Моя декабрьская боль

      Мои родители встретились на какой-то закрытой вечеринке и поженились через неделю. Довольно быстро на свет появился старший брат, потом еще один, потом я и двое младших. Мать всегда испытывала к отцу странную форму благоговейного трепета, похожую на религиозный страх (словно любить бога, но бояться, что любишь его недостаточно). В насмешку судьба подарила ей только одного сына из пяти, похожего на мужа как две капли воды — меня. Остальные дети, бледные, с черными смоляными волосами, создавали впечатление иррационального адюльтера. Было ли это проблемой для самого отца, я не знаю, но с годами большая часть семейства медленно сходила с ума, каждый по-своему. Один из братьев заработал синдром отличника с яркими нотками маниакального тревожного расстройства (он же подкладывал мне в рюкзак жучки на первом курсе); второй ударился в лудоманию и яростное поглощение фастфуда под японские порномультики; двое младших медленно но верно теряли гендерную идентичность, потому что мать вдруг решила, что на самом деле хотела дочерей (отсюда новая линейка кимоно унисекс, адаптированная под любую фигуру). Я отделался легко, мне всего лишь неустанно напоминали о высоте происхождения, о том, что в будущем я должен полностью заменить отца и принять его полномочия во главе компании. Сущая мелочь.       Иногда причуды матери достигали апогея, вроде установки скрытых камер в каждой комнате или панической боязни выпускать детей за порог. Только отец никогда (ни разу!) не замечал в этом чего-то странного. Я рос, глядя на ее приступы психоза и его непоколебимый стоицизм (или то было простое равнодушие?). В общем, я не знал, как должна выглядеть любовь.       Я топтался у станции метро в ожидании тебя и пытался определить, что чувствую на самом деле. Фильмы, книги, люди вокруг меня утверждали: любовь и влюбленность не одно и то же. Сердце внутри меня распадалось на волокна с нежным упоением под музыку Пэрри Комо и Синатры. В качестве свидания мы выбрали зимний парк с фуникулером, что удачно, ведь погода стояла как раз новогодняя. Шел крупный, пушистый снег и сразу лип к веткам деревьев, к проводам, заборам, крышам. Я хотел приехать за тобой на машине, но подумал, это будет неловко. Как намеренная демонстрация разницы наших социальных слоев.       Мне не хотелось быть разными.       Ты выскочил из автобуса с видом сильно возбужденного человека, в шапке с оленями и неизменным красным шарфом. Я подумал, что это мило (раньше сказал бы — нелепо). Прохожие вокруг будто почувствовали твою ядерную энергию и расступились, образуя коридор между нами. Ты махал рукой. Я улыбался, глядя на этот случайный эффект Моисея.       — Привет! Давно ждешь? Извини, я задержался, потому что искал грелки. Совсем вылетело из головы, куда я их дел после прошлого похода.       — Искал что? — удивился я, поправляя воротник. На самом деле ты не опоздал, это мне приспичило выехать на пол часа раньше, ведь я плохо спал из-за тревожности пополам с нетерпением.       — Ну, грелки. Химические одноразовые, чтобы не замерзнуть на долгой прогулке. Ты ведь отказался от кино, так что я решил подготовиться.       Я заторможенно смотрел на твой потрепанный рюкзак и молчал. Я не мог осознать, что существуют люди, предупреждающие такие мелочи ради кого-то (ради меня). Получается, фильмы врут? Я сам многократно устраивал свидания — все эти веники пионов, клубнику в шоколаде, рестораны с живой музыкой, духи и замшевые сумочки диор; я сам получал подарки — часы, галстуки, золото, однажды даже мотоцикл. Но никто из действующих лиц моего прежнего театра не заботился о том, тепло ли чьим-то ногам. Или шее. Я взял грелку у тебя из рук и засунул под куртку, ближе к сердцу, хотя оно без того было обжигающе горячим.       — А еще удалось захватить термос с травяным чаем и запасную пару варежек, если мы вдруг промокнем. У киосков часто бывают очереди длиною в жизнь. — Ты засмеялся и поправил рюкзак на плече.       — Поезд будет через десять минут, нам пора. — бросил я, почти не дрожа от волнения.       Мои беспокойства состояли в том, что я не имел опыта таких отношений. Я не знал, должен ли кто-то из нас двоих взять на себя маскулинную роль? Должен ли кто-то стать более мягким? Пока я раздумывал, корректно ли открывать перед тобой двери, прибыл наш вагон (тут важно помнить, что я ездил в метро от силы пару раз в глубоком детстве). Люди хлынули толпой, едва не разделив нас потоком, но ты успел зацепить меня за рукав.       — Эй, локтями работать умеешь? Не зевай.       И мы погребли сквозь человеческую реку как через течение. Ты нырял под руками у пузатых офисных клерков, я обходил боевых бабулек с авоськами наперевес и ароматных бомжей, что валились на нас по непредсказуемой траектории. Это было захватывающе и смешно, как лазанье по деревьям, как игра в салки с другом, которого у меня никогда не было. В конце забега я налетел на тебя и повис сверху, перекинув руку через плечо.       — У тебя явно большой опыт выживания, Фрикс.       — Ага, в суровых условиях. Со мной не пропадешь, даже если захочешь.       — Звучит слегка угрожающе… — ляпнул я, с опозданием осознав, что сам звучу флиртующе, причем не слегка. К счастью, ты сделал вид, будто не заметил.       Ты вообще виртуозно скрывал свое душевное состояние, что для меня остается загадкой по сей день. Не буду врать, меня это раздражало: после отеля любые прикосновения поднимали внутри моего глупого мозга эндорфиновое цунами, а для тебя словно не значили ничего.       Поезд тронулся, и в окнах замелькали бетонные внутренности туннелей. Дорога занимала около двадцати минут, ведь парк находился почти за пределами города, своей огромной площадью поглотив девятнадцать гектаров леса с просеками. В парке построили аттракционы, кафе, зоны отдыха, несколько слаломов, каток и фуникулер протяженностью пять километров. Словом, там было чем заняться, и я твердо решил довести тебя до потери самообладания. Я начал просто:       — Холодина сегодня, ужас. У меня кончики пальцев как стеклянные, чувствуешь? — я погладил тыльную сторону твоей ладони, там, где выступали пястные косточки. Нулевая реакция.       — Варежки дать?       — Пока нет. Об тебя погреюсь.       Я настойчиво залез своей рукой под твою, делая вид, что трогать мужские коленки в общественном транспорте совсем не странно.       — Киллуа.       — М?       — Почему ты согласился? Ну, пойти со мной. Мы ведь поругались в кофейне.       — Хочешь про это поговорить?       Ты сжал мою руку. Состав поезда дернулся, нервно замигали лампочки на потолке.       — Наверное, не хочу.       — Я тоже.       В вагоне несло старыми тряпками, машинным маслом и отчаянием (моим). Я придвинулся ближе, чтобы без зазрения совести дышать запахом кофейни, уронив голову тебе на плечо. Если бы разговор состоялся раньше, до того, как мы переступим черту — всё могло бы закончиться по-другому. Мы подошли одинаково близко к полной гармонии и абсолютному уничтожению друг друга. Уже тогда я чувствовал, нас разорвет на части, растащит, размажет, и я готовился к этому со странным восторгом. Можно сказать, я этого желал.       Проехали остатки пути. Станция «Зимний Парк» встретила нас многолюдной очередью к турникетам и громкими зазывалами, предлагающими экскурсии по цене золотого слитка. Обходя их стороной, ты насмешливо улыбался, а на мое предложение купить буклет с qr-кодом на карту местности, просто показал мне бумажную, сложенную книжкой в нагрудном кармане.       — Я же сказал, что подготовился. Не переживай, лучше подумай, с чего мы начнем. Вон там есть ярмарка всяких новогодних штук, а там аллея с едой, а там… — Ты показывал в разные стороны с видом очень уверенного человека, и я понял, что бумажная карта тоже не особенно нам пригодится. Я кивнул и ответил:       — Каток. Сто лет не надевал коньки, пойдем погоняем.       — Мм, ладно. А погоняем, это как? Ну, в смысле, эти коньки же острые?       Твое замешательство показалось мне забавным, ведь я сразу понял, в чем дело. Я подумал: наконец-то нашлась вещь, которую суперчеловек Гон Фрикс делает хуже меня. И я (с ума сойти!) могу тебя научить.       — Ты не умеешь кататься.       — Заметно, да?       — Очень. Но без паники! — я треснул тебя по лопатке — Инструктаж пройдет с лучшим учителем на свете, со мной. Ведь первый раз, он важный самый!       Ты посмотрел на эту клоунаду, сжал губы тонкой ниткой и заалел, как помидор. Я сам едва не сгорел со стыда, однако пробитие брони было засчитано (1:0 в мою пользу). Каток размером с футбольное поле окружала небольшая толпа, мы потолкались в очереди на кассу, кое-как нашли коньки (размерный ряд и качество были ужасными), после чего сели на лавочку для экипировки.       — Так, ослабь шнурки до третьего отверстия и попробуй засунуть ногу. Удобно? Ты зашевелил стопой.       — Понятия не имею. Они похожи на грешное слияние кроссовка и кухонного ножа.       Я рассмеялся, присаживаясь на корточки перед тобой, чтобы лучше контролировать процесс.       — Теперь прижми пятку максимально назад, чтобы она зафиксировалась в заднике. Готово? Начинай шнуровать от носка… без фанатизма, легче. Если перестараешься, не сможешь кататься.       Мы случайно встретились глазами, и шнуровка поползла у тебя из рук как вареные макароны.       — Я понял, давай покажу.       Повторив все действия, я наглядно зафиксировал натяжение шнурков на носке, потом обвил первую пару крючков петлей и затянул остальную часть ботинка.       — Пошевели пальцами. Не жмет?       — Неа.       — Второй сам сможешь?       — Лучше ты.       Конечно, лучше. Ведь я смотрел на тебя снизу вверх, на коленях, и мои руки были невероятно ловки. Я мог бы смотреть на тебя так же в номере отеля, но ты благороден до скрежета зубов (это не лечится). После минутного пыхтения над шнуровкой я, наконец, завязал и свою пару.       — Готов? Пора идти на лёд.       — А если я упаду? На тебя, всем весом. — Ты поднялся со скамейки и смешно забалансировал, дрожа в голеностопе.       — Обязательно упадешь, причем не раз. Переживу как-нибудь.       Я взял обе твои руки и аккуратно потянул за собой, как ребенка. Людей было немного, так что нам удалось проехать около десяти метров к центру катка, прежде чем ты растянулся на льду в первый раз.       — Киллуа, как ты… держишь… равновесие? — коньки не позволяли тебе стать ровно, и я молча смотрел на твое смущенное лицо, стараясь не выдать внутреннего злорадного веселья.       — Я не понимаю. Они такие высокие!       — Давай попробуем от бортиков. Держись за меня, вот, молодец… — Я нырнул под твою руку и быстро поднял тебя на ноги. Твоя талия оказалась стройнее, чем я запомнил со времен спарринга в Академии (ты похудел?).       — Согни немно­го колени, наклони корпус вперед и отталкивайся ногами по­очередно. Давай, левая-правая, левая-правая. Уже неплохо.       Сперва тебе удавалось отталкиваться только одним коньком, потом двумя, но с поддержкой. Мы сделали перерыв возле бортика, после чего ты захотел набрать разгон и, конечно, грохнулся снова. Я захохотал и протянул руку для помощи. Твоя неопытность доставляла мне колоссальное, необъяснимое удовольствие, и я даже думал — нормально ли это?       