фокус

— Я как открытая книга: рассказываю тебе всё сокровенное. А ты не доверяешь мне! — Бесконечная трескотня не есть общение. — Я не трещу. Я хочу узнать. Хочу тебя узнать.

Октябрь

— Ты впечатлительный. — Это неправда. — Ты ведь плачешь из-за фильма. — Я не плачу! — Ты плачешь, Рео. Рео не спешил назначать дату следующей съемки — во-первых, он беспрерывно ломал голову над своим концептом «пробуждения». Размышлял о мелочах, касаемых деталей съемки — фон, декорации и прочий реквизит, цветовая гамма, все это требовало какой-то единой организации и соотвествования собственным требованияем к «сюжету». А соответствовать собственным требованиям оказалось сложнее всего, потому что, пожалуй, он был чересчур скрупулезен, в той же степени, что и нетерпелив. Необходимо было и учесть то, что какой-то оттенок в кадре должен снова стать доминирующим, чтобы отражать эту ступенчатую переходность на новый уровень, пусть и едва уловимую. Это во-первых. Во-вторых, Наги. Он не был уверен, что его лицо готово к этим изменениям — пожалуй, сам Рео ничего не сделал для того, чтобы это случилось. Как зажечь парня, который засыпает с зубной щеткой во рту, думая, что таким образом ему не придется чистить зубы утром? Похоже, он был сильно одинок большую часть своей жизни, одинок по-другому, не так, как он, и привык ее, жизнь, «просыпать». И все же сейчас не было похоже, что у него вообще появился какой-то интерес… по крайней мере, к их работе. И Рео с неудольствием отмечал, что ловит себя на мыслях, которые двигаются в направлении «заставить его проснуться» — а ему хотелось, чтобы это «пробуждение» произошло максимально естественно, не будто, а само по себе. Казалось, его идея грозила обернуться полным провалом, по этому поводу особенно сетовал переживающий за него Кунигами, но он точно не собирался останавливаться на достигнутом, не тогда, когда сам горит так безудержно и страстно. Не тогда, не теперь. Нужно, конечно, больше времени, чтобы Наги понял, насколько красив, насколько это может быть интересным рядом с ним — и чтобы это пламя поглотило и его самого. Он не хотел быть голословным, особенно после того, как наобещал недавно в переписке жизнь, полную красок — красивую, яркую и веселую. Наги ответил тогда коротко: «Ладно… Я ведь уже согласился». Еще одна причина, не менее весомая причина, по которой он не собирался отказываться от идеи (Наги): снимки, которые он держал в руках, выглядели по меньшей мере великолепно. Рео, конечно, нисколько не сомневался в себе и в своих навыках, в умении грамотно подобрать цвета и настроить освещение, поймать ракурс, но даже так он не мог отрицать влияние Наги на каждую фотографию — эти его глаза. Ничего не выражающее, застывшее лицо, как если бы он был той самой скульптурой древней эпохи, вылепленной любящими искусными руками мастера, было красиво, было искусством — а глаза гипнотизировали его взгляд. В душе Рео метались огни — чем больше он смотрел в них, тем сильнее жар прилипал к его щекам, а по груди разливалось тепло. Ему очень нравилось то, что он видел. Настолько, что Рео частенько ловил себя на мысли о том, что фантазировал, каким будет день, когда они соберутся вместе посмотреть фильм. Это ведь совершенно не входило в его планы — сближаться с Наги на каком-то другом уровне, — но свое влечение он отрицать уже не мог — не когда его сердце каждый раз в томном предвкушении вздрагивало, стоило получить сообщение от Сейширо. И, возможно, Рео намеренно оттягивал момент предстоящей встречи, рискуя дедлайном — просто потому, что ему хотелось узнать о Наги больше, чем он мог себе позволить, стоя за штативом, и Наги позволял ему это, что было очень важно — он ни разу не оборвал его сообщениями по типу: «Какая разница? Давай просто закончим работу», нет. Это вселяло надежду, что ему на самом деле