: он блеклым румянцем отражается на их радостных лицах, радостным блеском отражается на дне глаз. Рео тащит его в спальню, на ходу стягивая с худых плеч футболку и тараторит, стуча зубами от холода: — Раздевайся. Я сейчас найду, во что тебе переодеться. Он замечает на себе долгий взгляд Наги и вдруг осознает, что слишком забылся. Это, конечно, не может ни на что повлиять, но Рео чувствует привычное смущение и картинно фыркает, усаживая его на кровать прямо в мокрых джинсах и всучивая полотенце. — Ну же, смелее. Пока Наги в своей медлительной манере принимается раздеваться, Рео прячется за дверцу шкафа, проделывая все то же самое — прыгая в какую-то домашнюю одежду, которую всегда оставляет здесь на случай, если захочет ночевать тут. Он не особо задумывается над тем, что может подойти Наги: у них небольшая разница в росте… Хотя тот все же шире в плечах. Впрочем, вариантов все равно не так много. Вздохнув, Рео прикрывает ладонью глаза, вслепую пытаясь добраться до кровати. — Вот, вот… Возьми это, — он беспомощно взмахивает руками, роняя одежду на пол. — Зачем ты закрыл глаза? — судя по шороху, Наги успешно добирается до кучи вещей. — Ну, чтобы… не смущать тебя. — Мне все равно, — Рео слегка сдвигает пальцы в сторону, чтобы заметить, как Наги потирает затылок. — Смущаться — по твоей части, Рео. Ну, конечно. И как он мог забыть? — Ты становишься все острее и острее на язык, — шипит Рео, падая на кровать и зарываясь лицом в подушку: все равно это личное пространство, которое нужно уважать. Если бы Наги поцеловал его, может, он бы и не стал так держаться… Но тот уже сделал свой выбор! Через какое-то время кровать сгибается под весом Сейширо, который ложится рядом. Рео открывает глаза, слегка отстраняется, выспростает руку и касается пальцами мокрых волос. — Все равно промок весь. Я посушу тебя. — Потом, — бормочет Наги, поворачиваясь к нему лицом. Рео прячет ладонь под щеку, встречаясь взглядом с его горящими в темноте глазами. И давно они стали такими живыми? Странно — каким-то непостижимым образом, он чуть не упустил момент этого пробуждения, процесс которого так стремился запечатлеть на фотографии. Затаив дыхание, Рео заправляет мокрые белые пряди за уши, трепетно касаясь пальцами чужой холодной щеки, как совсем недавно в парке. — Наги, — шепчет так, словно пробует его на вкус. Сейширо мычит в ответ что-то неопределенно, показывая, что слушает. — Ты мне тоже нравишься.

Ноябрь

Он уже час разглядывает снимки, сделанные Наги — слегка хмурясь, но больше от удивления. Это действительно выглядит так хорошо, особенно для новичка, что он, пожалуй, даже мог бы включить их в свой концепт — тогда история этого пробуждения превратится во что-то, наверное… более романтичное. Во что-то про любовь. Историю не про одного человека. Может быть, что-то в духе: «Человек встретил человека». Ему казалось, что Наги не делает ничего особенного или профессионального, когда становится за штатив, но должно быть потому, что его внимание всецело приковано к нему самому, а не процессу съемки. И… Рео убирает фото, захлопывает папку и накрывает ее рукой, так плотно прижимая к столу, словно она может куда-то от него убежать. А затем шумно вздыхает, откидываясь на спинку стула и запрокидывая голову, чтобы уткнуться взглядом в потолок. И он даже не думал, что может выглядеть так. Он ведь тоже не делал ничего особенного — даже не старался, потому что не воспринимал это как часть работы, он просто… Хотел, чтобы Наги смотрел на него как можно дольше, хотел, чтобы он его видел — потому что никто никогда не видел его лицо. Никто никогда не смотрел на него так — и будто в подтверждение влюбленным мыслям на его столе лежит папка с фотографиями, целой кучей снимков, которую успел наделать Наги, где он выглядит совершенно по-новому. Хотя скорее, дело было в том, как он чувствовал себя теперь, когда на него наводили камеру. Будто его посредственная красота каким-то чудесным образом вдруг превратилась в самое настоящее очарование. Как будто самого Рео наконец-то взяли в фокус, как будто теперь наконец он видит себя отчетливо. Даже фотографии, сделанные случайно, когда они гуляли — полны внутренней красоты, живые и настоящие. И наконец-то это он, а не кто-то другой, скрывающийся под его именем. И, кажется, больше не было никаких причин для того, чтобы прятаться. Пусть теперь каждая фотосъемка приобретает характер интимности, и оба ждут ее с нетерпением: Рео все так же снимает Наги, и каждый раз это неизбежно заканчивается тем, что Наги снимает его, и он уже даже не знает, чего ждет больше: возможности сфотографировать его или момента, когда они поменяются ролями. Это превращается в какую-то маленькую игру, и они играют в нее по каким-то определенным, но неозвученным правилам, красивые и влюбленные. Фотографий со временем станет так много, что Рео заведет новую папку. Наги как-то еще раз скажет: — Ты красивый, — выдохнет с таким видом, будто говорит не о человеке, а о, по меньшей мере, произведении искусства. Рео трепещет в ответ на его слова, судорожно вздрагивая от удовольствия. Тень от дрожащих ресниц нежными короткими мазками ложится на бледное точеное лицо. А потом его вдруг передергивает, и он чихает с неестественным звуком, словно очень пытался сдержаться. — Извини! Наги с невесть откуда взявшимся в нем профессионализмом снова примеряет на себя роль скульптора, когда опускается на корточки прямо напротив и тянется рукой к его волосам, бережно заправляя завитую прядь, упавшую на глаза, обратно за ухо. — Ты замерз? Рео отмахивается, коротко усмехаясь, как бы говоря: «Не делай из меня неженку». Да и… Нельзя так легко признавать, что он тает от любого такого незамысловотого прикосновения, неизбежно находя ее опасно граничащей с томной лаской. Словно обещая его согреть, Наги скользит пальцами ниже, и они такие теплые, действительно теплые, ему даже кажется, что горячие — такой теплый след оставляет это его все еще такое невинное прикосновение. Наги на какие-то мгновения замирает, словно вспоминая о том, что вообще-то сначала нужно получить разрешение, и Рео дает безмолвное согласие, прикрывая глаза, когда, сам того не осознавая, слегка тянется ему навстречу. Наги изучает пальцами сильный изгиб тонкой шеи, поднимается выше, едва ощутимо сжимает их. Рео ерзает и сглатывает, чувствуя его кожей. Как глубоко. — Ты сказал, что некоторые люди фотографируют, чтобы найти красоту, — тихо говорит Сейширо, глядя не на него, а на свои пальцы, лежащие на его шее. Рео чувствует, как большой палец проходится вдоль кадыка, словно лаская. Это ощущается так горячо, необузданно горячо, что жар, вспыхнувший в нем, такой сильный, прилипает не только к щекам, а разливается по всему телу. — Рео, я не знал, что такое красота. Мне это было непонятно, неинтересно и не нужно. Но… Благодаря тебе я кое-что вижу. Получается, я фотографирую, чтобы найти тебя. — Тогда… — срывается с губ неосторожное, но Рео вдруг замолкает почти испуганно, еще почему-то не готовый озвучить эти слова. Вместо этого он обнимает его, изо всех сил прижимая к себе и зарываясь лицом в его плечо. Рео улыбается так счастливо и радостно, как, может быть, никогда не улыбался до. И он, конечно, не знает, но в этот момент Наги тоже улыбается — так долго и широко, что, пожалуй, сам не ожидает от себя этого, удивленно касаясь пальцами поднятых вверх уголков рта. Такой вот фокус.

