Wrong Place Wrong Time

Наступил первый дождливый день, и вместе с ним пошел мой второй и последний год обучения в новой школе — а заодно и в магистратуре. Последующие несколько месяцев обещали быть невероятно загруженными, но это было даже на руку: я не хотел, но мысленно я буквально отсчитывал, сколько еще мне придется здесь продержаться. Лето пролетело быстро. Мы с Георгом опять взяли отпуск и отправились в Италию на три недели. Было просто потрясающе. Мы закрутили роман с обворожительными сестрами, проводили горячие ночи под красивым звездным небом, пили пьянящее вино, ели свежие фрукты и тонну пиццы и пасты. Жизнь была прекрасна. Конечно, я не мог перестать думать о Билле, и это сгущало краски. Я невольно вспомнил: ему исполнилось семнадцать в августе. Это не сделало нашу разницу в возрасте менее ужасной, но теперь, по крайней мере, он был уже почти совершеннолетним. И все равно я чувствовал себя последним мерзавцем каждый раз, когда ловил себя на мысли о том, что скучаю по нему. Это было глупо, неэтично и неправильно. Я был взрослый и не имел права не то чтобы на мысли — мне нельзя было и посмотреть на него лишний раз. Я не хотел пугать его и пугать себя, и у меня разбивалось сердце каждый раз, когда мы пересекались в коридоре и он тепло мне улыбался. Но что-то изменилось в нем за это лето. Я впервые увидел его на следующий день после начала занятий и не нашелся, что сказать. Он стоял возле школьных ворот, оперевшись на чью-то красивую спортивную тачку, и смеялся, откинув голову назад. Я едва его узнал. Билл сменил стрижку: теперь он ходил с туго заплетенными черно-белыми дредами на голове. Я тоже когда-то носил подобные, но примерно в этом же возрасте обзавелся новой, теперь постоянной прической. Он, казалось, стал еще выше, и это делало его одного роста со мной. Рядом с ним стоял Андреас, и они о чем-то переговаривались, обмениваясь шутками. А потом я увидел то, чего никак не ожидал: один из парней, что стоял неподалеку, подошел к Биллу и, обняв его за талию, поцеловал в щеку. Это был Маркус, и он учился в параллельном с ним классе, вместе с Андреасом. Я никогда прежде не видел, чтобы они обменивались даже парой фраз, но, кажется, за это лето многое поменялось. Маркус был красивым парнем с многочисленными татуировками, несмотря на юный возраст, и такими же многочисленными друзьями. Он был активистом, на хорошем счету у учителей и даже директрисы. Его родители постоянно участвовали в деятельности школы, а он сам был ведущим всего, что только можно. Я смотрел на Билла, целующегося со своим парнем, и у меня упало сердце. Не знаю, почему, ведь я хотел для него только самого лучшего. Я знал, у нас нет будущего, я понимал, что никогда ему не признаюсь, что скорее дам обет молчания, чем заставлю его почувствовать себя неловко из-за своих тупых и никому не нужных чувств. Я случайно столкнулся с ним взглядом, когда вдруг отчетливо понял: он больше не был неловким шестнадцатилетним девственником. Уверенная рука Маркуса Шварца, что собственнически обнимала его за талию, говорила красноречивее любых слов. Я злился, хотя и не имел на это права. Я не мог быть тем, кто лишит его девственности хотя бы потому, что между нами все еще было целых пять лет разницы. И это буквально убивало меня. Почему он не мог родиться хотя бы на два года позже? Почему судьбе нужно подкладывать мне большую вонючую свинью? Чем я заслужил такое? Я всегда старался жить по справедливости, не обижать того, кто этого не заслуживает, защищать более слабых. Может, я возомнил себя таким уж большим праведником, а это была попытка судьбы сказать: остановись, Томас, ты не можешь получить абсолютно все. Каждому свое. В этом году школа сумела нанять нового учителя