Моя декабрьская боль

      Все билеты оказались раскуплены в понедельник. Мне пришлось искать реквизиты транспортной компании, выяснять, какая машина назначена на экскурсию и сколько в ней мест (тридцать два, считая откидной стул возле водителя) — каждое из них было закреплено пофамильно. Странный энтузиазм для учеников Академии, привыкших летать «бизнесом» в Куала Лумпур на выходные.       Ещё пару дней я потратил на обращения в деканат, а так же письма к Его Величеству Главному Ректору, где слёзно прошу пересмотреть список и включить туда меня, несчастного, якобы никогда не видевшего гор и чёртовы красные клёны. Ректор сказал, что список окончателен, и на всякий случай посоветовал психолога.       Я позвонил брату и через нехитрый шантаж заставил того положить сервер транспортной компании-исполнителя вместе с базами данных. Экскурсию перенесли на десять дней, в течение которых я искал жертву для подкупа. Жертва, конечно, нашлась и за символическую сумму согласилась «заболеть». По Академии шли слухи, будто Киллуа Золдик тронулся головой. Наверное, это было недалеко от правды, но утром накануне ноября я стоял с рюкзаком в общей очереди и тянул из термокружки химозный кофе (черный, как мое чувство юмора, сладкий, как диабет). Твоя колючая башка виднелась у отсека с сумками. Я не торопился, ведь завоеванное место по схеме салона значилось парным к месту под фамилией Фрикс.       Небо затянуло ватными грязными тучами.       После общей сверки билетов ты пошел внутрь автобуса, затаскивая на плече какой-то розовый чемодан. Твой собственный истрепанный рюкзак болтался в левой руке, а хозяйка неизвестной клади семенила рядом, очаровательно улыбаясь. Микрочемодан не был тяжелым, а девица не была дурой. Я выплюнул жижу с кофейным осадком и двинулся через толпу. Подумать только: совсем недавно я делал то же самое из спортивного интереса, а теперь спешил чужому интересу помешать.       — Девушка, вы закрываете мне проход. — Я выдохнул ей в затылок, наблюдая, как ты шаришь на полке в поисках свободной ячейки. Девица испуганно повернулась и, кажется, онемела.       — И-изввините… Это ваше?       — Точно. Моё место.       Я достал билет с цифрой двадцать два. В случае отказа я готовился снять ее с кресла как котёнка, щипком за воротник.       — Но я же… Но пожалуйста…       — Киллуа! Всё таки поехал! — Твоя счастливая морда высунулась из темноты, и я сразу понял, что победил в борьбе за внимание.       — У тебя место рядом со мной? Извини, Ноко, поговорим о проекте в другой раз, я обещал Киллуа. — Чемодан вернулся на пол со звуком крушения женских надежд. Не дожидаясь дальнейшей помощи, Ноко выдрала свой багаж у тебя из рук с видом берсерка.       — Спасибо, я сама. Хорошей вам дороги, мальчики.       Она ушла вперёд к подруге, напоследок демонстрируя мне средний палец. Я злорадно улыбнулся и показал два в ответ. Ты, конечно, ничего не видел, пока усаживал пятую точку поближе к потному окну.       — Кажется, нас прокляли. Что за ведьма? — Я плюхнулся рядом, сразу выуживая приставку. Ты безразлично пожал плечами.       — Девочка с потока, вместе делаем работу по благоустройству среды. Хотела задание обсудить.       — Правда так думаешь?       Ты снова отмахнулся, будто не замечал все эти взгляды и знаки внимания, или не хотел говорить об этом со мной.       — Киллуа, а как ты успел записаться? Я сам едва попал в группу, хотя подал заявку на первый же день.       Я постарался изобразить невинное лицо (во имя всех богов ты не должен был знать, чего мне стоила поездка).       — Ерунда, заболел кто-то. У меня как раз появилось время, и вот… — Я развел руками, замечая в проходе машины Сократа, широкого как медведь. Он, соответственно, тоже заметил наши парные кресла и сразу потемнел.       — Напоминаю, господа путешественники, что любое нарушение дисциплины влечет серьезные последствия. Не то, что драка, одна словесная перепалка — и вы сидите в автобусе всю экскурсию, а по приезде будете направлены в ректорат. Всем ясно? — Он гаркнул по-армейски и уставился на меня, красноречиво демонстрируя кулак. Думаю, он представлял, как мы катаемся по салону и разносим в щепки транспортное имущество.       Я предполагал другой расклад. По маршруту каньон находился в самом конце, а сначала шла сталактитная пещера: если там немного «потеряться», можно надавить на твой инстинкт спасателя (а он, безусловно, есть, судя по количеству перенесенных сумок и дежурной отвертке в кармане брюк). Можно подвернуть ногу, например. Или разыграть приступ астмы, или сказать, что у меня клаустрофобия. Или просто поцеловать тебя.       