тоже было интересно узнать его. Потому что Рео вдруг понял, что протягивал себя ему на открытой ладони, буквально вкладывая себя в его руки, совершенно это не контролируя — то ли настолько ему было комфортно в компании такого «незаинтересованного в жизни» человека, разительно этим от него отличающегося, то ли он настолько был им очарован. В переписке проходит больше недели — пусть и не очень насыщенной, но Рео все равно чувствует небывалый подъем и совершенно забывает о своей главной проблеме — он слишком неловко чувствует себя в компании такого расслабленного человека, как Сейширо. Как оказалось, Наги «немного» страдает от топографического кретинизма и объяснять ему все сложности маршрута все-таки выше его сил, а отправить к нему своего водителя — вопиющее упущение шанса провести время вместе. Поэтому, когда они встречаются на станции метро, чтобы вместе поехать на студию, и Рео вновь оказывается под его долгим взглядом, ставшим как будто ещё более внимательным и даже изучающим, он оказывается в очередной раз сбитым с толку. Этому его состоянию сопутствует только два настроения — смущение и вместе с тем какая-то до крайнего нелепая игривость, и этого он тоже раньше в себе не замечал. — Мне приснилось, что мы играли в футбол, — активно жестикулируя, начинает болтать Рео, когда они заняли места почти в самом конце вагона. — И ты называл меня боссом. Ты говорил: «Так точно, босс». Может, тебе так и стоит меня называть? В конце концов, я же твой босс! Что думаешь? — он щелкает слегка опешившего на вид Наги по носу, а потом звонко хохочет — такой забавный и милый у него вид. — Я… тебе приснился? — как-то осторожно спрашивает Наги, не обращая внимания на его смех. И, прежде чем Рео подумает, что это действительно странно, он беззаботно, с большой охотой поясняет: — Ага. Мне давно не снились такие яркие сны. Все было как по-настоящему! Я чуть не проспал… — Гм. Я не запоминаю снов. — Отлично, — машет рукой Рео, прикрывая лицо ладонью, — только представь, если бы мой образ мучил тебя даже во сне. «Давай сделаем это, Наги!» и все тому подобное. — Мучил? — помолчав, наконец произносит Наги и отводит глаза куда-то в сторону — на мелькающие за окном вагона размытые точки, от стремительного движения растекающиеся в бесконечный поток бесцветных линий. — Я имею в виду, — Рео трет затылок, тоже смещая взгляд, — я ведь почти заставляю тебя заниматься тем, что тебе неинтересно, отнимаю твое свободное время. — У меня его все равно много, — как-то неопределенно пожимает плечами Наги, словно это должно было что-то значить. — Я не парюсь по поводу учебы в университете. — Но ты писал, что не любишь, когда кто-то мешает тебе. — Может быть, — уклончиво отвечает Сейширо, пряча глаза в телефоне. Рео закусывает губу нервно — возможно, отчасти, пусть и неосознанно, но он надеялся, что Наги заверит его, что все в порядке и он тоже заинтересован. Но, наверное, это было уже слишком, потому что он не был ничем ему обязан, и без того оказывая огромную услугу. Микаге суетливо поправляет ладонью волосы, вдруг задумываясь о том, не испортил ли влажный воздух его прическу. С одной стороны, это не имело значения, в конце концов, не ему же сегодня предстоит позировать, а с другой — он хотел выглядеть идеально перед ним и впервые задумывался о том, что его внешний вид может как-то не соответствовать собственным критериям идеала. Тут Рео вспоминает, что вообще-то на днях слегка укоротил волосы, освежив свой внешний вид и добавив ему немного неряшливости, а, значит, он должен выглядеть просто великолепно, как всегда. И ему очень идут водолазки, определенно — и в одну из таких он как раз нарядился сегодня. — А ты сам, — вдруг спрашивает его Сейширо, толкнув коленкой, чтобы привлечь внимание, и Рео ойкает от неожиданности, роняя руку, словно воришка, пойманный