Моя декабрьская боль

День, который я ненавижу

      Не изменяя себе, я просидел дома четыре дня под предлогом болезни. Круговорот из поедания фастфудного мусора, игр в приставку и коротких перерывов на сон превратили меня в жалкое зрелище. Жалкое настолько, что Джесс притащила две бутылки вина Pino Grigio в качестве скорой помощи, но ушла, осознав, что ни говорить, ни пить я не настроен.       Размышляя над ситуацией в горах, я принял свою странную «простуду» как данность: я был влюблен и переживал это самым дерьмовым образом. То была смесь блаженной нежности с панической атакой, вроде коктейля из восторга и страха за жизнь, когда летишь по мертвой петле на аттракционах. Трудно верилось, что люди превозносят это чувство, пишут песни, картины и посвящают стихи. Будь у меня выбор, я предпочел бы не знать его никогда.       Ты не звонил и не писал мне (черт возьми, почему?). Я не хотел показаться навязчивым. На пятый день отсутствие глупых мемов с котами заставило меня поднять зад, побриться и пойти в академию с клетчатой рубашкой в сумке.       Днем температура воздуха поднималась едва выше нуля, поэтому пришлось надеть черное пальто из шерсти. Не то чтобы я сильно старался, но под Бриони нельзя носить кеды с растянутым свитером, верно? Отыскав в гардеробной оксфорды и водолазку винного цвета, я заподозрил, что вру самому себе.       — Это нормально, ты всегда был таким. — я успокоил отражение в зеркале и сгреб ключи от машины с кофейного столика. На самом деле я таким не был никогда. Ежедневные переживания выматывали хуже любой тренировки, я не ел, не спал, не ходил по клубам, не испытывал терпение родителей или какой-нибудь недельной подружки. Я не стирал твою рубашку, потому что не хотел смывать запах. На моем правом запястье остался круговой пальцевый синяк — я смотрел на него и думал, что ты либо евнух, либо святой.       А я идиот.       В главном холле академии меня встретила компания первокурсниц. Каждая из них поздоровалась, загадочно улыбаясь. Весь факультет вел себя странно, и шепотки за спиной были назойливее обычного. Из-за банального смущения я не мог заявиться к тебе в аудиторию, так что не спеша кружил по коридорам, имитируя занятость перекладыванием бумаг из руки в руку. Я знал, что ты ходишь на обед в одинаковое время, и решил довериться случаю.       У четвертого перехода галереи стоял Роб, окруженный многочисленными паразитами, падкими на деньги его отца. Этот сброд я хотел видеть в последнюю очередь.       — Эй, Киллуа! Шикарно выглядишь, собрался на свидание?       — Я всегда шикарно выгляжу. Дай пройти.       — Конфетку?       Он сунул мне под нос чупа-чупс, и я заметил, что все они достали чупа-чупсы из карманов. Что-то произошло за эту неделю, но спектакль явно ждал главного героя. Меня.       — Спасибо, предпочитаю шоколад.       — Ну да, точно. Совсем забыл про твои особенные вкусы.       Слово «особенные» прозвучало так, будто мы говорили об инвалидах или психически больных. Я принял максимально скучающий вид.       — Хочешь мне что-то сказать, Роб? Помочь тебе собраться с мыслями?       Мелкие псины по бокам от него заметно напряглись и обступили нас кругом. Социальный вес наших отцов не позволял устраивать драки по первому сиюминутному желанию где ни попадя, но я имел репутацию нигилиста от мира богачей. Я мог ударить Роба из прихоти (отличный повод насолить семье), и он это знал.       — Как успехи в пари? — он отступил на пол шага, рассматривая чупа-чупс точно цветок, сорванный с клумбы.       — Мило с твоей стороны переживать о противнике. Все хорошо, впереди еще полтора месяца.       — Я слышал, вы ночевали вместе, в отеле. Так романтично… — лицо у Роба исказилось в тупой гримасе, совсем неумелой по меркам театрального искусства. Я почувствовал жжение где-то за грудиной, переходящее в озноб.       — Тебя это не касается.       Он выдохнул, снисходительно качая головой. То было именно снисхождение: высокомерное, унизительное и до мерзости демонстративное.       — Просто хочу напомнить, что для пари нужно всего лишь признание. Трахать деревенского дурачка не обязательно. А в рот брать лучше вещи повкуснее.       Они захохотали куда громче студенток у входа, и пазл сложился. Они трясли чупа-чупсами в воздухе, а я вдруг представил, чем эта история могла обернуться для тебя.       Щеки горели. Я скривился губами и выбил конфету у Роба из рук. Наотмашь, с громким шлепком. Чупа-чупс ударился в стену и откатился к моим ногам — я незамедлительно раздавил его с садистским удовольствием. Мне хотелось провернуть то же самое с гениталиями Роба. Все умолкли.       — Надеюсь, ты понимаешь, кого злишь. Мой неразборчивый рот может рассказать много интересного про тебя и твою семейку любопытным медиа. Хочешь продолжить, Роб?       Тень беспокойства легла на его лицо, а шестерки вокруг начали переглядываться, и я понял, что почти выиграл. Я схватил Роба за воротник, ничуть не беспокоясь о зрителях.       — И еще: про Гона Фрикса забудь. Не втягивай его, это дерьмо только между нами, понял?       Роб хрипло захохотал, оттягивая меня за рукава и теряя равновесие.       — Вы так похожи. Он сказал то же самое.       — Что это значит? Что ты…       — Гребаные педики, тошнит от вас. Будешь жаловаться в ректорат? Или папе? Фрикс уже отчислен, его пнут под зад даже без моего участия. А ты… слишком много о себе возомнил, ссаный принц голубых кровей… Кха-кха! Пора спускаться на твердую землю.       Я отпихнул его в толпу, разжав руки. Очевидно, пари между нами больше не имело значения, но Роб запросто мог рассказать о нем тебе. Если уже не рассказал — это объяснило бы молчание.       Волна ужаса и злости захлестнула меня, захлебываясь в ней, я потерял остаток самоконтроля.       — Жаловаться? Зачем? Я же гей, значит, я и с тобой спал. Все знают, что ты ходишь за мной хвостом с первого курса. Лучше расскажу про твой крохотный, розовый стручок, который едва ли можно почувствовать даже во рту. Вы ведь любите обсуждать мой рот? Про то, что твой предел ровно одна минута, а когда ты спускаешь, всегда плачешь из-за чувства вины перед мамочкой. Я найду всех твоих бывших, и мы устроим пикет прямо на грядущем матче с больши-и-и-и-ми плакатами! — я развел ладони в стороны, демонстрируя масштаб — Они компенсируют твой маленький член.       Слух про минет совершенно меня не волновал (в конце концов, он мог быть правдой, не откажи ты мне из рыцарских принципов), зато волновали слова об исключении.       — Т-ты не посмеешь! Ты испортишь свою репутацию тоже!       — Да плевать. Я спущусь на землю, как ты всегда мечтал. Но если подойдешь к Гону, я заставлю тебя жрать эту землю целыми ложками.       Речь прозвучала так круто, что все шестерки расступились передо мной ровным коридорчиком. Я стряхнул невидимую грязь с одежды и прошел вперед без особых препятствий.       — Всего вам плохого, ублюдки. До встречи на игре.       Учитывая мое новое положение, проявлять осторожность не было смысла. Я зашел прямо в аудиторию к первогодкам и выяснил у старосты, что тебя опять отстранили. Почему, зачем — никто не мог сказать. Предполагая такой же ответ в ректорате, я решил сэкономить время: вышел, завел прош и погнал в сторону маленькой кофейни на центральной улице.       Я до сих пор не знал, где ты живешь. Я приносил тебе одни проблемы. У меня тряслись руки и почему-то тряслась голова при повороте в сторону, как будто я был заводной игрушкой на пружинке, приклеенной к панели приборов. Город смешался в масляный развод.       Оглядываясь назад, я думаю, что вел себя по-детски. Один честный разговор между нами мог предотвратить все, что случилось потом, но пока ты читаешь, я еду вдоль проспекта с чувством безысходной вины.       Я собрал десяток штрафов за превышение скорости и еще парочку за непристегнутый ремень. Я очень боялся, что ты не захочешь меня видеть. Парковка оказалась забита, я встал поперек машинного ряда и бросил порш на аварийке как есть — сладкий сон работников эвакуатора.       Помню густой плющ, лестницу винтом, запах кофейных специй, двери с резными наличниками, барный островок в гирляндах (уже?) и людей. Много людей, слишком. Вместо тебя кофе готовила девушка с губами-бантиками, до странного улыбчивая. Мне удалось разжать зубы.       — А я вас знаю! Вы Киллуа, па… близкий друг Гона! — ее крохотная, но сильная рука схватила меня за запястье, пока я размышлял над загадочным «па».       — Гон про вас часто говорит. Вернее постоянно, хахаха.       — П-ростоянно? Обо мне? — заблеял я вежливо-невнятно, ведь эта информация начисто лишила меня способности соображать, она шла вразрез с твоим поведением. Руки по-прежнему дрожали.       Девушка усадила меня на стул, хлопнула в ладоши и принялась возиться за стойкой с видом деловитой хозяйки.       — Американо со льдом, так? Знаете, мы, можно сказать, вас ждали. Гон ведет себя подозрительно в последнее время. Работает без выходных, бросил учебу, синяки еще эти…       — Какие синяки? — я перестал выдирать заусенцы на своих ногтях и уставился на нее.       — На лице. О, так вы не знаете. Пришлось перевести его на кухню, пока не сойдут.       — Гон сейчас здесь? — я привстал на месте, заглядывая внутрь рабочего островка, будто ты мог прятаться где-нибудь за шкафом. Девушка улыбнулась.       — Я его позову. Сядьте к столику за ширмой, вон там, у дальней стены. И кофе не забудьте.       