При этой мысли я уставился на твое лицо, размышляя, будет ли поцелуй приятным. Ты наклонил голову вбок, совсем как наивный золотистый ретривер.       — О чем думаешь?       — Ты не видел каньон? Ни разу?       — Неа, я же неместный. Все детство прожил на маленьком острове у моря, а потом переехал, но там тоже была одна степь. Ровная от края до края.       Я усмехнулся, впервые замечая разницу нашей кожи на кистях — твою загорелую и мою, абсолютно белую на фоне, точно сливки.       Перекличка закончилась, автобус задрожал и тронулся. Тогда я искренне верил, что полностью вошёл в колею (ошибка номер два).       Через час увлеченной игры в Mortal Kombat с бесконтрольным поглощением конфет я почувствовал странное недомогание. Слюна собиралась лужами под языком, а мир нехорошо кружился. Мучаясь между жаром и холодом, я снял куртку и сел ровнее. Не помогло. Я пробовал вдыхать носом, выдыхать через рот, смотреть в одну точку, но факт остался неизменным: меня укачивало, как ребенка. Невероятный позор.       — Киллуа, тебе плохо? Тошнит? — с участием спросил ты, откладывая какой-то комикс. Должно быть, я заметно позеленел. Я не мог ответить, ведь мой желудок поднялся к самому горлу в упорном стремлении вывернуться наизнанку точно карман с мусорным содержимым.       — Дать пакет?       Я отрицательно замахал рукой, с ужасом представляя данный процесс (что за унизительное зрелище). Даже карусели в раннем детстве не были так страшны. Меня никогда не рвало в транспорте, тем более на людях.       — Попрошу сделать остановку.       Ты выскочил в проход, и уже через минуту автобус припарковали у какого-то дорожного хостела.       Я зажал ладонью губы, пытаясь сдержать очередной позыв. Выдержки хватило ровно до ближайшего куста, который, судя по запаху, очень любили местные собаки. Блевать чипсами и газировкой было кошмарно, всё равно что полировать глотку наждачной бумагой. Ты подождал конца представления и молча дал мне бутылку воды.       — Спасибо. Мне бы ещё умыться.       — Там туалет есть. — Ты указал влево, к рядам с лотками бистро и пивными зонтиками. — Я провожу.       — О нет, как-нибудь сам. Хватит на сегодня интимной близости.       Моя привычка к язвительным ответам всегда держала людей на комфортном расстоянии, но с тобой она не работала. Ты вообще плевать хотел на мой стыд с самого начала.       — Один не пойдешь.       — Я, блять, кто по-твоему? Ребёнок?       Вопрос был риторическим, ведь это не ты обожрался Принглс и дрочил в Нинтендо, пока от качки не расплавились мозги. Сплюнув последнюю воду, я поднялся на ноги и вздохнул.       — Ладно, постоишь за дверью.       Ты так же молча пошел за мной и молча остался в коридоре, хотя я свалил на тебя как на вешалку все вещи, включая маленькую сумку с паспортом. Я не понимал, о чем ты думаешь.       Две кабинки из трёх оказались без замков, а уровень аммиака в воздухе мог бы привести в сознание даже коматозного. Я вымыл руки под краном, сполоснул лицо и вытерся рукавом — видимо, бумажные полотенца здесь считались чем-то от Сатаны. Ржавый вентиль подтекал, зеркало, всё в брызгах, кривило моё отражение как отражение в ложке. Я посмотрел на себя через мутные капли и подумал, что не имею ни единого шанса с тобой. Вряд ли легко воспринимать флирт от человека, которого ты держал за плечи во время рвотного приступа.       Раздался стук в общую дверь.       — Киллуа, всё нормально? Там погода портится, надо назад в автобус.       — Иду! Дай мне минуту.       Намочив пальцы ещё раз, я привел челку в порядок, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.       Звуки дождя и ветра за окном действительно настораживали, но при выходе на парковку нас поджидал климатический ад, настоящая стена из ливня с нулевой видимостью. Потоки кипели в лужах, ветер носил остатки листвы. Ты без спроса напёр на меня куртку и поднял капюшон. Можно было не стараться с волосами, совсем.       — Знаешь, где автобус? — заорал я, едва ли разбирая даже цвет машин (номер я запомнить не потрудился). Ты сделал руку козырьком.       — Вон тот у шлагбаума, серый.       — Разве он не голубой?       — Тогда тот, возле кафе. Точно, я помню зонтики! Скорей, пока без нас не уехали.       — Эй, ты так вымокнешь. Давай вместе… — я поднял куртку и укрыл наши головы, растянув ее на манер тента. Куртка была одна, ведь свою я не взял, когда бежал выворачиваться наизнанку.       Струи ледяного дождя хлестали поверх, как плети. Я смотрел в черную, влажную корку асфальта и старался быстрее перебирать ногами. Силуэт автобуса выплыл из воды, точно кит, и мы тут же запрыгнули на ступеньку. Свет в салоне оказался выключен, а большая часть пассажиров дремала. Пришлось ползти на своё место через чужие сумки и ловушки вытянутых стоп. Ты запнулся два раза, глупо хихикая.       — Давай потише… — зашептал я, опасаясь сократовской головомойки.       — Стараюсь, тут узко. Садись на мое кресло, будет удобнее.       — А ты? — не менее глупо спросил я, чувствуя давление руки на свою поясницу.       — Рядом. Возле окна меньше укачивает.       Я кивнул, нервно потоптался и залез вглубь, удивляясь, каким послушным могу быть для другого человека. Водитель закрыл двери, и мы тронулись.       Возможно, будь ты внимательнее, будь я не так обезвожен и вымотан, поездка могла получиться куда скучней. Но я сонно моргнул пару раз, натянул рукава свитера и задремал, уронив голову тебе на плечо (весьма удобное, кстати). Тот факт, что моя куртка и большой рюкзак куда-то пропали, совершенно меня не беспокоил. Твоя кофта пахла кофейней, стиральным порошком и почему-то модельным лаком. Ты клеил макет? Что-то красил? Я упал в сон, надеясь, что ты делал это в одиночестве.       Далеко за полдень нас толкнули сбоку, отчего я прикусил язык и сразу проснулся.       — Конечная, парни. На выход.       Низкорослый старик в сальной кепке жевал незажженную папиросу. Он не был похож на утреннего водителя.       — Что? Какая конечная? Где все? — я осмотрел салон, полностью пустой. Через окно виднелись только деревья и кусок грунтовой дороги.       — Так вышли, каждый на своей остановке. Вы последние.       Ты нервозно привстал и завертел головой, попутно ощупывая руками ткань на сиденьях, но она не вызывала подозрений. В целом салон выглядел так же, как наш, включая жёлтую подсветку на потолке, пыльные занавески и короткое слово, выцарапанное на спинке одного из кресел. Только моя куртка отсутствовала.       — Извините, разве это не рейс до каньона? — Ты навис над дедом так угрожающе, что его папироса согнулась в двух местах.       — Каньон в другой стороне, за холмами. Я людей вожу из города в деревню, потом назад.       — Какую деревню? У нас билеты, мы…       — Мы автобус перепутали. — Флегматично заметил я, хлопнув тебя по лопатке. Эмоции не имеют смысла, если не решают проблем. К тому же, я мог повернуть это в свою пользу, вернее, я так думал, пока ты с завидной настойчивостью осаживал старика.       — Так вы поедете в город? Нам нужно назад.       — Поеду завтра, а сейчас я хочу домой. Мне, знаете ли, чужих бед не надобно.       Дед надвинул кепку по самые брови, чтобы выглядеть суровее, но ты не привык отступать.       — Может, есть другие машины? Водители?       — Нет! Один я. Вот заладил то.       — Тогда где нам ждать до завтра? Вы ведь не станете бросать нас в лесу, на холоде, посреди дороги. У нас даже куртка одна. — Ты посмотрел на старика в упор, демонстрируя открытые руки. Честно говоря, это искусство невинной манипуляции всегда меня восхищало — не каждый способен так мягко заставлять людей быть хорошими. Я проверил телефон на наличие сети, сеть отсутствовала.       — Гон, спроси, где деревня или заправка. Что-то, где есть связь. Пока снаружи половлю.       Не дожидаясь ответа, я вылез в проход. Был шанс, что сеть заработает на какой-нибудь возвышенности или открытой поляне.       — Не замёрзнешь? — Твой голос догнал меня у двери.       — Не сахарный.       Снаружи стояла поздняя осень на грани зимы, большинство деревьев облетело догола, а ковер из листьев покрыл тонкий иней. Я вытянул руку с телефоном вверх, как антенну, и медленно двинулся вдоль дороги.       Джесс как-то говорила, что все несчастья в жизни человека случаются по его же вине, что люди сами программируют себя на определенный исход событий. Вот я хотел остаться с тобой тет-а-тет, а вот мы застряли в глуши без связи с цивилизованным миром. Значок интернета был мёртв.       Конечно, я взял с собой платиновую карту, паспорт и права (на всякий случай), но я не брал наличных. А любой зажопинск с претензией на поселок городского типа всегда предпочитает бумажные деньги. Проблемами запахло, когда ты выскочил из автобуса, а следом прямо в руки тебе вылетел рюкзак. Дверь закрылась, и машина рванула по грунтовке, бросая комья грязи из-под колёс.       — Плохие новости? — почти равнодушно спросил я, дожидаясь тебя хмурого с вещами наперевес.       — Дед — упрямый осёл. Не повезу, говорит, даже за деньги, вдруг вы бандиты какие. Разве я на бандита похож?       — А ты меньше брови в одну галочку собирай. Надо было улыбнуться ему как своим девчонкам, и все дела.       — Каким девчонкам?       — Тем, которые с тобой на перерывах сидят, которым ты сумки носишь и крутишь дурацкой отвёрткой дурацкие, нарочно сломанные вещи.       — Вот опять. Если бы я не знал тебя, Киллуа, я бы решил, что ты ревнуешь.       — А ты знаешь? — Я сорвал красный лист и медленно выдрал из него сухую мякоть пальцами. Остались только жилки, ветвистые и хрупкие, точно рыбий скелет.       Ты вздохнул и молча протянул мне шарф из рюкзака (видимо, понимал, что от куртки я откажусь). Шарф тоже пах тобой, так что я завернул его вокруг шеи и спрятал нос, будто все ещё злился. Ты махнул рукой в сторону дорожного полотна.       — До местной гостиницы три километра вверх. Сама деревня под горой, там же телефонная вышка.       — Нахер горы, хватит и клоповника. Лишь бы переночевать, а завтра уедем назад в адекватный мир.       — Давай по-другому. Воспринимай это как… приключение? — Ты сорвал целую веточку и щекотно ткнул меня за ухом. — Может, мы персонажи книги. Может, нам положено заблудиться.       — Мы, типа, в сюжетном повороте? По мне так просто в заднице. Тут вместо знаков скорости изображение сутулой собаки!       — Это волк, балда.       — А ну, хватит тыкать!       Я отмахнулся несколько раз, треснул тебя по руке, сломал ветку и все-таки засмеялся. Мы шутливо подрались и пошли дальше, обмениваясь колкостями. Ругаться с тобой было весело.       Через полчаса бодрого хода на горизонте показалась черепичная крыша, а за ней и вся гостиница целиком. Здание представляло собой греховный симбиоз деревенского шале и кирпичной многоэтажки с видимым бетонным швом. Чудовище архитектурной мысли имело вывеску «ПАРАДИЗ» и неоновую табличку welcome у парадного входа. Ты почесал плохо выбритую щёку.       — Рай? Серьезно?       — Спасибо, хоть не отель Калифорния. Лишь бы в этой дыре нашёлся горячий душ… — я растёр свои руки, занемевшие от холода, и толкнул дверь. Я не надеялся на условия люкс, а потому был весьма удивлен мраморной стойкой и антикварным гарнитуром из ясеня в гостевой зоне. На этом приятности заканчивались. Кудрявая женщина с волосами цвета маргарина и крашеным лягушачьи ртом надула пузырь из жвачки.       — Добро пожаловать в райский уголок. Номер на двоих?       Не подозревая подвоха, ты кивнул и ещё крепче стиснул меня за плечо.       — Здравствуйте! Да, нам бы свободную комнату на ночь.       Она просканировала нас обоих медленно-медленно, с головы до кроссовок. Лопнул очередной жвачный пузырь.       — Есть номер для новобрачных, с большой кроватью.       — Нет, нам бы что попроще…       — Люкс с водяным матрасом? — Ногти цвета бордо цокнули по столешнице, будто невзначай поправляя стеллаж с презервативами и табачкой. Я мог бы позволить ей решить вместо тебя, но ты покраснел до того густо, что во мне проснулись остатки совести. Я убрал твою руку и нагнулся, чтобы говорить со змеёй на доступном языке.       — Послушайте, женщина, мы здесь случайно, завтра уедем. Дайте обычный номер с двумя кроватями.       — Нету таких. Заняты.       — Тогда два разных номера, все равно каких. Мастеркард принимаете? — Я достал бумажник, готовясь к любой заоблачной сумме. Тогда я верил, что деньги решают всё.       Она победно оскалилась и привстала, вывалив декольте шестого размера прямо на стойку.       — Только наличными.       Это была последняя капля терпения. Я шлёпнул сумкой об стол, я видел, что доска позади нее полна свободных ключей от комнат, а значит, единственный путь к решению проблемы — скандал.       — Издеваешься, старая грымза? Ваша дыра единственная на километры вокруг, и вы не принимаете карты? Где, по-твоему, люди должны ночевать?       — Да хоть в лесу, не моя проблема!       Кажется, она ждала моего крика. Ее глаза загорелись, а складки на шее задрожали вместе с коралловыми бусами. Но мой опыт в показательных женских истериках был слишком велик. Я показал в угол за ее спиной, изображая отвращение.       — Там что, таракан?! Стоит позвонить в центр контроля. Заодно про крыс и клопов сообщить.       — Я тебе сообщу! Я твою башку белобрысую…       Договорить она не успела, хотя ты уже наполовину закрыл меня своей квадратной тушей. Из лифта выбежал лысый, кругленький мужичок, перебирающий ногами так бодро, что казалось, будто он катится сам по себе.       — Что происходит, Мусечка? Ты опять? Ты обижаешь гостей? Извините ради Бога, уважаемые! Мы непременно всё исправим.       — Хотелось бы верить… — буркнул я, но ты задвинул меня за спину так же, как задвинули Мусечку. Она исчезла за баррикадой стойки, даже не пытаясь продолжить наш замечательный разговор. Я сел в кресло, обкусывать губы и дёргать ногой, как любой уважающий себя невротик.       Выяснилось, что отель действительно не принимает безналичную оплату, что интернета в деревне нет уже месяц после обрыва проводов (сезонные ураганы). Есть только стационарный телефон, дисковый.       Ты покопался в кошельке, обсудил что-то с хозяином, демонстрируя клятую отвертку, после чего вы пожали друг другу руки и разошлись, совершенно довольные.       — Я достал нам номер. Один, правда, но там есть спальня и прихожая с диваном. Думаю, разберёмся.       Твоя улыбка делала мне щекотно, как веточка с листьями. Пришлось отвернуться и смотреть на пол, на видавший виды ковер с росписью под древний Египет.       — Чем расплатился? Натурой?       — Хаха, вроде того. Отремонтирую им кое-что на кухне и щиток посмотрю с проводами.       Я решил оставить при себе комментарии про золотые руки и узконаправленные фильмы о сантехниках. Мы поднялись в комнату, бросили сумки, после чего я остался в одиночестве до ужина.       Помню, как сидел на краю кровати и чувствовал себя жалким, бесполезным, беспомощным на фоне твоего таланта решать любые трудности. Я хотел, чтобы ты не мог без меня, чтобы искал моей компании, а выходило наоборот. Я должен был выглядеть сильным, но вместо этого блевал в автобусах, ругался с тётками и в целом вел себя по-идиотски. Я был смешон.       Телефон располагался на первом этаже рядом с баром, так что я собрался с силами и пошел вниз, рассчитывая сделать хоть что-то для нашего благополучия. Например, предотвратить федеральный розыск.       Допотопная хреновина из серого пластика не хотела набирать длинные сотовые, поэтому я провел кучу времени, выискивая среди контактов своего айфона стационарные номера.       Приемная Академии и деканат не брали трубку, на кафедре шли короткие гудки. В конце концов я дозвонился в преподавательскую, где был встречен паникой, но понят и услышан. Обещали прислать машину утром, очень просили не ставить в известность моих родителей, отца особенно. Я пожелал приятного вечера и бросил трубку, чтобы сохранить полезное напряжение.       Теперь, после всех потрясений, барный зал выглядел вдвойне соблазнительно: дубовые полки с желтыми лампами, запах лайма и соли, текилы и коньячного дистиллята. Бармен флегматично натирал стаканы, когда я опустился на стул и закатил манжеты. Так гораздо удобнее расстёгивать часовой браслет.       — Добрый вечер, я очень хочу выпить, но ваш отель не принимает карты. Поэтому у меня есть деловое предложение лично для вас…       Блеск золотого ролекса отразился в хрустале и совсем немного в глазах моего собеседника.       — Продолжайте.— он слегка наклонился, чтобы разглядеть микрогравировку под цифрой.       — Меняю часы на бутылку хорошего виски и ваше обслуживание.       — Оригинальные ролекс? Вы уверены? За такие деньги можно купить весь алкоголь в округе.       — Как раз денег у меня с собой нет, а часы есть. Что думаете?       Пальцы бармена пугливо, но жадно коснулись линзы. Может быть, он боялся, что после я заявлю о краже на ресепшен, но алчность победила здравомыслие, и уже через минуту передо мной стоял стакан old fashion и колотый лёд.       — Приятно иметь дело с умным человеком. — я кивнул ему, опрокинув первую порцию целиком. Жгучее тепло спустилось по пищеводу в желудок (казалось, в самое сердце), и я почувствовал это каждым сантиметром своей нежной слизистой. Мне не нравился вкус алкоголя, но нравился эффект. Прямо как с тобой: едва ли парни в колхозных рубашках и румянцем на щеках были в моем вкусе (едва ли в моем вкусе вообще были парни), а теперь рядом с таким у меня свербило под ребрами.       — Повторить?       Бармен услужливо протянул бутылку. Я глянул на янтарный виски и подумал про цвет твоей радужки.       — Каждый раз, если пусто.       