фокус

Рео, можно сказать, не роняет ни слова до самого конца фильма, и Наги искоса поглядывает на него время от времени просто, чтобы убедиться, что он не спит. И каждый раз ему приходится щипать себя за руку, напоминая о том, что они вообще-то смотрят фильм, и ему не нужно так на него таращиться. Но Рео как будто и не замечает ничего, полностью поглощенный тем, что происходит на экране. Наги нельзя назвать поглощенным происходящем — разве что поглощенным сидящим рядом Рео. А этот фильм он смотрел сотню, наверное, раз. Точно, сотню… Хотя он и сам не понимал, почему. Есть множество романтических драм, которые он видел, но почему-то именно этот он хочет называть любимым. Почему-то именно к этому ему хочется иногда возвращаться. В нем многовато тоски — и того, что долгое время было ему недоступно. Они не держутся за руки, хотя Наги думает о том, что хотел бы опустить голову на его плечо — или чтобы Рео положил голову на его плечо. Он вообще много о чем думает с тех пор, как Рео предложил ему работать вместе с ним — больше всего о том, что хочет узнать его еще ближе. Конец. Он бросает на него очередной молчаливый взгляд из-под ресниц — Рео крепко сжимает руками подушку. Это так мило, думает Наги, а потом его глаза слегка расширяются от удивления. Рео все не оборачивается, но в голубоватом свечении, исходящем от горящего экрана ноутбука он видит на его щеке стеклянный след влажной дорожки. Он в несвойственной для себя, но внезапно одолевшей робости придвигается к нему поближе, оставляя условную дистанцию, которая уже так невыносима, которую так хочется преодолеть… Но он все никак не может дождаться того самого, идеального момента. По тихим, сорванным выдохам непривычно молчаливого Рео все вроде становится понятно: по крайней мере, он надеется, что не ошибается… Ему еще никогда не приходилось сталкиваться с такими чувствами. Рео падает на кровать, отбрасывая наконец эту подушку, и Наги опускается рядом, все еще боясь пошевелить воздух между ними неосторожными словами или движениями. Он ощущает, какой хрупкий этот момент, хотя не представляет, как должен себя вести. Честно говоря, он… хочет подобраться как можно ближе и рассмотреть его плачущее лицо хорошенько. Вовсе не потому, что ему нравится, что Рео грустит… Просто чтобы узнать больше. Всё. И он никогда не видел, чтобы Рео плакал. А сейчас он плакал. Беззвучно, но это так громко, что на мгновение Наги теряется, а потом с едва прикрытой нежностью в голосе оставляет между ними короткое: — Ты впечатлительный. — Это неправда, — с готовностью ощеривается Рео, неопределенно взмахивая тонкой, будто прозрачной рукой. — Ты ведь плачешь из-за фильма. — Я не плачу! Наги поворачивает голову и вслепую нащупывает его лицо в сизом полумраке студии, ставшей ему вторым домом за этот короткий промежуток времени. Рео этого не ожидает, поэтому Сейширо быстро находит подтверждение своим словам, когда его пальцы касаются подушечками соленой влаги. — Ты плачешь, Рео. — Перестань акцентировать на этом внимание! — голос у него такой дрожащий, натянутый, как тетива, но звонкий, и хочется слушать его еще и еще. Как же невыносимо… хочется потрогать. Рео шмыгает носом, а потом шутливо пихает его локтем в бок. И он почему-то ощущает это неким знаком… или сигналом к сокращению надоевшей обоим дистанции. — Ха… — выдыхает Наги, нависая над ним. У Рео такое мягкое, милое лицо, что он не может сдержаться от того, чтобы охватить его руками — осторожно, потому что все еще понимает, как хрупко ощущается этот момент. — Ты ведь до сих пор плачешь. — Ну, перестань, — всхлипывает Рео. Сердце дергается, ударяясь особенно тяжело. Наги сглатывает, ощущая подушечками пальцев прохладные влажные следы. Они все бегут и бегут, каким-то тонким, но неудержимым потоком. — Мне просто грустно. Ты сам когда плакал последний раз? — Когда сильно зевнул, — Наги принимается стирать его слезы большими пальцами — снова и снова, потому что они катятся, не переставая, словно внутри Рео было целое море этой грусти, ему совершенно далекой. Но Рео кажется таким близким, впервые в жизни что-то было ему так близко, что он наклоняется еще ниже, вслушиваясь в судорожные всхлипы и впервые ощущая как неприятно тянет внутри от тоски, которую он вдруг разделил с ним, а потом обнимает его, перекатываясь на спину и утягивая на себя. — Не