с поличным. — Не фотографируешься? Он моргает удивленно, глядя на него вопросительно. — С чего вдруг… Такой вопрос? Наги чешет кончик носа, а потом показывает ему экран телефона с открытым приложением. Рео видит — Сейширо смотрел его последнее выложенное фото. Он хорошо помнит этот день, потому что он один из самых хороших и светлых в его жизни. На фото Рео стоит полубоком к камере, смотрит в сторону, сжимает в руках огромный букет белых цветов, радостно улыбаясь, а Кунигами и ещё несколько участников проекта приобнимают его за плечи, улыбаясь в камеру и показывая два пальца. Никакой загадки. Просто его день рождения. — На твоем профиле почти нет фотографий с твоим лицом. Это, наверное, странно? Что-то внутри переворачивается, сдавливая грудную клетку. Рео дергает краешек воротника пальто, нервно сглатывая, не замечая его пристального взгляда. И почему это вообще должно быть странным? — Вот же лицо, — нервно посмеиваясь, отмахивается наконец он, кивая на фото со своим профилем. — А что, тебе нравится мое лицо? Хочешь, сделаю для тебя экслюзивное фото? Стоит неосторожному вопросу сорваться с губ, как Рео тут же жалеет о своей шутке, и ухмылку с его губ ветром сдувает — как же он позабыл о том, что Наги все воспринимает слишком буквально! Потому что Сейширо снова выглядит задумавшимся, серьезно размышляя над очередным неудачным проявлением флирта со стороны Микаге, и, судя по тому, какой жар прилип к щекам Рео, он страшно краснеет. Каким бы ни был его вердикт, Рео вдруг понимает, что не уверен, что хотел бы это слышать. Наги смотрит на фото, потом на его лицо, бегает по нему глазами, не оценивающе, а изучающе, и Рео ощущает до боли знакомый импульс, но… в груди поселяется какое-то новое чувство, которое кажется сильнее прошлого. — Нравится. Лицо, — наконец выдыхает Сейширо, блокируя экран телефона. — Но это здесь не при чем. Я просто спросил, работал ли ты когда-нибудь моделью… Рео хмыкает, отворачиваясь. Ну вот, он все равно услышал то, что вовсе не хотел слышать, но зачем-то сам же и нарвался. Это ведь был комплимент? — Да… Был опыт, — нехотя отвечает он, складывая руки на груди, всем своим видом показывая, что ему не очень хочется развивать эту тему. Но он забывает, что Наги не был тем человеком, кто может легко считывать эмоциональное состояние других. Он, наверное, и своё с трудом мог понять. — И почему ты решил стать фотографом? — Тебе это действительно интересно или… Ты просто хочешь убить время? — не слишком дружелюбно откликается Рео и, поймав взглядом слегка дернувшиеся в удивлении брови Наги, чувствует мимолетный укол вины, а потом жгучее сожаление, затапливающее грудную клетку. — Прости, если это прозвучало резко. — А? Нет… Я не заметил. Я удивился тому, что у тебя проколоты уши. — Что?.. — глупо переспрашивает Микаге. Наги тянется рукой к его лицу, заправляя волосы за ухо, а потом бесцеремонно, не меняя выражения лица, тянет его за мочку уха, заставляя дернуться маленькую сережку в виде подвешенного на серебряной цепочке сердечка. Рео покрывается мурашками с головы до пят, крепко цепляясь пальцами за обивку сидения, хлопая на него глазами почти изумленно — Наги весь излучает такую уверенность и спокойствие, что он слегка завидует его этой «способности» сохранять лицо. — Тебе идет, — ко всему прочему добавляет Сейширо, в который раз вгоняя Рео в краску. — О… Да? То есть да, — он совершенно по-идиотски хихикает, избегая встречаться с ним взглядом. — Я знаю! У меня ведь отличный вкус. — И волосы короче стали, — продолжает Наги, не убирая руку, и Рео кажется, что он издевается — как можно так спокойно проявлять признаки внимания по отношению к кому-то, не беспокоясь о том, что о тебе могут подумать? — Мг-м… Я постригся на днях, — осторожно отвечает он, боясь пошевелиться и как-то спугнуть