Wrong Place Wrong Time

Я был, конечно, измотан. Казалось, я был готов ко всему — после двух лет жонглирования работы в школе и учебы в магистратуре. Однако все оказалось куда сложнее. И дело было не в том, что я не знал материала — мне просто все казалось, что я могу лучше, больше, проще объяснить новую тему. Я оставался допоздна, чтобы сделать самую красочную презентацию, проверить индивидуальные занятия, заполнить бумаги для деканата. А на дворе был только поздний август. Сам учебный процесс начинался в середине октября, но я набрал дополнительные часы, чтобы позаниматься с отстающими с прошлого года — для практики и финансовой поддержки. Так что каникул у меня, по сути, не получилось. Мы с Георгом взяли две недели отпуска, и он буквально насильно отвез меня в Милан. Там я был вынужден пить красное вино и наслаждаться последними днями лета, чтобы потом вернуться в дождливый Берлин. И хотя сегодня день был солнечный, а за окном словно снова было лето, я никак не мог заставить себя выйти на улицу. Была суббота, поэтому занятий с отстающими не было, но я любил сидеть в местной библиотеке и читать книги: тут было множество уютных диванчиков и даже небольшой уголок с кофеваркой и печеньем. Я уже был на пути к выходу, со стопкой учебников в руках, когда вдруг мне на встречу начала приближаться знакомая фигура — Билл шагал очень быстро и стремительно, словно куда-то торопился. Все такой же худого, я все равно с трудом его узнал: он состриг дреды и теперь носил короткую стрижку с выбритыми по бокам висками. — Что ты здесь... Не успел я закончить, как он сбросил мои книги на пол и, с силой впечатав меня в стену, поцеловал. Он вцепился ногтями в плечи, причиняя боль, но мне было все равно: мне резко стало плевать на то, что не было им или не было частью его. Я застонал, схватив его за отворот короткой джинсовой куртки. Почему я не просыпался? Он укусил меня за губу, и я должен был проснуться, но я только чувствовал, как тоненькая струйка крови стекает по подбородку. Я вытер ее тыльной стороной ладони и сам схватил его за руки, переплетая наши пальцы. Его стон отрезвил меня лучше всего остального. Я оборвал поцелуй, но не мог заставить себя отступить. Я по-прежнему обнимал его за талию, а он — стоял с закинутой мне на шею рукой. — Мне исполнилось восемнадцать вчера утром, — тихо проговорил он, показывая мне правую руку с новой витиеватой татуировкой «Свобода 94». — И ты больше не мой учитель. У тебя закончились отговорки. Я тяжело дышал, не веря в происходящее. — Билл... — Нет, не ври мне, хватит. Я не слепой, я все видел. Я знаю, Том, твои глаза не могут лгать. Я пожевал губы с полминуты, прежде чем ответить: — Послушай, я знаю, как работает подростковая влюбленность. Я не хочу... — Хватит! — громче, чем я этого от него ожидал, прикрикнул на меня Билл. — Прекрати меня анализировать! Хватит, Том, разве ты не понимаешь, что делаешь больно нам обоим? Пожалуйста, не нужно больше, ладно? Я вдруг отчетливо услышал, как мое сердце поднимается с пола, куда я бросил его долгое время назад, соединяет разбитые осколки вместе и ставит на место — в грудь, туда, где оно и должно было быть. Я отпнул в сторону книги, валяющиеся на пути, и, притянув Билла к себе за отворот куртки, поцеловал уже сам — впервые за все время. И не было чувства лучше. .... То, что меня пригласили на празднование Выпускного, было невыносимо приятно. Прошел уже год с тех пор, как я ушел работать из школы, но 10 классы, с которых я начал обучение, выпускались только сейчас. Естественно, что я не мог не ответить согласием. К тому же, какую-то часть меня все еще тянуло к серым шершавым стенам. Я хотел сказать: «Ты, тупица такая, доставила мне столько чертовых проблем за все эти годы! И я все равно выхожу победителем, так что выкуси!» И, конечно, Билл. Билл, который... был буквально всем для меня. И он тоже, как и я продукт этой школы. Пусть он и провел в ней всего четыре года, но я уже отлично знал, его борьба началась намного раньше, чем его семья перебралась в новый, более элитный район Берлина. Вот мы, борцы за справедливость, садимся в новенькую «Ауди» такого же ярко-красного цвета, как и моя любимая «БМВ», и Билл открывает окно, опирается локтем на дверь и закуривает, руля одной рукой. Он стал таким свободным за этот год — и я вместе с ним. Между нами больше не было недомолвок, я не боялся осуждений, я не должен был двадцать раз ударить себе по лицу прежде чем позволить себе подумать: «О, да, эти джинсы как будто были созданы для его задницы». — Пообещай, что когда-нибудь мы бросим эту дрянь, — привычно раскуривая одну сигарету на двоих, попросил я. Одна моя рука покоилась у него на колене, а другой я держался за ремень безопасности: когда Билл был за рулем, во всем Берлине