Влюбляться — глупость. Что может быть хуже концентрации на одном человеке, сужении целого мира до крохотной точки, в уязвимости, словно ждёшь выстрела из ружья. Влюбляются слабые, несамодостаточные люди, которым невыносима мысль об одиночестве, которым нужна чужая забота.       Я допил шестой стакан и опустился лбом в тарелку с фисташками. Мне вдруг стало очень нужно, чтобы ты пришел и помог найти номер. Ещё неплохо бы кровать.       — Вам дурно? Может, воды или кофе? Эспрессо поможет отрезветь.       — Пьют не для трезвости! — я отодвинул руку бармена, который пытался отнять у меня виски — Этот слесарь-сантехник с навыками разноса багажа убивает мою гордость. Чтобы я ни делал, он всё делает лучше. Он нравится людям, он заходит в комнату, и все начинают улыбаться как идиоты, и я начинаю…       — Этот человек вам близок?       — Нет. Мы слегка знакомы.       Стакан все-таки ускользнул от меня, а вместо него появилась чашка зелёного чая. Я равнодушно сгрёб ее холодными пальцами.       — Наверное, вы часто слышите подобное от клиентов. Про разводы, измены, тяжёлую жизнь — разное нытье?       — Регулярно. Алкоголь развязывает язык. Бармены своего рода психологи, безопасная жилетка, о которой на утро можно забыть с чистой совестью.       — И что посоветуете?       Он вдруг отложил полотенце, которым натирал стаканы, и взглянул на меня с какой-то отеческой жалостью (мне не понравилось).       — Скажите этому человеку обо всем, что чувствуете.       — Вот ещё!       — Только так вы перестанете мучиться от неопределенности.       — Предлагаете признаться и умереть от стыда? Господи, я уже умираю…       В зеркальной стене отразилась твоя фигура, быстро пересекающая лобби. Ты искал меня, и ты был обеспокоен — это всегда ясно по складке на переносице между бровей, когда янтарь становится чёрным словно передержанная на огне карамель. Я втянул голову, отпивая кипяток. Твои руки, голые до локтя, были измазаны чем-то вроде пыли или моторного масла, ты вытирал их на ходу, и эти движения показались мне до удушья соблазнительными. Я подумал: если ты коснешься меня руками, я рассыплюсь, как башня в дженге.       — Киллуа, вот ты где! Я тебя в номере не нашёл. Что делаешь? Одна из марципановых, волнительных рук легла на столешницу совсем рядом.       — Пью.       — Чай или… Не только? — ты приблизился к моему лицу, втягивая воздух над кожей. Пришлось замереть, как замирают кролики в присутствии охотничьей собаки. Хотя это сравнение являлось неверным. Я был пьян и боялся, но не тебя, а своей непредсказуемой реакции, возбудимости, абсолютно съехавшего либидо, точно я подросток и готов пробивать твердые поверхности тем, что у меня в штанах.       — Идем в номер.       — Но мы же не ужинали.       — Закажем туда. Помоги встать, а то ноги ватные.       Ты вытянул меня со стула, перекинув через плечо. Пользуясь случаем, я повис бессовестно и тесно, и тебе пришлось схватить меня ещё и за талию, как будто мы собирались танцевать. Твои огромные ладони были прямо как горчичники.       — Ого, да ты в стельку, Киллуа. Так нализаться за час… Опыт?       — Заткнись. Я проиграл.       — Кому?       Началась винтовая лестница, бесконечная и вертлявая. Она требовала сосредоточенности, так что я решил не отвечать на глупые вопросы глупых дровосеков. На втором пролете я споткнулся о ковер и чуть не разбил нос перилами, на третьем зацепился кроссовком за угол, красочно матерясь.       — Нельзя пить на пустой живот. Тебя же тошнило утром.       Я закатил глаза со всей возможной драматичностью и пропустил последнюю ступеньку. Наш номер виднелся в конце коридора.       — Ооо, господин Фрикс, примерный студент Академии. Я не го… гожусь вам в спутники? Вам за меня стыдно?       — Просто беспокоюсь.       — Ну так не беспокойся, я взрослый мальчик, все дела. Позабочусь о себе са-мос-то-я-тель-но! — я ткнул пальцем в твою грудь шесть раз на каждый слог. Ты вздохнул и полез за ключами.       — Сегодня мне так не кажется. Ведешь себя…       — Как? По-идиотски? Истерически? Это в маму, она у меня с приветом, у меня в семье вообще все с приветом. — я широким жестом обвел коридор, будто родители и братья стояли вокруг нас. Я чувствовал, что теряю контроль и говорю много лишнего, того, о чем пожалею на утро, но этот локомотив пьяной откровенности было не остановить.        —…странно, ругаешься там, где не следует, делаешь глупости и напиваешься в баре, как школьник, до состояния вермишели.       — Имею право.       — Мог бы меня подождать.       — А мне надоело ждать! — в маринованных алкоголем и ревностью мозгах произошли судьбоносные сдвиги, я толкнул тебя ладонью и практически вышиб дверь гостиничного номера твоей спиной. Ты вжался в зелёные обои и выставил руки ладонями вперед, наивно полагая, будто они меня остановят.       — Надоело ждать, пока ты сообразишь. Надоели соревнования и то, что я хуже тебя. Везде! Мне надоело доказывать обратное, лезть из кожи… — комкая твой воротник, я тряс тебя снова и снова, и не знал, что хочу сказать.       Внутри было так много чувств, разных, плохих и хороших: совершенно точно ты меня раздражал, совершенно точно ты мне нравился, меня злило, что я не являюсь центром твоей Вселенной, и пугало, что ты возненавидишь меня, когда узнаешь про пари. Я хотел задушить тебя и обнять, а ещё я хотел, чтобы ты сделал это первым.       — Хуже? Я каждый день доказываю себе, что мы равны. Только мы разные. Ты, наверное, родился таким, идеальным Киллуа Золдиком.       — Что? Да что ты несёшь? Нихрена ты не знаешь про мою жизнь!       Я пихнул тебя ещё раз. Мы стояли до того близко, что я слышал биение твоего сердца под пальцами.       — Тогда расскажи. Про семью, маму, о чем ты думаешь, чего боишься. Я хочу знать, какой ты на самом деле.       — Думаю, тебе не понравится.       — Ты слишком много думаешь.       Затянутая воздухом прореха между нами искрила, я чувствовал ток на поверхности кожи и внутри, там, где теплая кровь поднималась от моих конечностей к центру. Может, я был слишком пьян. Я схватил тебя за волосы на затылке и влепился губами в губы, как будто хотел заразить — электричеством, бессонными ночами и злостью на всех людей, которые не ты. Я залез тебе под майку и зашёл так далеко, что поцелуй нельзя было назвать поцелуем. Мне никогда не приходило в голову делать подобное с девушками, ведь я пытался сожрать тебя, сделать так, чтобы ты задыхался с моим языком во рту, достать твоё сердце и поглотить.       Мы снесли банкетку, железную вешалку, пнули рюкзак вглубь номера, завалились в душевую и оборвали там занавеску. Твои ладони ощущались везде, как будто ты был многоруким индийским Богом, и я любил это. Я притянул тебя ближе, планируя идти до конца (ха, кто бы мог подумать) и цепляя задницей вентиль крана на кафельной стене.       Кран фатально повернулся, обрушив сверху поток ледяной, отрезвляющей воды. Я матерно взвизгнул. Ты раскрыл глаза и отодвинул меня на прямых руках, словно вышел из транса за секунду.       — Это неправильно.       — А?       Я поправил ткань свитера, мокрого насквозь. Меня беспокоила только одна вещь: как можно остановиться вот так? Завтра мы не будем смотреть друг другу в глаза, не то, что повторять начатое.       — Извини, Киллуа. Ты пил, нельзя делать такое с пьяным человеком.       Свитер тряпкой шлепнулся на пол, но тебя не впечатлило даже это. Пьяный человек хотел убивать.       — Смеешься?       — Нет, просто…       — Тогда раздевайся. — мои попытки дотянуться до брюк оказались заблокированы. Как тогда в спортзале. Ты выключил воду, зажал меня под мышкой и потащил в комнату, не обращая внимания на тычки. Комната была с дверью, отделяющей ее от коридора и гостиной с диваном. Видимо, твой план состоял в том, чтобы изолировать буйного пьяницу от социума и собственной ширинки. Уныло размышляя над тем, как моя жопа спасла сама себя, я перестал дёргаться. Я смирился. Меня раздели, замотали в одеяло и положили на бок на подушечку, чтоб я не замёрз и не захлебнулся, если снова надумаю блевать.       — Ненавижу тебя, Фрикс. Ты ненормально правильный. Ты ду…дурак. — я икнул, пряча лицо в складках одеяла. Какой-то детский стыд, рождённый из страха быть отвергнутым, превратил меня в жалкий сопливый комок обиды.       — Пусть, но всё случится по-другому. Не хочу, чтобы ты считал это ошибкой.       В окно ударила ветка, сорванная шквальным дождем, и мы оба вздрогнули.       — Может, я и не вспомню завтра.       Зачем я это сказал? Мне хотелось, чтобы мы были тождественны, не в симпатии, так в чувстве разочарования. Мне хотелось сделать вид, будто произошедшее не имеет веса — так, интрижка, ерунда; уколоть тебя хоть чуть-чуть. И я уколол. Ты отвернулся, сидя на краю кровати.       — Киллуа, за кого ты меня держишь? Думаешь, я стал бы… Я не из тех людей, кто пользуется… А, неважно. Посплю в гостиной.       