Ноябрь

В Японии прохладная, но все такая же нежная осень — милая художница, едва тронувшая кистью ясный чистый холст. Размашистые штрихи тут и там: маленькие лужи и тонкий, редкий слой кое-где опавших листьев, свежий воздух, утром морозно дышащий в лица прохожим… Прошло маленькое откровение перед грядущим бархатным сезоном красного цветения. Зажглись пестрые клены и гинкго, загорелись тут и там хризантемы… И хотя уже совсем не тепло, как летом, и очень даже влажно, как ранней весной, и хотя уже распустились цветы и загорелась листва, и вокруг есть столько всего, на что можно смотреть — он улыбается ему, крепко сжимая пальцами его руку. Он, честно говоря, в сотый раз рассказывает Наги о конкурсе, который проводит их наставник, о своих соперниках, о Кунигами и даже о Чигири Хёме, которого не встречал лично, но как будто у них что-то там есть, о своем концепте и концептах других, обещает показать и рассказать ему больше, если Сейширо будет интересно. В конце концов, лицо Наги приобретает задумчивый вид, словно он хочет о чем-то спросить, а когда спрашивает, то случайно забегает немного вперед, хоть и не зная об этом: — И что… Этому прям нужно учиться? Мне кажется, у меня и так хорошо получается. Рео заливается хохотом, потирая раскрасневшийся кончик носа, и смотрит на него из-под пушистых, влажных от смеха ресниц как-то совсем игриво, по-лисьи. — Потому что ты настоящий гений. Но, представь себе, это не так просто, как кажется. К тому же, речь больше о том, чтобы выиграть. Представь, что вокруг тебя очень много одаренных людей, в чем-то лучше, в чем-то хуже тебя… В такой толпе легко почувствовать себя посредственностью. Но так как фотография — это ещё и бизнес, нужно уметь сфотографировать так, чтобы тебя запомнили. Вот что мне важно. Хочу, чтобы они слетались к нам со всех уголков света, знаешь… Хочу, чтобы нас запомнили. Они останавливаются — вернее, тормозит Наги, и Рео, тянущий его вперед за руку, тоже останавливается, оборачиваясь на него. Он улыбается, больше не пряча этой широкой, довольной улыбки, обрастая какой-то еще большей уверенностью и энтузиазмом… И как жаль, что он не знает, как приятно это Наги: что он больше не мешает ему смотреть на него. — Я правильно понял, что ты хочешь?.. — осторожно спрашивает Сейширо, с любопытством склоняя голову набок. Какой же он красивый. Хочу, чтобы он всегда улыбался мне так. — Наги, — Рео собирается с духом: он и правда волнуется, потому что все равно боится отказа, хотя отказ в этом случае вовсе не подразумевает их расставание. Он долго, зачарованно смотрит на их переплетенные пальцы, и одно только это тепло согревает его изнутри. Магия. — Давай фотографировать вместе? Такой вот фокус.