это… странное, но приятное мгновение. — Волосы сильно мешали… в работе. Наги усмехается кончиком губ — это так красиво, что он жалеет о том, что у него нет с собой камеры, — и отстраняется, так что Рео не знает даже, хорошо это или все-таки плохо, поэтому неловко оглядывается по сторонам. Прохладный механический голос объявляет их станцию, и Микаге облегченно выдыхает, подхватывая медлительного Наги под локоть и буквально вытаскивая наружу — за штативом он чувствует себя рядом с ним гораздо увереннее, и ему хотелось как можно скорее вернуть этот мнимый контроль над собой в свои руки, пока его пальцы мелко подрагивают в нежной истоме от чужих прикосновений, словно укушенные током. — А что я должен буду делать сегодня? — спрашивает Наги, сбрасывая с плеча рюкзак. — Ничего особенного, — ярко улыбается Рео. Он аккуратно вешает пальто на крючок и ласково, даже как-то любовно, треплет его по волосам. — Я же обещал, что моя работа не будет тебя напрягать. В студии он действительно чувствует себя свободнее — хотя, может, это не было связано только с тем, что рядом с Наги ему нужно помнить о необходимости держать контроль в своих руках. Здесь гораздо меньше места, чем есть в его комнате в том самом месте, в котором живут и работают его родители. В том огромном бездушном здании, с удивительной педантичностью и изобретательностью, напоминая живой организм или, например, полуразвалившийся муравейник, творились деньги и создавался бизнес, и иногда ему было до омерзения скучно и пусто, потому что это не то, что ему принадлежало. Собственная огромная комната, в которой было все необходимое, в которой все было с иголочки и в которой он провел большую часть своей жизни, была для него ничем не лучше каморки. Корпорация Микаге — его золотая клетка — в которую он от рождения был помещен, рассматривалась им не как дом, не как наследство — исключительно как бизнес. Возможно, большего его отцу и не было нужно, потому что он был для него отцом ровно в той же степени, в которой была его домом корпорация — лишь бы Рео не вставал против него, лишь бы готовился и дальше к тому, чтобы стать преемником. Ведь он такой умный, талантливый мальчик. И ни к чему весь этот позор. Правда ведь, Рео? Тебе лучше остановиться сейчас. А студией, в которой он так любил оставаться, было не очень большое помещение со всем необходимым, включая ванную, не такое маленькое, как, конечно, та нашумевшая студия площадью в одиннадцать квадратных метров, но это было жилье премиум-класса, потому что Рео — мальчик из золотой клетки — мог себе позволить и высокие потолки, и панорамные окна, и кучу настенных полочек, заставленных цветами, журналами и мангами, и несколько шкафов со сдвижными дверьми в любой возможной плоскости стены, в которых он хранил одежду, включая костюмы и реквизит для съемок. Напевая себе под нос какой-то старый хит, Рео подплывает как раз к одному из таких шкафов, чтобы выудить оттуда что-нибудь посимпатичнее того, в чем сегодня решил явиться к нему Наги. — Что ты чувствовал, когда я фотографировал тебя? — с интересом спрашивает Рео, перебирая вещи и не глядя на него. Кажется, его вопрос сбивает Наги с толку, потому что тот довольно долго молчит, а потом настороженно спрашивает: — Что ты… имеешь в виду? — Ты же никогда не фотографировался, — чуть хмурится Рео, окидывая ворох перебранных вещей придирчивым взглядом. — А я усадил тебя напротив камеры и сказал: позируй. — Ты сказал: «смотреть на тебя», — зачем-то поправляет Наги. Видимо, это очень важно для него. — Я не позировал, даже не пытался. Я просто делал то, что ты говоришь… — Ладно, — Рео выдыхает взволнованно, когда вспоминает о том, каким образом это происходило. — Может быть, тебе дискомфортно? Чувствовал себя неловко? Или… искусственным? — Он замирает, сжимая в руках ткань, невольно