Моя декабрьская боль

      Любая трансформация в качестве своего неизменного условия требует «конца света» – крушения прежней философии жизни.       В подтверждение этого (а Юнг хуйни не скажет) боль моей личной трансформации продлилась до декабря. Я был зол на твои слова, я был виноват перед тобой и я понимал, что никогда не смогу рассказать тебе о пари. Как и о своей ноющей тоске, похожей на приступ стенокардии.       Вопреки психическому состоянию, мне удалось подкупить охрану и получить копию видеозаписи, где с камер заднего двора запечатлелись твои с Робом «переговоры», включая удары ботинками по лицу. Кино про локальный бойцовский клуб совершенно случайно оказалось у ректора в ежедневной почте, после чего твое исключение отменили. Гон Фрикс был восстановлен как студент, а Роб отстранен от занятий до общего заседания Академического Совета.       Матч за кубок по софтболу перенесли.       А мне прописали анксиолитики. — Теперь ты грустная бимбо? Всегда мечтала о такой подружке. — Джесс покрутила пузырек с таблетками и вернула его в карман рюкзака. Мы сидели в библиотеке, листая материалы по истории искусств. Настольные лампы из зеленого стекла давали так мало света, что я почти лег на книгу в попытках разобрать витиеватый английский шрифт. — Тревожная бимбо, раз уж на то пошло. Я почти не сплю, а каждый будильник воспринимаю как вопль Эдриана из… — Доооооброе утро, Вьетнааааам! — почти заорала она, вызывая гневные взгляды большей половины зала. — Господи, Джесс, я чуть не оглох. Кажется, у тебя прекрасное настроение?       Она подперла ладошками голову и закивала в детской манере, часто-часто. — Тебе без него так плохо, что мне от этого даже хорошо. Без обид, но ты сам напросился.       Я зажал шариковую ручку между носом и верхней губой, демонстрируя ей всю ширину своего интеллекта. Хотелось удариться головой об стол несколько раз. — Кстати, почему Роб до сих пор носит во рту полный набор зубов? Я думала, ты не простишь ему синяки на румяных деревенских скулах. — В тот же вечер после нашего разговора ушлепок нанял охрану. Я пас его возле дома двое суток, но здоровенный амбал стережет двери и окна как ротвейлер. Псина, блять! — ластик, который я мучал несколько минут, сломался пополам. Джесс равнодушно перелистала книгу до изображений с репродукциями, открыв картину Гвидо Рени «Святой Себастиан». — Понятно. А что Фрикс? — Мы не виделись. — Ну, может это ты не видел его. Он на тебя смотрит постоянно, то в кафетерии, то через окно верхней галереи… — Чего? — я ударился коленкой о ножку стола и зашипел. — Того. Удивляюсь сенсорной нечувствительности вашего пола. Вот Себастиану стрелы между ребер даже по вкусу.       Я наклонился над ее книгой. Святой Себастьян с картины был привязан к дереву, за спиной у юноши виднелся готический мрачный фон: чернильный лес, выцветающее небо. Обнаженное тело юноши, ангельски белое в сравнении с декорациями, было прижато к дереву, но, кроме веревок, стянувших поднятые руки, других пут художник ему не подарил. Бедра Себастьяна скрывались за куском грубой ткани. Я знал, что эта картина была своеобразной гей-иконой Средневековья. Под кистью Гвидо Рени простой христианский сюжет стал чем-то языческим, лишенным телесных страданий, где боль скорее экстаз и способ познания Божественного. Как верно отметила Джесс, глубоко вошедшие стрелы не волновали юношу: он смотрел вверх широко раскрытыми глазами, словно чего-то ждал. Ни рек крови, ни лица, изуродованного гримасой. Наверное, эти стрелы не могли убить Себастиана или убивали слишком медленно, но они оторвали его от мира людей.       