исчезали скоростные ограничения на дорогах. Когда он вез нас в другую страну, по непонятным причинам, такое происходило и там. — М-м-м, — неразборчиво пробормотал он, — но что мы тогда будем делать по три часа в день? — Целоваться? — предложил я легко. Билл улыбнулся. — Но мы и без того целуемся шестнадцать часов в день, Том, — очень задумчиво проговорил он. — Не думаю, что смогу предложить тебе больше восемнадцати. Я рассмеялся от его серьезности. — Нервничаешь? — спросил я, когда мы уже подъезжали к школе. Билл дернул плечом. — Нет, из-за чего бы мне? Это ведь не я совратил своего ученика, который, к тому же, на целых пять лет меня младше. Прошло уже почти достаточно времени, чтобы мы могли об этом шутить, но в сердце все равно неприятно кольнуло: подумать только, если бы не его настойчивость и раздутое самомнение, мы бы навсегда остались только друг у друга в воспоминаниях. И хотя мы встречались лишь чуть больше года, я не мог и вспомнить дня, когда не знал его и не жил его теплой улыбкой. За это время мы оба очень изменились. Я открыл в себе поварской дар, а Билл выяснил, что, оказывается, умеет петь. Мы только и делали, что все время веселились. В то же время у нас были и важные, социальные дела. Билл заявил, что хочет заниматься политикой, чтобы быть этой самой переменой, а не просто сражаться с последствиями. «Тем более, Том, мне все чаще кажется, что я борюсь с ветряными мельницами». Билла, конечно, сразу приняли в Оксфорд. Он переехал в Англию и продержался там целых два месяца. Однажды я, как обычно, звонил ему, чтобы поговорить и обсудить прошедший день, а он не взял трубку. Я долго паниковал и уже готов был садиться на самолет и лететь в Лондон, как вдруг услышал настойчивый стук в дверь. Он сидел на пороге моей квартиры, уставший и счастливый. — Нахуй Англию, — выдохнул он, зевая. — Я не могу там даже дышать, зная, что мог бы быть в это время с тобой и заниматься чем-то поинтереснее. — Но как же твоя учеба, Билл? Как твой грант? Он безразлично пожал плечами. — Я могу учиться и заочно — в конце концов, я всегда раньше так учился. Неужели ты не рад? Не рад? Я был за пределами радости и счастья уже давно — с тех пор, как ему хватило смелости явиться ко мне в университет и перевернуть наши жизни с ног на голову. Конечно, ему там и было самое место — в политике. Билл был громкий, бесстрашный, самонадеянный и умный. Он был рожден для борьбы, и он мог дать голос остальным. Я гордился им, восхищался, не мог поверить, что он мой. Я тоже в стороне не оставался, естественно, правда, моя борьба пока распространялась на стены университета: я начисто переписал программу для моих студентов, с пеной изо рта доказывая свою правоту и споря с попечителями и представителями министерства образования. Глупым устаревшим университетским уставом я хотел подтереться, а потом сжечь в главном зале. К счастью, меня остановили. Но я все равно избавился от нескольких сексистских и гомофобных пунктов и даже помог продвинуть судебный иск против заведующих общежитиями: условия для студентов были просто ужасные. Так что, да, год у нас и вправду выдался насыщенным. Вместе с тем, мы не забывали и отдыхать. Ранней зимой я, Билл, Андреас и Георг отправились в Лондон — отмечать Рождество. Билл сдавал последние экзамены в семестре, а потом мы ходили на каток и, напившись горячего шоколада, играли в снежки. Каждый день теперь был лучше предыдущего, и жизнь казалась сказкой. Я отстегнул ремень безопасности и вышел на улицу, закрыв за собой дверь. Билл заблокировал «Ауди» и, обойдя автомобиль, протянул мне руку с самой невинной улыбкой на свете. Я усмехнулся и сплел наши пальцы, потянув его на себя. Мы, вне всяких сомнений, смотрелись вместе просто потрясающе. Красивые, молодые, горячие. Я любил, какими уверенными мы были в этих отношениях. Билл прошел вперед — поздороваться с теми бывшими учителями, которые относились к нему хорошо. Он не ревновал меня ни к Теодору, ни к Анне — удивительное дело, между прочим. Он даже их обнял. Ну что за прелесть. Я с умеренной радостью сделал то же самое, а потом мне надлежало идти и поздравлять бывших учеников. То, что мы с Биллом пришли вместе, не было очевидно до того самого момента, пока фрау Циммерман не появилась на торжестве. Это уже было после выдачи дипломов. Мы стояли недалеко от сцены и пили шампанское. Билл смеялся над очень глупой шуткой, которую Тео услышал вчера от учеников, как директриса подошла к нам и жеманно поздоровалась. Билл сразу напрягся, и я машинально взял его за руку. Анна подавилась шампанским, закашлявшись, а Тео выразительно на нас посмотрел и протянул: «А-а-а, вот почему вы так друг на друга смотрите!» Фрау Циммерман, казалось, хватил инфаркт. Я бы заплатил большие деньги, чтобы на это