Дверь закрылась, и я почувствовал себя полным дерьмом. Возвращаясь мыслями к этому моменту, я иногда думаю, что пытался наказать себя. Ведь если бы ты оборвал нашу странную передружбу, я бы сдох от тоски за несколько дней. Просто тогда я ещё не знал, насколько мои дела плохи.       Утром после четырех будильников и двух попыток зарыться в матрас (безуспешных) я проснулся, разбуженный голосом Джесс. Кажется, она спорила с тобой на пороге номера, а ты ее не пускал. Я поднялся на ноги и выглянул в окно. Небольшой автобус с гербами Академии стоял посреди грязного двора, раскисшего от ночных дождей. Карета была подана, а значит, мы наконец покидали эту дыру с претензией на сельский люкс. Гори она синим пламенем.       Я хотел крикнуть Джесс, чтобы она вошла, но вовремя обнаружил полное отсутствие одежды. Я топтался голый, растерянный, завёрнутый в плед, от которого несло цветочно-пудровым саше, я не знал, как выйти из своего бедственного положения. Голоса затихли. В попытке услышать хоть что-нибудь я прислонился щекой к двери и чуть не оглох от стука.       — Киллуа, ты проснулся? Из Академии приехали, надо собираться домой.       Я обмотал себя пледом по самую шею и сел на кровать, как будто после вчерашнего стеснение имело смысл.       — Заходи.       Дверь открылась. Некоторое время мы смотрели друг на друга молча через порог, чувствуя одинаковую неловкость.       — Привет…       — Привет.       — Слушай, тут такое дело…— ты почесал макушку и уткнулся глазами в затертый линолеум — Твои вещи не высохли, особенно свитер. И штаны.       Я приподнял бровь, заворачивая край пледа через плечо. Перспектива ехать два часа в махровой тоге, сверкая щиколотками или чем поинтереснее не слишком мне нравилась.       — Ты поэтому Джесс не пустил?       — Ну, да. Подумал, тебе будет неловко. Я объяснил ей, что все в порядке, и нам нужно время.       — Странно, как она поверила. — Я зашлепал мимо тебя в гостиную, чтобы лично проверить вещи. Все они были аккуратно развешены по батарее, включая носки и нижнее бельё. В самом деле, зрелище не для посторонних глаз.       Ужасно краснея, я содрал одежду с теплого радиатора для полной экспертизы: то, что поменьше, совсем высохло, джинсы остались влажными на поясе и в карманах (терпимый нюанс), а вот свитеру пришлось совсем плохо. Шерсть вымокла, местами растянулась, местами сжалась, да и в целом стала походить на пятнистую тряпку. Я выбросил свитер. Наблюдая его полет в мусорное ведро, ты протянул свой рюкзак.       — Можешь взять вещи отсюда, они сухие. Я всегда беру что-то запасное в дорогу.       — Ага, спасибо… — Я сунул руку в большой отдел и вытащил на свет божий ту самую клетчатую рубашку цвета хаки, ставшую началом всего.       — Знаю, прозвучит странно после вчерашнего, но… Выйди, пожалуйста. Я оденусь.       Ты кивнул, судорожно покрутился на месте и закрыл себя за дверью ванной комнаты. Ты был смущён так же, как я. Мы были двумя комками эмоций, слишком запутанных, слишком незрелых, чтобы спокойно поговорить.       На улице нас ожидал целый экипаж в лице водителя, декана моей кафедры, тетки из уч.совета, Джесс, а так же той девчонки, чемодан которой ты тащил прошлым утром. Они стояли в линеечку будто встречали президента.       — Доброе утро, господа. Надеюсь, в этот раз мы доберемся без приключений? — Я с безразличным видом прошел мимо всей линейки сопровождения. Декан поспешил следом.       — Это недоразумение, с водителем рейса уже проведена работа. Надеюсь, ваш отец…       — Он ничего не знает. Пока.       Джесс спрятала смешок за тканью шарфа, она знала, что я никогда не жалуюсь семье. Только блефую. Мы с ней поздоровались коротким кивком, отложив задушевные разговоры до удобного момента.       — Академия готова принести официальные извинения!       Ты болтался где-то сзади и выглядел виноватым. Я понимал, что сегодня мы сядем на разные кресла, возможно, очень далёкие.       — Хватит, я хочу домой. Мне нужен душ и чистые вещи. Извинения оставьте себе.       Я был зол, расстроен и голоден. Я не пил кофе. Чемодановая девчонка прожигала во мне дыру, и я услышал, как она шепчет Джесс на ухо: «Это ведь ЕГО рубашка?»       Девчонка притащилась ради тебя, Джесс ради меня, но в этих двух фактах было колоссальное различие. Причина девчонки мне не нравилась. Я вернулся, чтобы попросить у Джесс сигарету (я бросил полгода назад), подкурил ее на глазах у декана и, повернув к автобусу, бросил невзначай:       — Да, это его рубашка.