Wrong Place Wrong Time

— Не знаю, Георг, я не думаю, что вообще хочу отмечать в этом году, — неуверенно сказал я, включая громкую связь на телефоне. Было послеобеденное время. Я сидел в классе и перебирал последние контрольные. Оставался один урок, и я мог быть свободен. — Не знаю, Томми, но я не думаю, что у тебя вообще есть выбор, — в тон мне ответили на том конце провода. Я тяжело выдохнул. Сегодня мне исполнялось двадцать два, и это было ужасно. 8 ноября — я никогда не любил отмечать. Я никогда никому не напоминал, что у меня День рождения. Но мои друзья всегда устраивали вечеринку, и это было, честно говоря, просто потрясающе — как сильно они меня любили. Я завидовал самому себе в такие моменты. Но в этом году я действительно не хотел отмечать, потому что не мог избавиться от одной назойливой мысли, которую ненавидел: я только становлюсь старше, и Билл никогда не будет со мной одного возраста. Тошно. Тошно от самого себя, Томас Трюмпер. Мы с ним едва пересекались. На прошлой неделе он снова загремел в «триста одиннадцатый» кабинет, но на этот раз он был вместе с Андреасом, так что мы едва смогли поговорить. Но Билл казался волне довольным и расслабленным, а это все, что меня волновало, — что он был в порядке. В кабинет неожиданно постучали. У меня было окно, а значит, никаких учеников здесь быть не должно еще как минимум час. Я быстро попрощался с Георгом, сбросив звонок, и сказал: «Войдите!» Зря, Томас, зря ты это сделал. Сначала нужно было спросить, кто там. На пороге стоял Билл. Он неуверенно улыбался. В одной руке у него была кружка с кофе, а в другой — небольшая красная коробочка. Я внутренне застонал. И как только он узнал? — С Днем рождения, Гер Трюмпер. Он подошел ближе и протянул меня чашку с кофе — моим любимым: сливки, корица, полторы ложки сахара, миндальное молоко. — Откуда тебе известно? — Я сделал несколько блаженных глотков. — Я никому не говорил, что сегодня мой День рождения. — Это не важно. — Он протянул мне подарок. — Возьми, это тебе. Это была ручка «Паркер» кроваво-красного цвета. Красивая, блестящая и тяжелая. — Теперь, когда будешь ей пользоваться, будешь вспоминать обо мне, — пошутил он, заставив меня отпрянуть. «Если бы только мог забыть о тебе хотя бы на пять минут, половина моих проблем была бы разрешена». Ах, если бы я только мог это сказать! — Спасибо, Билл, мне очень приятно, — дежурно поблагодарил я, убирая подарок в сумку. — Я буду пользоваться ей только в самых торжественных случаях, обещаю. Он улыбнулся — но как-то странно, как будто дергано. Я заметил, что он почему-то волнуется. — Билл, что… — Это еще не все, — перебил он меня. — А? — Ну, я еще не закончил тебя поздравлять. — Он неуверенно сложил руки за спиной. — У меня есть еще кое-что. — Послушай, ты и так ничего не должен был… — Не переживай, — он усмехнулся, — мне совершенно ничего это не стоило, ладно? Только дай мне… пару секунд. — А что… Я не успел договорить, как парень подался вперед и впился в мои губы своими. Мой первый инстинкт — широко распахнуть глаза и оттолкнуть его — не сработал. Он положил руку мне на затылок, и я нашел свои собственные пальцы сжимающими его талию. Голова взрывалась от переполнявших чувств. Сердце колотилось так бешено, что я подумал: «112 — служба спасения и пожарная служба, 110 — полиция, 116 и 117 — скорая…» Я впечатал его в стену, задыхаясь. Билл залез руками мне под рубашку и бессовестно трогал. Я обнимал его за спину, прижимая крепче, и молил всех известных богов, чтобы это было сном: ведь если действительно происходит, я никогда не смогу отмыться от этих прикосновений и забыть податливые губы на вкус. Я наконец нашел в себе силы оттолкнуть его. Билл смотрел на меня сумасшедшими глазами, расширенными от возбуждения, и я долго молчал, не решаясь даже ни на одну мысль. — Послушай, я же не давал тебе… повода… или… — Я поморщился. — Я не заставлял тебя думать, будто я… намекаю или… Слова давались мне с большим трудом. Я был в шоке. Растерян, с бессовестным