по химии, так что я целиком и полностью сосредоточился на преподавании английского и своих собственных занятиях в университете. Теодор мне сразу понравился: он был очень рыжий, весь в веснушках, не похожий на типичного немца своими выделяющимися чертами лица и улыбками по поводу и без. Он был очень вежливый и учтивый и в свой первый же день принес в учительскую две упаковки чая и четыре коробки печенья. Я чуть подумал и пригласил его на свидание. Он согласился почти сразу же, как будто только этого и ждал. — Отлично. — Я улыбнулся. — Тогда… после уроков? — Хорошо. Буду ждать. — Он чуть помолчал. — До вечера, Томас. — Кажется, у кого-то намечается свидание, — послышался знакомый хриплый голос у меня из-за спины. Я вздрогнул и обернулся. Билл стоял, прислонившись к стене. Он держал в руках стопку тетрадей и учебников и так тепло мне улыбался, что мне сразу стало не по себе. — Ты меня напугал. — Я закатил глаза в раздражении. — Никогда больше не подкрадывайся ко мне сзади, пожалуйста. И, между прочим, подслушивать некрасиво. Парень только хмыкнул. — Можете оставить меня после уроков, — предложил он не то в шутку, не то всерьез. — Я тоже рад тебя видеть, — улыбнулся я. — Как твое лето? — Продуктивно, — коротко ответил он. — Послушайте, у меня к вам большая просьба. — Билл достал один из учебников по химии и ткнул пальцем в параграф. — Я ничего не понимаю. Все очень сложно. У меня так много вопросов, и голова взрывается. Я в замешательстве забрал у него учебник и пробежал глазами по написанному, сильно хмурясь. — Это учебник по химии для второго курса университета, — медленно проговорил я, прочитав обложку. — Зачем тебе вообще это нужно? — Потому что я уже прочитал учебник первого курса, конечно, — явно не понимая, как можно задавать такой глупый вопрос, ответил парень. — Я сомневаюсь, что тебе это пригодится, — честно ответил я. — Это довольно сложная тема, Билл. Незачем забивать себе голову такими вещами — по крайней мере пока. — Томас, я не спрашивал, что вы думаете об этом, я просил о помощи, — резко сказал он. — Если не хотите помогать, так и скажите. Я же не тупой, все понимаю. Вам нужно готовиться к свиданию. Он забрал у меня учебник из рук и развернулся на каблуках, направившись в противоположную от меня сторону. Я не понимал, почему он так разозлился. Что, собственно, он от меня хотел? Я ведь не заканчивал химический. Я поджал губы в недовольстве. Ну, положим, химия мне тоже нравилась, но я ведь не настолько сумасшедший, чтобы забивать себе голову всякой чепухой. В плохом настроении я прибывал до конца дня, и тот факт, что у меня был урок в 13В классе, нисколько меня не обрадовал. Андреас и Маркус сидели за одной партой и постоянно перешептывались. Я все порывался сделать им замечание, но не мог этого позволить: я понимал, наверное, в самой глубине души, что раздражаюсь из-за того, что они оба имеют непосредственное отношение к Биллу, тогда как я — нет. Это чувство было ужасным. Быть влюбленным в него было отвратительным само по себе, а ревновать его — это уже ни в какие ворота. Мне было тошно. Я закончил занятие на двадцать минут раньше положенного и поспешил на улицу, чтобы сесть в свою машину и протрезветь. Пришлось выкурить две сигареты, чтобы успокоиться. Пальцы уже почти перестали трястись, как вдруг пассажирская дверь открылась и мне в нос ударил знакомый запах медового шампуня. — Я не спросил, как твое лето, — совершенно обычным голосом сказал Билл, забирая у меня сигарету. Я несильно ударил его по пальцам, оглядываясь по сторонам: вдруг кто из учеников увидит. К счастью, до конца уроков оставалось еще больше десяти минут, а я приказал 13В сидеть в кабинете до звонка, чтобы не вляпаться в еще большие