Я подумал, что моя стрела — это ты, и мне нестерпимо захотелось эту стрелу прокрутить. До крика, до мясного хруста, чтобы не осталось во мне ничего, кроме белоснежной пустоты как формы страдания за все грехи, мной совершённые. — Мне надо выйти. — промямлил я, с трудом ворочая язык. Чувство внутри неясно определялось между тревожной тошнотой и возбуждением. Джесс вопросительно подняла бровь, но ничего не сказала.       Помню, как шел по гулким коридорам, отмеряя шаги на вдох и выдох. Я искал любую открытую дверь, которая привела бы меня на улицу — тогда я впервые осознал, что готов принять от тебя даже боль (или только ее, если ты посчитаешь это правильным). Во всем виноваты воспитатели: так уж вышло, что любое мое увлечение детства заканчивалось каким-либо видом расплаты. Однажды мать отхлестала меня веером за переодевание в «гейшу»: воссоздание японской истории посредством шелковых занавесок на голом сыне ее не впечатлило (мне было пять).                   Запрещалось приносить животных, любить мультики, читать фэнтези, принимать чужую помощь, плакать, тратить время зря, водить друзей, если они не из нашей социальной прослойки. В итоге я научился лгать и получать удовольствие от умышленного бунта, и меня горячило «неправильное» до дрожи в животе. Ты был воплощением красных флажков семьи Золдик. Как пощечина всему, что мне нельзя. Слухи про ночь в отеле потеряли смысл, когда Роб перестал ходить в Академию. Мы не взаимодействовали между собой, так что интерес людей потух, даже не разгоревшись. Ты оказался прав. (Ты так спасал меня?)       Дверь пожарного выхода поддалась, и я вынырнул наружу в густые сумерки. Шел снег. Сигареты остались в куртке, а куртка в гардеробной; я зябко поежился и уставился на небо, думая о стрелах. — Ты опять раздет. Простудишься ведь. —Твой голос раздался где-то над ухом, но я даже не вздрогнул, словно наша встреча была неминуема согласно законам Вселенной. — А ты опять со своей заботой, хотя тебя никто не просил. — Такой уж я человек.       Снег сыпался мне на макушку и за ворот свитера. Хотелось, чтобы ты сжал меня тесно и горячо, как подушку во сне, и закрыл от всего — от холода, тревоги, от зимы, от самоненависти и одиночества, потому что теперь я был куда более одинок, чем до встречи с тобой. Я спросил: — Есть сигареты? Хочу курить больше жизни.       На самом деле я хотел помириться. И все рассказать. Такие вещи доступны только человеку смелому, коим я не являлся, стоя под метелью в одной рубашке и дрожа, как стиральная машина на отжиме.       Ты отрицательно покачал головой и снял шарф. Я знал, что будет дальше: я уставился на тебя во все глаза, с чувством разбитой нежности ощущая шерстяную ткань на своем затылке, ушах, шее (почти на сердце). Шарф был красным как жар, охвативший моё тело до последней клеточки примитивного естества.       На самом деле я предпочел бы занять рот не сигаретой, а тобой. Я хотел сказать — «Поцелуй меня!» Голодно, как в отеле (или хуже), чтобы я совсем растекся по двору Академии бесформенной лужицей сладкой боли. Ты улыбнулся. — Тебя трясет всего. Иди назад. — Не указывай мне! — огрызнулся я, затягивая шарф, будто боялся потерять. Синяк на твоем лице почти сошел, и кожа как прежде отсвечивала золотистой бронзой. — Соскучился, поэтому не уходишь? — Ага, мечтай. — А я соскучился. — Ты посмотрел на фонарь и выпустил облачко теплого пара — Знаешь, Киллуа… Я дал слово не присутствовать в твоей жизни, чтобы не создавать проблем. Но не присутствовать рядом с тобой совсем гораздо тяжелее, чем я думал. — И… что я могу?       Снег поглотил все звуки, кроме моих собственных. В этом оглушительном вакууме я слышал только работу легких (кажется, я задыхался). — Сходишь со мной на каток в эту среду? Или в кино? Или куда угодно! — завопила единственная извилина моей головы, плавающая в сиропе из эндорфина. Коленки стали желейными. Я тоже посмотрел на фонарь, где в янтарном густом луче парили хлопья снега, похожие на стайку бабочек. Я улыбнулся невидимо в шарф. — Пойдем.