дискомфортом в районе штанов, с саднящей от укусов нижней губой. — Том… Я бы хотел, чтобы ты дал мне повод. Эти слова звучали так честно, что я даже не сразу нашелся, что сказать. — Что ты имеешь в ви… — Еще один раз, — тихо прошептал он, снова приближаясь ко мне. — Что? Билл подошел ко мне вплотную и, закусив губу, склонил голову набок. — Еще один раз, прежде чем ты начнешь все анализировать. Пожалуйста. Его рука потянулась к моей щеке, когда я резко отступил назад — и врезался в парту. — Билл… Нет. Я старался звучать уверенно, но, кажется, получилось жалко. Он сделал два шага назад. Его красивое лицо резко изменилось. Он отвел взгляд и кивнул как будто самому себе. — Хорошо, я все понимаю, — ровным голосом сказал он. — Извини, если я… — Все в порядке, — быстро перебил его я. — Ничего не было, забыли. — Я нацепил на лицо самую фальшивую улыбку на свете. — Спасибо за подарок. М-мне пора идти. Я схватил вещи со стола, чуть не споткнувшись, и выбежал из класса, как будто за мной гнались. Я яростно оттирал губы рукавом рубашки, сидя в машине на парковке, а потом, когда вспомнил, что его руки были по всему моему телу, с необъяснимой горечью и яростью стянул ее с себя, оставаясь с голым торсом. Я уткнулся лбом в руль, закрыв глаза. Никогда еще я не был в более отвратительной ситуации. Что он сказал? Я бы хотел, чтобы ты дал мне повод? Что это вообще значит? Что ему вообще должно было прийти в голову, чтобы посчитать, будто поцеловать меня станет хорошей идеей? Зачем он это сделал? Неужели он тоже… Это было не важно. В идеальном мире мы могли бы быть по уши друг в друга влюблены, подходить друг другу по всем параметрам и быть счастливы. Но мы не жили в идеальном мире. Между нами по-прежнему была пятилетняя пропасть и тот факт, что до его совершеннолетия оставался почти год. Я не мог ответить на его чувства, я не мог ответить на свои собственные чувства. В этот вечер я позвонил Фрау Циммерман и оставил ей голосовое сообщение, сказав, что больше не могу работать в школе. Мой День рождения был окончательно испорчен, и ничто в мире не могло сделать его лучше. …. Всю неделю я притворялся больным. Георг заставил меня сказать Фрау Циммерман, что я позвонил ей в полубреду, потому что у меня была высокая температура и я едва соображал. Прочем, это было недалеко от правды. Эта неделя и вправду была для меня как кошмар. Я отключил телефон, и мы с Георгом отправились на лечение в дом к его родителям. Там я всегда находил успокоение: когда я впервые сбежал из дома, когда умерла моя бабушка, и вот теперь, когда я был на грани совершения самой большой ошибки в своей жизни. Гео, конечно, меня поддерживал. — Ведь в твоих чувствах нет грязи, — справедливо замечал он. — Билл не просто мальчик для потрахушек, он действительно тебе нравится. В этом нет ничего удивительного: судя по всему, вы похожи с ним как две капли воды. — Это ничего не меняет, — повторял я раз за разом. — Я по-прежнему сильно его старше. Он ребенок, и я не могу так с ним поступить. Лучше пусть он думает, что я его ненавижу. Он не должен знать, что мне нравится. Никогда не должен узнать, понимаешь? Друг грустно смотрел на меня и кивал. Конечно, он понимал. И, конечно, у него из-за меня тоже разрывалось сердце. Ух, какой несправедливый мир! К концу второй недели мне стало немного легче. Я все еще только и делал, что плевал в потолок и курил травку, но теперь я почти был готов выйти на улицу и вернуться к нормальной жизни. Идти в школу на первый урок — вот было самым настоящим испытанием, думал я. Но уже потом, тремя днями позже, когда увидел Билла в одном из коридоров с огромным синяком на лице, я понял: нет, самое настоящее испытание — это пройти мимо него и ничего не сказать. Сделать вид, словно ничего не произошло, будто все нормально. Золотое правило — притворяйся до тех пор, пока у тебя не получится — сработало. Я притворялся-притворялся, а потом камень на душе становился все меньше. Правда, по возвращению домой, вечерами, мне все так же