неприятности. — Билл… — Я умыл лицо правой рукой, сжимая сигарету в левой. — Тебе что-то от меня нужно? Он ничего не ответил. Я видел, как на его лице сменяются сразу несколько эмоций, одна за другой, и не мог прочитать ни одной. — Я не хотел, чтобы мы переставали общаться, — невнятно проговорил он, не смотря на меня. — Ну, теперь, когда ты больше не будешь вести у меня химию. — Я все еще веду у тебя английский, — напомнил я, позволив себе улыбку. Это было приятно, что он все еще хочет со мной общаться. И, одновременно с этим, это было чудовищно. — Я знаю. — Он все еще не смотрел на меня. — Просто… — Он сделал тяжелый вдох. — Просто я хочу, чтобы ты знал: для меня никто столько не делал, как ты, — не считая Андреаса. И я очень тебе за это благодарен. Я сделал еще две затяжки, глубоко задумавшись. — Давай сюда химию, — тихо сказал я наконец. — Я тебе все объясню, но только если ты пообещаешь, что будешь хотя бы иногда выбираться из-за своих учебников, ладно? Сейчас самое время тусить, пить и быть распутным. Позадротить всегда успеется, я обещаю. Мы вышли на улицу и пошли в библиотеку, где я потратил добрых полчаса, чтобы объяснить Биллу тему, которую едва сам понимал. Он хмурился, накручивая дреды вокруг пальца. Когда мы закончили, отложив учебник, я наконец спросил: — Зачем тебе нужна химия? Ты собираешься связать с ней свою жизнь? Билл неуверенно пожал плечами. — Я думал, может, сумею изучать Биоинженерию в будущем. — Он чуть помолчал. — Но это, конечно, только один из вариантов. Может, стану врачом. Я не знаю. Я очень переживаю из-за того, что недостаточно всего знаю. — Билл, — я положил руку ему на плечо, — у тебя еще есть целый год, чтобы определиться, куда ты хочешь поступать. И даже если ты попробуешь и тебе не понравится — не беда. Обещаю, это не будет концом света. Никогда не поздно попробовать снова. Он неуверенно кивнул. — Спасибо. Мне будет не хватать вас… в следующем году. У меня снова защемило сердце. Я не мог дождаться конца этого учебного года, хотя он только начался. Но как только представлял себе, что останусь в мире, где никогда больше с ним не увижусь, я хотел разбить все часы на свете и запретить времени идти. — Ты будешь в порядке, — пообещал я. — Мне тоже будет тебя не хватать. Он не сказал: «Но мы можем…» Потому что Билл тоже понимал: это было странно, неуместно, страшно. Мы были такие трагически похожие, почти до скрежета зубов; наши судьбы, наша боль — мы словно когда-то были одним человеком, оторванные друг от друга миллионы лет назад. Бунтари, борцы с системой, готовые рыть землю голыми руками, бежать, пока пятки не сотрутся в кровь, дышать под водой до потери сознания — таких, как мы, больше нет, мы одни такие в мире. Но мы не могли быть вместе. Мы не могли даже быть друзьями. Мне повезло знать его, ему — встретить меня, когда он нуждался в поддержке. Как жаль, что иногда жизнь просто подбрасывает тебе вонючую дохлую свинью. ….. Было раннее утро воскресения. Я откинул одеяло в сторону, вслепую пытаясь нашарить бессовестно звонящий телефон. Тео завозился на другой стороне кровати, недовольно морщась. — Том, заткни эту хрень… — попросил он очень тихим неразборчивым голосом. — Будто без тебя не знаю, — огрызнулся я, недовольный тем, что меня будят ни свет ни заря. Я посмотрел на часы: пять тридцать одна. И кому только понадобилось...? «От кого: Билл Пожалуйста, позвони, как сможешь. Это важно. И срочно». Я проморгался и, натянув футболку, прошел на кухню, попутно набирая знакомый номер. — Том! Это ты, Том… Томас? — прохрипели в трубке. — Что стряслось? — Я достал из холодильника бутылку апельсинового сока. — Почему ты не спишь в такую рань? — Я не могу! Я вляпался в дерьмо! Я нахмурился. — А? — Я загремел в