верю… — сипло бормочет Рео где-то около уха. — Хотя, я и сам не помню, когда последний раз… позволял себе такое. — Я и не хотел. Кажется. Рео вдруг сжимает пальцы на его плече, и Наги чувствует странный укол в груди, когда слышит очередное негромкое, разбившееся о повисшую было тишину между ними: — Не верю, — а потом, помолчав немного, добавляет, — наверняка ты хотел, но не знал как, — Наги выдыхает шумно, касаясь пальцами вьющихся мягких волос у затылка. Сейчас он не может найти в себе ответ, но Рео как будто не обманывает его, и, возможно, это правда. Он не знает. Пока. — Просто любовь — это что-то такое… — Какое? — Глубокое. И непонятное. Я не знал ничего. Я все время думал, что мне нужно чего-то достичь, чтобы они все любили меня по-настоящему. Как бы я ни гнался за этим признанием, на самом деле я никогда не был близок к любви. Все-таки это разные вещи. — Я думал, это выдумка, — Сейширо внезапно находит в себе ответ. — Теперь… выдумкой кажется моя жизнь. Рео шмыгает носом, сжимая пальцы на его груди. Наги ловит себя на мысли, что хочет узнать, о чем он думает, потому что догадаться об этом невозможно. Одно дело научиться его смущать: ему не нужно было ничего делать, он просто был собой. Другое дело, совсем другой уровень — пытаться понять. Хотя он старается, на протяжении всего этого месяца. Понять все, даже себя. Это не такая морока, как казалось раньше. Скорее как приятная необходимость… вроде как поливать Чоки. — Значит, мы оба ошибались… насчет любви. Любовь. Какое странное, глубокое слово, оно глубже многого в этой жизни. Почему-то он, никогда не знавший этой любви, сейчас ощущает это как никогда отчетливо. Прежде чем сфотографировать Рео, нужно подождать несколько секунд, пока процессор автофокуса настроит радиус фокусировки — он понятия не имеет, что это значит, но так его учил Рео. Тогда то, что может быть случайно размытым, становится правильно резким, отчетливым. Всего несколько дней ему потребовалось для того, чтобы ощутить странные чувства, что-то, что до этого было ему недоступно. И он находит два этих процесса похожими. Если бы можно было взять в фокус чувства, наверное, это происходило бы так. — Я не любил никого никогда. И как будто не нуждался в этом. — Что теперь? — как-то осторожно спрашивает Рео, и Наги чувствует, как он напрягается всем телом, что прижимается к его. — Теперь мне хочется… узнать. Да… Я хочу знать об этом больше. То есть, о тебе… Он слышит тихий шорох и короткий, оборванный шмыг. Потом становится немного холодно. Рео отрывает голову от его груди. Холодный голубоватый свет экрана — единственный источник света в комнате, помимо его горящих стеклянных глаз — падает на его лицо, вдруг подчеркивая залегшие тени. И Наги задается вопросом: сколько времени он вообще уделяет сну? Судя по его рассказам, его жизнь — такая морока… Нечто, все время набитое чем-то. Вихрь, круговорот, что угодно… Он постоянно где-то, постоянно что-то. Интересно, Рео останавливался хоть на мгновение, чтобы передохнуть? Плененный, Сейширо касается пальцами влажной щеки. Его кожа такая мягкая, такая приятная наощупь… — Наги, — вдруг мокро фыркает Рео, потираясь щекой о его ладонь. — Ты собираешься меня когда-нибудь поцеловать? Наконец-то. — Почему ты думаешь, что я сделаю это первым? — Ты точно сделаешь это первым. Я проанализировал наш первый поцелуй. — Что? — опешив, выдыхает Наги, убирая ладонь. Что-то напирает на грудную клетку, и через несколько мгновений он понимает, что его губы дрожат от растянувшейся на них улыбке. — Теперь я уверен, что не должен этого делать. Тут же вспыхнув, Рео сердито бросает в него подушку. — Ха… У тебя теперь такое выражение лица, как будто ты сейчас опять расплачешься, — улыбается Наги, и в его голосе ни грамма издевки. Рео наверняка это чувствует, продолжая играть. — Не неси бред! — он пыхтит, напоминая рассерженного кота. — Не может, чтобы у меня было такое выражение лица. Я злюсь! — Ты очень милый, — говорит Наги: просто потому, что вдруг очень захотел это сказать. И тоже садится. — Знаешь… — видимо, поборов смущение, язвит Рео. — Это у тебя теперь такое выражение лица, будто ты сейчас заплачешь. — Может быть. — Они соприкасаются лбами. Наги ощущает его горячее дыхание на своем лице. Рео прикрывает глаза. Его ресницы — густые, длинные, пушистые трогательно трепещут, — а сам он как