напрягаясь. — Мне было все равно, — уклончиво отвечает Наги, и Рео оборачивается на него, чтобы заметить, что тот смотрит на него с каким-то любопытством, слегка склонив голову набок, словно он для него — какой-то необычный маленький зверек за стеклом, редкий экземпляр в своем роде. — Честно говоря, я даже не думал о съемке. — Вот как… — неопределенно роняет Рео, слегка съеживаясь — ему вдруг становится тесно и жарко в своей коже под этим долгим, томительным взглядом. Очень хочется попросить Сейширо не смотреть на него так, но в таком случае это будет выглядеть, словно тот делает что-то намеренно… или делает что-то необычное, а он не был уверен, что все действительно так, как им ощущается. Ведь Рео вполне мог и ошибаться. — И о чем же ты думал? — Оу, — Наги потирает затылок. — Ты и правда настойчивый. — Прости? — Ну, я думал о тебе, — он снова пожимает плечами с таким видом, словно говорит о погоде в соседней префектуре. Рео сдавленно хихикает, прикрывая лицо ладонью, а затем, проведя ею по лицу почти обреченно, полушутливо сверкает в его сторону глазами. — Что это должно значить? — Ничего. Просто думал о тебе, — Рео кажется, или на короткое мгновение на лице Сейширо мелькает улыбка? — Что ты думал? — не в силах удержаться, допытывается он в надежде, что простодушная прямолинейность Наги наконец-то сыграет ему на руку. — Разное. Полный провал. Похоже, Сейширо умеет скрывать то, что на самом деле считает нужным, а, значит, он вовсе и не такой наивный простачок, каким может показаться на первый взгляд. Рео думает, что это открытие никак не сказывается на его впечатлении, потому что он уже каким-то непостижимым образом погрузился на достаточную глубину. Спустя еще немного времени Рео наконец заканчивает подготовку к съемке, давно ставшую приятной частью рутины — играться со светом, перебирать реквизит… Он старается следовать своей идее, все еще оставаясь максимально абстрактным — если сначала это было невзрачное, серое, даже бесцветное нечто, подчеркнутое приглушенной экспозицией, пустота, заполненная пустотой — холодным силуэтом с твердыми, красивыми чертами и мягким, пристальным взглядом, в котором одновременно не было ничего и было многое, то теперь он должен добавить немного цвета. Если первый этап раскрытия персонажа Наги — сон, спячка, то это можно назвать концом зимы. Начинать с метафоры зимы кажется логичнее всего — если бы он начал с осени, что кажется очевидным на первый взгляд, то он бы скорее подразумевал, что его герой уже был пробужденным, а теперь заснул, и это было бы уже вторично. Опустившись перед Наги на корточки, Рео, отчаянно стараясь не краснеть, расстегивает на нем верхние пугавицы собственной рубашки, обнажая бледные ключицы и худую шею. — Ты же не против? — пальцы замирают на его груди, слегка сжимая ткань рубашки. Все его существо наполняется каким-то томлением, словно он прикасается к чему-то очень мягкому и теплому, хотя это что-то было скорее холодным, почти каменным. Наги поднимает голову, снова очаровательно и неправильно коротко усмехаясь кончиком губ. — Ты сначала раздел меня, а потом спросил. — Просто… Просто я… Нужно сделать так, чтобы те, кто смотрел на мою фотографию, ощутили, как ты дышишь. Они должны почувствовать это — как ты трепещешь, — Рео, затаив дыхание, касается пальцами обнаженного участка кожи, — здесь. Он уверен, что Наги смотрит на него сейчас самым нечитаемым, волнующим взглядом из своего на самом деле богатого на все оттенки нечитаемых взглядов арсенала, но он не сопротивляется, и Микаге решает поделиться своей идеей. — Тебе не нужно ничего делать. Скоро ты проснешься. Пускай они это увидят. — Не понимаю, о чем ты говоришь, — странным голосом отвечает ему Наги, но Рео упрямо утыкается взглядом в его ключицы, разглаживая ткань. — Но я понимаю. Сейчас ты — или твой