участок, ладно? Мне нужно, чтобы ты меня забрал. Я несовершеннолетний, и меня просто так не отпускают. — Забрал? — повторил я тупо. — Что ты такого натворил, что тебя забрали в полицию? — То-о-ом… — Дай угадаю: оказался не в то время и не в том месте? Послышалась тишина. — Ты заберешь меня или нет? Мне нужно знать. — Конечно. — Я растерянно потер пальцами лоб. — Говори адрес. Уже спустя час мы сидели в кафетерии недалеко от полицейского участка и пили кофе с круассанами. Билл старательно избегал моего взгляда, прячась за пузатой чашкой. — Ты же понимаешь, что тебе придется говорить рано или поздно, — заметил я. — У меня-то на сегодня дел нет, и я могу ждать сколько угодно. — У меня тоже. — Он опустил голову. — Это тупо, ладно? Я тусовался в баре, а потом ввязался в драку. — Конечно. — Я нахмурился. — Следовало догадаться. Почему Андреас не был с тобой? — Ему пришлось уйти пораньше, а я хотел остаться и потанцевать. — Ясно. — Я чуть помолчал. — А почему ты не позвонил своему парню на классной тачке? Уж он-то бы точно что-нибудь придумал. Я говорил и сам себе не верил — такой желчью были пропитаны эти слова. Билл долгое время ничего не отвечал, а потом отставил кружку в сторону и вздохнул. — По правде говоря, мне не хотелось ему звонить. Маркус… бы не понял. Он не проблемный, он не понимает, почему я постоянно влипаю в неприятности. — Мне казалось, ты говорил, будто он, ну, хороший — и он не понимает? — не понял я. Билл кинул на меня какой-то странный, нечитаемый взгляд. — Он не тот, о ком я тебе говорил, — как будто это было самой очевидной вещью на свете, ответил парень. — Оу. — Я смутился. — Извини, я просто подумал… — Значит, ты неправильно подумал, — перебил он меня резче, чем того требовала ситуация. Я прикусил язык и поймал себя на мысли, что уже почти привык к тому, что он то и дело перестает следовать правилам — называет меня «Том» и обращается на «ты». Это как будто делало нас ближе, ставило почти на одну ступеньку. (Глупые оправдания, которые я сам себе придумывал). — Билл, — я закусил губу, — ты не должен встречаться с Маркусом только потому, что хочешь кого-то забыть, ладно? Это несправедливо. Он хороший парень и заслуживает честности. — А Гер Бауэр тоже заслуживает честности? Я же вижу, как он на тебя смотрит. Неужели он не заслуживает знать, что он для тебя — всего лишь очередное приключение? Я разозлился. — Кем ты себя возомнил, Билл? — поджал я губы. — Ты не в том положении, чтобы читать мне лекции, ладно? Я уже взрослый и сам разберусь, с кем и когда мне делить постель. — Ты все играешь в такого хорошего, а на самом деле разбиваешь сердца направо и налево и даже этого не замечаешь, — неожиданно зло выплюнул он и, выйдя из-за стола, направился к выходу. Я закрыл глаза и досчитал до десяти, пытаясь успокоиться. В такие моменты, когда жизнь казалось слишком тяжелой, мне хотелось забрать документы из школы и больше никогда не возвращаться. Я не хотел больше здесь работать. Я никогда не мог предполагать, что будет так сложно. Даже не мог помыслить, что из всех возможных вариантов меня подведет собственно сердце — да еще и так сильно. Я мог бы влюбиться в красотку Анну — она была более чем в моем вкусе, такая достойная и доступная. Я мог потерять голову в отношениях с Теодором, горячим, согласным на все, обожающим делать массаж и играть в бильярд. Это мог быть кто угодно, но именно Билл украл мое сердце. Я злился из-за того, что он даже не мог об этом знать. Георг был единственным во всем мире, кому я мог доверить такую сокровенную, неправильную тайну. И не существовало слов в мире, что могли бы меня утешить. …. Я проторчал в школе допоздна, только и делая, что пялясь в пустую классную доску, и, наконец не решив совершенно