будто замирает. И Сейширо кажется, что замирает все вокруг, а потом, не вытерпев, он мягко касается губами его теплого рта. Короткий выдох, его тонкие, будто вибрирующие от напряжения пальцы сжимают ткань толстовки на груди, словно прося его о чем-то, и мурашки бегут по коже. Это невероятно приятное, волнующее чувство, и он сам хватается за него, как за якорь какой-то необозримой надежды, притягивая к себе, проводит ладонью по спине нежно, задерживается меж лопаток и прикасается снова: так же трепетно, но более уверенно. Рео направляет его, приоткрывая рот, и он углубляет поцелуй, чувствуя, как все внутри него сжимается подобно пружине. Он никогда не думал, что это будет ощущаться так. Никогда не думал, что у поцелуев может быть вкус. Что от поцелуев сердце начинает колотиться так бешено, норовясь выпрыгнуть наружу через рот. Даже в моменты, когда лежал у себя в комнате, представляя их первый поцелуй, он не понимал, что это будет ощущаться так. Он не мог знать, но теперь чувствовал, ощущал, узнавал, и на эти глуповато-влюбленные, полные томления, волнительной неги мгновения он думает о том, что, будь это возможно, он бы никогда от него не отрывался. — Рео, — наконец выдыхает Наги, касаясь лбом его лба. — Ты ведь будешь со мной? Он чувствует себя так, словно его сердце действительно выпрыгнуло из него во время поцелуя: опустилось прямо в руки Рео, спряталось под его теплыми пальцами. Пусть так, сейчас он не думает, что должен сожалеть. Все равно, это как будто в фильме… У него давно его забрали. — Буду, — Рео кажется слегка удивленным, но он точно смущен. Эту его эмоцию Наги научился считывать легче всего. И, думая об этом, он вдруг испытывает небывалый прилив нежности, почти сбивающий с ног, если бы он стоял — и это такое незнакомое, но такое сильное и в то же время мягкое чувство, что оно распирает всю его грудную клетку, наполняя собой каждую клеточку его дрожащего существа. В этот момент он вдруг ощущает себя рыбой, выброшенной на берег: безумно задыхающейся в каких-то отчаянных попытках дышать. Или ракушкой, выкопанной из песка и поднесенной к уху: все пытающейся что-то сказать, но не знающей этих слов. Возможно, он был похож этим на Рео — правда, Наги никогда не нуждался в любви, по крайней мере, он никогда не думал, что нуждается в ней, это всегда было о чем-то, существующем только в фильмах, запредельном, далеком, несбыточном — да таком, что и грезить о нем нет смысла. Как будто это не принадлежало этой вселенной. Как будто он сам — вечно скучающий и отстраненный — никогда не смог бы ни познать, ни постичь этой глубины, смирившийся с этим человек, погрузившийся в темные коридоры виртуальной реальности, где не нужно было думать ни о дружбе, ни о любви, ни о том, что твоей жизни не достает чего-то безумного важного. Но, похоже, он не просто нуждался, он жаждал этого так сильно, что это почти граничит с отчаянием, на какое только он был способен в своем закостенелом панцире. Жаждал этого: даже не столько любви, сколько Рео. Или это было одним и тем же. Ему просто хотелось, чтобы Рео был рядом. Быть любимым и любить кого-то. Две простые вещи, которые всегда казались такой морокой, как только соприкасались с реальностью. А теперь реальность действительно напоминает те фильмы. А его прошлая жизнь превращается в на редкость кинематографичную выдумку. Потому что он действительно впервые влюблен. И… впервые кто-то заинтересовался таким человеком, как он. Впервые он сам захотел сделать что-то ради кого-то. Рео опускается на постель, утягивая его за собой. — Я хочу. Я буду, — словно тоже задыхаясь, шепчет он куда-то ему в ухо. Два простых слова. — Обещай, Рео, — он отстраняется, сместив пальцы на его запястья, сомкнув их и прижав его руки к постели. Рео краснеет так, что улыбка рассекает рот почти уже неизбежно — так Сейширо это нравится. Смущенный Рео. — Я обещаю, — глубоким голосом отвечает Микаге, глядя на него широко и восхищенно, — Наги. Две простые вещи. Он смотрит на него сверху вниз, на слегка растрепанного, смущенного и такого красивого и думает о том, что хочет увидеть больше. — Почему ты держишь мои руки? — спрашивает Рео с намеком на улыбку, но его голос кажется тоньше, дрожащий от какого-то волнения. — Боишься, что я сбегу? — Вдруг ты мне снова будешь мешать, — Наги серьезен, а Рео фыркает, весь искрясь в