хотелось кричать в подушку. Поэтому я решил, что пришло время блядствовать. Это было тяжелое взвешенное решение, и именно это и помогло мне в свое время вытрахать Себастьяна из головы: много часов жаркого секса с полузнакомыми людьми. Никаких проблем, никаких скрытых мотивов: есть только ты, твой партнер и ваши тела. И это работало довольно долгое время — до тех пор, пока я осознал, что я не единственный, кто проходит через изменения: волей-не волей я стал замечать, что Билл тоже изменился. Он каким-то образом стал еще громче, еще вспыльчивее, вляпывался в еще большие неприятности. Вот уже несколько раз я замечал его в том же клубе, где любил отдыхать сам. Я видел, как он танцует с разными парнями (почти всегда с парнями, с девушками я его видел только один или два раза). Я не хотел, но знал: он разрешает им целовать себя, трогать везде, где позволяет воображение, и исчезать в ночи вместе с ним. В такие моменты мне казалось, он ведет себя совсем уж по-детски. Невозможно избавиться от чувств бессмысленным сексом. А потом я злился на самого себя, потому что это было именно то, что пытался сделать я. Но почему мне можно, а ему — нельзя? Потому что мне было больнее? Потому что это я был плохим парнем? Почему… Почему он поцеловал меня? Неужели я тоже ему нравлюсь? Имел ли я хоть какое-нибудь право на все эти вопросы? Да, конечно, ведь это меня напрямую касалось. Но и нет, потому что какая разница? Это бы ничего не изменило, а только бы ранило сильнее. Весь год прошел как в тумане. Зима была самой сложной. Мне пришлось снова завязать отношения с Анной, потому что ее руки были такие холодные, а стоны — такие горячие. На мгновение мне даже показалось, что я излечился от чувств к Биллу и заразился новыми чувствами к ней. Это облегчение длилось почти два месяца. А потом… мы снова оказались в кабинете «триста одиннадцать». На этот раз он тоже был там не один, поэтому я чувствовал ужасное облегчение. Но он зачем-то остался, так что спустя целый час мы вдвоем сидели в опустевшем классе и молчали. Он снова сидел за самой последней партой, я — за своим возвышающимся на пьедестале столом, и мы очень увлеченно делали вид, будто ничего не происходит. Наконец я не выдержал. — Что-то не припомню, чтобы оставлял тебе после после уроков, — сказал я с достаточным недовольством в голосе. Билл ничего не сказал, продолжая смотреть на меня с совершенно нечитаемым выражением на лице. Я почти сердился. — Мне самому нужно скоро уходить, — предпринял я очередную попытку заговорить. Парень равнодушно пожал плечами. Я скрипнул зубами. — Билл, зачем ты все это делаешь? — Я же ребенок. Разве это не то, как ведут себя дети? — огрызнулся он неожиданно. Я улыбнулся. Против своей воли, но я все же скучал по его голосу. — Своим поведением ты только доказываешь мою правоту, — не переметнул заметить я. Билл нахмурился. — Справедливо. — Он чуть помолчал. — Я хотел извиниться… за все. Я не хотел, чтобы все так вышло. — Его тон стало удивительно мягким. — Я все понимаю, Томас. И я не могу себя простить за то, что заставил тебя думать, будто это в какой-то степени… твоя вина. Я клянусь, ты не делал никаких намеков — это все в моей голове. Я сцепил руки вместе, сжав пальцы до боли. — Я не знаю, что сказать, — честно ответил я. — Никогда не думал, что попаду в подобную ситуацию. — Никогда не думал, что встречу кого-то, кто понимает и принимает меня так легко. — Билл сглотнул. — Если бы только я был немного старше… Я зажмурился. Он не может так говорить. Я не могу давать ему надежду. — У тебя впереди еще будет много приключений и интересных людей, — улыбнулся я дежурно. — Тебе нужно просто забыть обо мне, хорошо? Ничего между нами никогда быть не может. — Но меньше чем через полгода мне исполнится… — Это не важно! — перебил я его резко. — Билл, это не имеет значения, потому что ты не… Я не буду с тобой, ладно? Я мог поклясться, что слышал, как его сердце отрывается, падает на пол и разбивается на мелкие осколки — мог поклясться, потому что