Кажется, я поблагодарил ее. Во всяком случае я что-то ответил, взял стакан и побрел в дальний край зала, приводя факты к единому знаменателю. Ты не писал, но рассказывал обо мне коллегам (судя по приему, только хорошее). Ты не хотел показывать лицо? Синяки могут быть следствием драки, они же повод для отстранения. Наша Альма матер не терпела более двух отстранений за год, а значит, тебя исключат. Мои глупые самодовольные выходки впервые ломали чью-то жизнь по-настоящему, и, что хуже, это была твоя жизнь.       Послышались шаги. Я оттянул водолазку и нервно глотнул кофе, представляя, как буду объяснять заключенное пари и признаваться в чувствах одновременно. Такой монолог нуарного фильма, где героиню стреляют в конце за предательство.       Нужно было начать с извинений, но ширма отъехала, и я увидел тебя с огромным желто-фиолетовым кровоподтеком от носа до уха, оставленным скорее ногой, чем кулаками. Ты резко повернул ко мне другую щеку.       — Кто это сделал?       Ладонь засаднило, ведь мои ногти ушли в кожу больше, чем наполовину. Ты спрятал глаза.       — Привет, Киллуа. Извини, что не писал, я не… я был занят очень, прости. Ты злишься?       Я покрутил на столе запотевший стакан и снова оглядел гематому. Она была ужасной, она выглядела как причина искалечить Роба до кровавых соплей тем же вечером.       — Болит?       — Не очень.       Ты опустился в кресло, но двигать его не стал. Эта дистанция раздражала необъяснимым образом.       — Почему не рассказал мне?       — Не хотел тебя втягивать. Я справился, и проблема давно решена.       Твоя привычка относиться просто к невероятно сложным вещам восхищала меня и выбивала из колеи. Я не мог злиться. Теперь я не знал, как сказать правду, не навредив твоей чистой наивности, твоей вере в людей. Как будто мир мог рухнуть, если ты станешь другим.       — Проблему зовут Роб? Мы виделись сегодня в академии.       — Что он сказал? Он тебя обидел?! Он… — я подвинулся сам, прерывая твои восклицания, и повернул лицо к свету. Без сомнения, работа спортивной команды. Вопрос в том, почему никто из них не носил такое же украшение на своей уродливой роже.       — Посторонним меня сложно обидеть. Так, пара больных шуток на тему любви к конфетам.       Ты оторвал мою руку от лица и как будто поднес к губам: на мгновение я ощутил горячий выдох подушечками пальцев. Я подумал, что ты собираешься поцеловать их, но ты вздрогнул и отвернулся в сторону.       — Они говори мерзкие вещи про тебя. Собирались пустить слух среди студентов.       Я едва не раздавил стакан. Пора было рассказать о пари, только я до смерти боялся твоего отвращения.       — Дай угадаю. Роб предложил избить тебя в обмен на молчание? Его любимая игра с новичками.       Ты кивнул, а потом нахмурился. Я представил, как они пинают тебя где-нибудь на темной площадке или в кладовке спортзала. Я почувствовал острое, невыносимое желание причинить боль себе — удариться головой, а может, воткнуть вилку в кисть, если это поможет. В пелене самоненависти я не заметил твоего выражения, каким оно было: злым, презрительным, испуганным?       — Погоди. Хочешь сказать, Роб соврал? Он рассказал ЭТО? Всем? Я махнул рукой.       — Конечно, отныне я звезда академии разряда восемнадцать плюс. И тут нет твоей вины, просто…       Ты вскочил с кресла рывком, кресло покачнулось, едва сохранив равновесие на ножках. Половина зала обернулась в нашу сторону.       — Киллуа, нам лучше перестать видеться.       — Чего? — показалось, я слышу свое сердце. Оно вдруг стало колючее и резало мне ребра изнутри.       Я хотел сказать, что мне безразличны слухи, что я готов терпеть какое угодно отношение общества, если смогу видеть тебя хотя бы раз в день. Что мне тоскливо без твоего голоса и смеха, что я проверяю телефон каждые десять минут, если остаюсь один. Вместо этого я уперся глазами в пол и отчеканил, как выплюнул:       — А что, с такой известностью я тебе больше не нравлюсь? Это же почти правда.       — Не говори так… — тебя шатнуло от моей ядовитости, что понятно. Я сам был себе противен.       — Думаешь, чем я планировал заняться с тобой в отеле? Тебе отвратительна мысль об этом? Ты терпел из вежливости или… из жалости? — последнее слово вышло звенящим, точно стекло. Я схватил сумку и вылетел из-за ширмы в камерное эхо общего зала.       — Я принимаю твое предложение, Фрикс. Мы не будем видеться.       Ты беспомощно открыл рот как рыба, брошенная на берегу. Ты не пытался меня остановить, а я не пытался дать тебе шанс сказать что-то еще.       На улице я сел в машину, с силой приложив лоб о крестовину руля. Дешевый сериал имени Киллуа Золдика был окончен, и теперь я мог свободно, с упоением разрыдаться.