полумраке комнаты, словно упавшая с неба звезда. Хочет увидеть все, что у него есть: как меняется его лицо, как он сжимает губы, как неровно вздымается его грудная клетка, как его ресницы дрожат и следы, что останутся от зубов на нижней губе… Но спешить некуда — поэтому он, не отпуская рук, продолжая прижимать его к постели, наклоняется, чтобы снова поцеловать. И, возможно, Рео опережает его в этом — он кажется даже более ненасытным, и понять, кто целует первым, когда их губы встретились, уже невозможно. Рео делает это с таким чувством, такой жаждой, что с легкостью не раз перехватывает инициативу. И когда Наги отстраняется, чтобы утереть влажный рот, Рео требовательно толкает его ногой, потому что его руки были все еще прижаты к постели, и Наги крепко держал его запястья, как будто считывая участившийся ритм биения его сердца. Теперь он переплетает их пальцы и снова давит, едва ощутимо, и чувствует, как им обоим это нравится. — Ещё, — просит Рео, и они целуются снова, и Наги тоже этого хочет. Никогда ничего не хотел больше, чем этой близости, кажущейся какой-то сокровенной, гораздо волнительнее, чем в фильмах. В этом была вся его многолетняя тоска, все его глубокое одиночество. — Ещё, — слышится в темноте, и занавеска на окне слабо колышется, потревоженная холодным воздухом. Комната наполняется шорохами, хрипами и странными, мокрыми звуками, и никто из них не находит их неловкими, будучи поглощенными друг другом. — Давай ещё, — Наги кусает его за нижнюю губу, вырывая из груди такой жаркий стон, что внутренности сводит судорогой. — Ещё, Наги, ещё… — И теперь он улыбается, вполне явно, сам того не осознавая. Освобождает одно запястье, чтобы сжать пальцами подбородок, заглядывает в глаза. Взгляд Рео слегка расфокусированный, влажный… и такой обволакивающий. — Ещё? — Да. Ещё. — Мг-м, — усмехается Сейширо, и снова целует его. В короткой передышке Рео вдруг вспоминает о чувстве стыда или своей совести, потому что слабо оправдывается, явно довольный собой: — Что поделать, если ты заставил меня ждать так долго? Теперь Наги только касается губами его щеки. Ему все еще чудится, что кожа Рео солоновата на вкус. И губы у Рео такие соленые — то ли от слез, то ли было в нем что-то такое сладко-горькое, непонятное, но волнующее, такое, от чего всегда трудно, едва возможно оторваться. Он отпускает его запястья, расплетает пальцы и валится рядом, внезапно обессиленный, но это такое приятное чувство, словно весь он наполняется ватой, и так тепло, словно тепло это по венам прямо бежит, по всему телу разливаясь негой. Рео тоже утихает, утыкается лицом в его грудь, обхватывая одной рукой, и Наги повторяет за ним, когда обнимает его — очень легко и нежно, без какого-либо напора. Прикрыв свинцом налившиеся веки, он думает о том, какой красивой может быть жизнь, особенно, когда она наполнена любовью. И даже будущее, прежде темное и буквально не существующее в его мыслях, теперь же ярко сверкает где-то вдалеке, где нет темной комнаты и вечером включается свет, где теперь слышатся отголоски тех робких, но таких радостных слов: «Давай фотографировать вместе!» Все теперь кажется совсем, совсем другим, как будто произошла какая-то магия, или любовь — это и есть магия… Или Рео — кто-то волшебный, иначе, наверное, быть не может. — Нравишься, — едва слышно шепчет Рео, а Наги жмурится от все распирающего его трепетного чувства. Магия. Такой вот фокус. «Рео, есть столько вещей, которые я хотел бы сказать тебе. Спасибо за то, что показал мне, что жизнь может быть такой… сверкающей. Благодаря тебе, я нашел то, что разжигает огонь в моей груди. Или, может быть, правильнее сказать, нашел себя… У тебя лучше получается говорить подобные вещи, но я все равно хочу, чтобы ты тоже меня услышал. На самом деле, до встречи с тобой у меня даже не было любимого цвета. Но потом ты спросил меня об этом и, посмотрев на тебя, я не смог найти другого ответа. Это были твои глаза, и они сияли так ярко, напоминая горящие звезды. Раньше, от нечего делать — или если садился телефон, — я подолгу смотрел на них из окна, и я ни о чем не думал, но это было немногое из того, что я, кажется, находил красивым. А теперь они были так близко, что достаточно было лишь протянуть руку, чтобы прикоснуться к ним. Я надеюсь, что однажды смогу сказать тебе все…»

Спасибо, что прочитали «Фокус»!