герой, если хочешь. Наш герой… чем-то похож на камелию, которая расцветает с первых дней весны. Едва-едва распустившиеся, еще не пробудившиеся ото сна бутоны. — Ему вдруг кажется, что он слышит стучащее сердце Наги. Слегка учащенный, такой мелодичный ритм. Что-то внутри щелкает, и он спешит согнать с себя навождение, когда резко встречается с ним взглядом. Расцветая довольной улыбкой, Рео добавляет. — На самом деле метафора очень простая, для кого-то даже пошлая, но она не играет решающую роль, это лишь один из множества вариантов. Твое тело, — он бесцеремонно стучит по обнаженной шее Наги пальцем, — стебель, а наряд — лепестки. Вот я и… раздел тебя немного. Все ради искусства. — Все ради искусства, — зачем-то повторяет Наги, провожая взглядом отстраняющегося Рео. Микаге наконец получает возможность вздохнуть полной грудью — находиться так близко к нему и касаться руками, пусть и для работы, оказывается, более волнительно, чем он мог представлять в начале. Он окружает Наги искусственными цветами и занимает место у штатива. — Готов? — Рео с горящим предвкушением в глазах потирает руки. — Все, как в прошлый раз. Делай, что я говорю и смотри на меня! Прежде чем наклониться, он набирает в грудь побольше воздуха, борясь с желанием зажмуриться — чувство такое, словно он собирается нырять на глубину, погрузиться в пучины чего-то огромного, всеобъемлющего и бескрайнего. Совсем как темные просторы в глазах Наги. Темнеющее море во время шторма, а он жертва кораблекрушения. И он не ошибается, потому что дыхание скрадывает, стоит только позволить себе в нем раствориться. Наги с его белыми волосами, окруженный цветами, в белой одежде, кажется ему зрелищем каким-то запредельным. Прекрасным настолько, что это едва можно вынести, так сильно и громко колотится сердце в его груди. Глядя на него через объектив, Рео ловит себя на мысли, что иногда теряет внимание, просто любуясь им — ведь за камерой это будет не так заметно, и в этот момент ему становится неуютно. Наги, склонивший голову так, как он сказал, положив ее на согнутую в локте руку, и смотрящий на него, а не в камеру — опять находит его за этой рамкой, и это так пронзительно, что в голову закрадывается трусливое подозрение — а вдруг он может заметить то, как Рео откровенно и бесстыже наслаждается его видом, позорно прячась за камерой, словно влюбленный подросток? Влюбленный. Слово звучит так странно, что Рео резко отстраняется от фотоаппарата, переводя дух, только сейчас замечая, как вспотели ладони. Влюбленный? Они знакомы чуть больше двух недель, разве может он быть влюбленным в этого парня? — Все в порядке? — Получается очень красиво, — с чувством отвечает Рео, слегка подрагивая и цепляясь пальцами за стакан с водой. — Может, даже слишком. Потому что это ты. — Что мне нужно сделать? — Гм… Поменяй позу. Он говорит ему, какое положение принять, поправляет цветы и волосы, прибавляет свет, а потом возращается за штатив, в свою мнимую зону комфорта, которая на деле перестала ею быть, как только он позволил себя обнаружить. И Наги, словно дожидаясь, пока он спрячется, продолжая смотреть на него, вдруг замечает: — В тот раз ты казался увлеченным. В этот кажешься… взволнованным. — Неправда. — Фотографировать кого-то — это так приятно? Рео выжидает мгновение тишины, чтобы сделать очередной снимок. А потом, подумав, отвечает: — Зависит от того, кого ты фотографируешь, наверное. Кто-то использует объектив, чтобы найти то, что не видят другие, кто-то ищет красоту, а иногда это одно и то же. Некоторое время Наги молчит, не мешая работе, но потом эту легкую, полную неясного томления тишину между ними вновь нарушает его бархатистый голос. И Рео понимает, что уже сам ждет этого. Этого — но явно не того, что следует в следующее сокрушительное мгновение. — Я хочу тебя сфотографировать.