ничего, отправился домой. Хотелось прогуляться и протрезветь, но я не мог оставить машину без присмотра: кто знает, что взбредет подросткам в голову. Все просто обожали мою тачку, и я, честно, удивился, что за этот год у меня ни разу ее не попытались угнать. Купив по пути банку пива, я медленно шел от парковки до квартиры, пытаясь осознать, сколько могу позволить себе выпить сегодня ночью, чтобы не совершать глупости и помнить о последствиях. Голова болела, в висках стучало. Я думал позвонить Георгу и заставить его приехать ко мне, чтобы начать срочную терапию. Я был таким разбитым, несчастным, что мне самого себя стало жалко. В дверях меня ждал сюрприз, и я бы солгал, если бы сказал, что не хотел бы сейчас этого больше всего на свете. Билл сидел на полу возле моей двери, подтянув колени к подбородку, и смотрел на меня так виновато, что я испугался. Я кивнул ему в знак приветствия и, открыв дверь, без лишних слов указал ему вглубь квартиры пригласительным жестом. Парень закусил губу и неуверенно поднялся на ноги. В квартире было темно, но свет меня раздражал — особенно по вечерам. Я включил тусклые кухонные лампы и сразу прошел к холодильнику. Билл сел за барную стойку, положив подбородок на руки, и уставился на меня выжидательно. Я должен был играть в обиженного, я знаю. Он обидел меня, наговорив гадости. Но как я мог злиться на него? Он тоже был обижен, зол и потерян. Конечно, я все это знал, я видел это на его лице, в его глазах. — Я расстался с Маркусом, — первым нарушил он тишину, смотря куда угодно, только не на меня. Я сделал небольшой глоток пива и отставил банку в сторону. — Почему? Билл ответил не сразу. Он уже привычно, без всякого стеснения, достал сигареты и прикурил, выпрямив спину. Я закатил глаза в раздражении и поставил перед ним пепельницу. Он криво улыбнулся и поделился со мной сигаретой. «Знаешь, я этого не одобряю», — сказал я однажды про его курение. «Тогда я больше не буду с вами делиться». — Потому что ты был прав. Он хороший парень и заслуживает большего. Он горячее огня, но это не помогло мне его полюбить. — Билл, — я усмехнулся, — ты еще слишком молод. Ты не должен любить каждого, с кем делишь постель. Достаточно просто быть немного влюбленным. — Значит, ты считаешь, что я все еще ребенок? — ощетинился он непонятно почему. Я протянул ему сигарету, хмурясь. — Почему ты спрашиваешь? — Некрасиво отвечать вопросом на вопрос. — Нет, я не считаю, что ты ребенок, — с нажимом ответил я. — Но ты и не взрослый. — И когда я стану взрослым? — неуместно требовательным тоном продолжал он расспросы. И так я уже провел много времени в разрешении этого вопроса, ответ последовал незамедлительно: — Когда тебе исполнится восемнадцать. (Если бы тебе уже было восемнадцать, мы бы не сигареты тут курили, и это, буквально, убивает меня). — Хорошо. Я понимаю, — отстраненным голосом сказал он. Я позволил себе положить руку ему на плечо. — Билл, послушай, я знаю, каково это. Кажется, вес всего мира у тебя на плечах. Одно неверное действие — и тебе конец. Но это не так, обещаю. Ты еще много раз ошибешься, ранишь других, предашь себя — это всего лишь часть взросления. Он неожиданно обнял меня за шею. Я потерялся, забыв, как дышать. Я прижимал его к себе, положив руки на чужую спину, и больше всего на свете мне хотелось отстраниться — и одновременно с этим никогда его не отпускать. Мне, как и много раз до этого, стало мерзко от самого себя. Он доверяет тебе, Томас, ищет в тебе поддержку, а все, о чем ты можешь думать, это его холодные пальцы и красивые черные глаза. (И это пока ты не напьешься. Потому что стоит тебе найти кого-нибудь на ночь после шести шотов текилы, и на утро ты не можешь даже смотреть на себя в зеркало).