мое сделало то же самое. — Послушай, я не… Я не могу тебе дать того, что ты хочешь, понимаешь? Может быть, в другой жизни. Но не… не в этой, Билл. — К-конечно… — Он прочистил горло. — Простите, что потревожил, Гер Трюмпер. Он вышел из класса, тихо прикрыв за собой дверь, и я наконец позволил себе свалиться на стул, уронив голову на парту. Еще никогда мне не было так больно. Я вспоминаю сейчас, что чувствовал, когда Себастьян бросил меня, и это чувство не шло ни в какое сравнение с тем, что происходило сейчас. Тогда я был молод и наивен, и в глубине души я всегда знал, что у нас нет будущего. С Биллом у нас, конечно же, никакого будущего тоже не было, но оно могло бы быть — и в этом заключалась главная трагедия. Не в то время и не в том месте — история наших отношений. Я уже много раз думал: встреться мы на улице, в парке… может, даже в том же клубе… может, все могло и получиться. Может, если бы он учился на первом курсе, а я — заканчивал университет... Может, если бы знали друг друга с самого детства… Мы подходили друг другу как пазл, и от этого становилось еще обиднее. С войной и борьбой в сердце, всегда выделяющиеся в толпе, с незаурядными умственными способностями, мы были созданы друг для друга. Судьба сыграла злую шутку: мы встретились, узнали друг друга, (влюбились?) и разошлись как в море корабли. Я не хотел себе признаваться, но, если бы Билл прямо сейчас ворвался в кабинет и застал меня врасплох, я бы ни за что не смог ему отказать. Казалось, после сегодняшнего разговора во мне не осталось совершенно никаких сил. .... Пролетела весна, и лето я встречал с привычным разбитым сердцем. С Анной я расстался еще неделю назад, и мне буквально приходилось заставлять себя чувствовать плохо из-за того, как мне было на это все равно. Фрау Циммерман нехотя подписывала мое заявление об увольнении и писала рекомендательное письмо. Она, конечно, терпеть меня не могла, но никто не мог отрицать: за все время работы в школе успеваемость моих учеников значительно повысилась, и даже Тео заявлял, что после меня преподавать химию было легче легкого, так как ученики полюбили этот многим ненавистный предмет. Так что, ну, наверное, я все-таки был хорошим учителем. На выпускной старших классов я не пошел: у меня был свой собственный, в университете. Я заранее сдал все дисциплины и один из первых получил уже второй красный диплом — мою гордость. Теперь двери передо мной были открыты, и я мог, по сути, делать, что угодно. Мне уже предложили хорошую должность в Берлинском университете имени Гумбольдта и посулили высокую зарплату и возможность получить грант на дополнительное обучение за границей. Я даже немного испугался того, как быстро все развивалось. Но, конечно, больше всего остального мне претила разлука с Биллом. В последний день учебы он остался после класса и бросился мне на шею. Я крепко обнял его, прижимая к себе так сильно, как каждую ночь — в своих снах, и даже не боялся, что нас кто-то может заметить. Я почувствовал, как он плачет, или, может, я просто это себе придумал. В любом случае, я воспользовался этим как разрешением обнять его еще крепче, зарывшись рукой в длинные черно-белые волосы. Мы так и стояли, обнимаясь, посреди опустевшего класса, и я боялся пошевелиться. Это бы означало: все, прощай, мы больше никогда не увидимся. Удачи в новой жизни. Еще никогда мне не приходилось так сильно бороться с желанием его поцеловать. За этот год он совсем изменился. Стал даже выше меня — еще и начал носить тяжелые ботфорты на каблуках. Он возмужал, и я подумал, что он, наверное, теперь ходит в зал или что-то такое. Мне тоже захотелось заплакать, но я не мог этого позволить: что, в самом деле, может пойти так, если мы оба станем реветь посреди школы? — Спасибо за все, Томас, — пробормотал он мне в плечо. — Хорошего лета. Он выбежал из кабинета прежде, чем я сумел дотронуться до него еще хотя бы один раз — один последний раз. (Как будто одного раза было бы достаточно...) (Совершенно точно недостаточно).