посмотреть. Нет, я ведь вовсе не был монстром — но она была. Я никогда не прощу тех издевательств, что она себе позволяла, когда за это не было никаких последствий. Мне хотелось схватить ее за лицо и закричать: «Гордость твоей блядской школы — два педика, один из которых уж точно изменит ужасный мир, который ты помогла построить!» Вместо этого я решил немного побродить по старым холодным коридорам, еще не пропитавшимся июньским солнцем. Билл стащил со стола бутылку шампанского и, взяв меня под руку, потянул в кабинет «триста одиннадцать». — Здесь все и началось, — заявил он с ностальгией в голосе, сев за первую парту. Он поставил локти на стол, положив лицо на ладони. Я уперся спиной на учительскую парту и сложил руки перед собой. — Когда именно все началось? — поинтересовался я спустя несколько секунд. Честно говоря, я всегда боялся задать этот вопрос. Я не хотел услышать: «Когда ты на меня посмотрел особенно странно во время урока...» — Не знаю. — Билл склонил голову набок и прикрыл глаза. — Наверное, сразу же после того, как узнал твое имя. Как только понял, что тебе тоже нравятся парни. Было несправедливо, что я так сильно в тебя влюбился, и ты даже не мог быть моим первым. Я закусил губу. — Ты же знаешь, это было бы невозможно. — Я нахмурился. — Было бы неправильно, и я бы никогда не смог... — Знаю-знаю, — мягко перебил он меня без раздражения. — И, когда ты меня отверг, я полюбил тебя еще сильнее. Ты был таким сильным, хотя я уже к тому времени понял, что тоже тебе очень нравлюсь. Я бы не смог, — покачал он головой, — я бы ни за что не смог тебя оттолкнуть. — Если бы ты только знал, чего мне стоило отпустить тебя... отпускать тебя каждый раз, — поправился я, подходя ближе и опускаясь рядом с ним на стул, — как когда-то давно мы сидели на собрании с родителями Билла. — Ну, — Билл криво ухмыльнулся, — я знаю, поверь. В иные дни твои уроки были единственной причиной, почему я вообще все еще ходил в эту тупую школу. Даже когда... — Он прочистил горло. — Даже когда мы перестали общаться, я все еще ничего не хотел больше, чем просто тебя увидеть и узнать, что ты в порядке. Я кивал, и мое сердце снова пропускало несколько ударов. Билл говорил моими словами, и это было страшно и удивительно одновременно, потому что он описывал ровно то же самое, что тогда чувствовал и я. — Так почему Фрау Циммерман так сильно тебя ненавидит? — спросил я, чтобы отвлечься от неприятных мыслей о временах, когда мы еще не были вместе. Билл засмеялся, откинув голову назад, — я любил, когда он смеялся так открыто. — Не могу поверить, что так никогда тебе и не рассказал. — Он игриво улыбнулся. — Еще когда я учился в частной школе вместе с Андреасом, ее сын был с нами в одном классе. Нам было по двенадцать, когда дражайший Артур решил, что я любовь всей его жизни. — Не-е-ет, быть такого не может! — Я схватился за голову. — Она ненавидела геев и бисексуалов задолго до встречи с тобой — во многом благодаря мне. Как я этим гордился, сложно передать. В свое время я только и делал, что рисовал на стенах и учительской голых мужчин и женщин, совокупляющихся между собой — чего только стоила наша шедевральная работа с Георгом в честь Выпуска! — Ну, мне всегда было немного жаль Артура, но он никогда не мог сказать «нет», когда дело доходило до его дражайшей сумасшедшей матушки, — осуждающе покачал головой Билл. — Поэтому, когда его ухаживания не сработали, он не придумал ничего лучше, как наплести сумасшедшей старухе, что я пытался заставить его со мной встречаться и звал в туалет, «чтобы показать друг другу свои штучки». — Вот же маленький мудак, — нахмурился я. — Ничего, я не обижаюсь, — Билл повел плечом, — я видел его несколько раз на Драг-шоу в «Альбатросе». Очевидно, ему все же хватило смелости признаться Фрау Циммерман. Думаю, из-за этого она стала ненавидеть меня еще больше. Я покачал головой и достал из кармана сигареты. Привычно закурил, передавая Биллу сигарету после третей затяжки. Он долго смотрел на тлеющее никотиновое тело и неожиданно затушил сигарету прямо о парту. — Послушай, — он очень серьезно на меня посмотрел, — нам обоим на самом деле нужно бросать. Я раньше курил, потому что у меня в сердце была дыра, понимаешь? Теперь, когда у меня есть все, о чем я и мечтать не мог, это только убивает. Я хочу провести с тобой как можно больше времени, хорошо? Я улыбнулся и кивнул. В этот момент я знал: когда-нибудь, в один прекрасный и красивый день мы обязательно поженимся. Пусть через двадцать лет, пусть в другой стране или даже в космосе — когда-нибудь мне настолько повезет, что я одену на его палец серебряное кольцо с нашими инициалами. А пока я лишь улыбался и кивал, не представляя, как находил в себе силы просыпаться без него еще какие-то полтора года назад.