Впрочем, нормально ли вообще на третьем десятке чувствовать чувства к человеку своего пола? Нормально ли измениться в считанные недели от беспринципного коллекционера женских сердец до влюбленной тряпки, распятой на заборе собственных принципов?       Мне это нравилось.       Я был маслом, тонко размазанным по ломтику горячего хлеба.       Ты поднялся почти уверенно, но ладонь не отпустил. Мы скользили между стайками подростков, шумными детьми и счастливыми парочками. Лед блестел от света фонарей искрами шампанского.       — Киллуа, где ты научился кататься?       Я пожал плечами, не зная, как объяснить традиции воспитания семьи Золдик.       — В школе фигурного катания, представь себе. Лет до двенадцати родители искали у меня какой-нибудь талант, способный прославить фамилию. Желательно на весь мир, ну, или хотя бы на страну. Я занимался тайским боксом, учил языки программирования, ходил на шахматы, танцы, в школу бизнеса и черт знает куда еще. Сам уже не помню.       — А когда ты спал?       — Лучше спроси, когда я жил. Как-то раз они меня так достали, что я слинял из дома на месяц. Снял дешевый мотель, сутками играл в приставку, питался фастфудом и спал по десять часов. Почти не мылся.       Ты стиснул мои пальцы крепче обычного.       — Звучит как депрессия.       — Она и есть. Меня нашли через папиных знакомых в полиции, вычислили по банковским картам или типа того. Потом водили к психиатру, поставили нарциссическое расстройство…       Я замолчал, рассматривая силуэты деревьев в морозной дымке. Я не понимал, зачем вообще рассказываю тебе эти позорные факты (странная тема для свидания). На льду прибавилось людей, так что мы немного затихли. Минута исповеди подошла к концу.       — Спасибо, что рассказал. Мне нравится, когда ты рассказываешь такое личное. Значит, ты мне доверяешь.       Мы стояли посреди катка со сплетенными пальцами и таращились друг на друга, как герои преувеличенно сентиментальной, романтической драмы. На фоне из динамика пел Эллиот Рэй. Мне казалось, я вот-вот поцелую тебя, но чужой голос со стороны входа вернул к реальности нас обоих.       — Вау, смотрите, кто это! Наши голубки, которые СОВСЕМ НЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ, хахаха. Эй, Киллуа, тебе больше не нужны леденцы для практики? — Вернее сказать не голос, а крик, многократно подхваченный хохотом стаи, принадлежал одной из шестерок Роба. Мартин? Макс? Мне всегда было плевать. Я сжал твои руки и сказал:       — Не обращай внимания. Они ждут реакцию, чтобы устроить цирк. Я уже проходил это в Академии, когда тебя отстранили.       Каждый человек вокруг начал вертеть головой из любопытства. Десятки глаз сканировали наши руки, но я поборол в себе малодушный импульс их разъединить.       — Не уверен, что могу. — Хмуро ответил ты, темнея, как небо перед грозой.       — Ау, принцесса! Оглох?! Из-за твоего стукачества Роба лишили спортивной стипендии!       Я не оборачивался, но ты сверлил взглядом всю компанию через мое плечо. Думаю, ты сопоставлял слухи, нашу ссору в кофейне и сказанное о леденцах. Не знай ты никаких подробностей моей стычки в Академии, догадаться было легче легкого.       — Эй, Золдик, с тобой говорю! У меня есть отличный чупа-чупс размера XXL! В самый раз для… — Идиот струсил на полуслове. Ты задвинул меня за спину и одним толчком налетел на него без торможения, чудом не упав.       — Ну-ка, доставай. Вместе посмотрим.       Твоя кисть недвусмысленно сомкнулась на его горле поверх шарфа. Еще три гиены стояли молчком.       — Иначе что, деревня? Меня парни не интересуют, а такие извращения тем более.       Я помнил, каким твое лицо бывает в гневе. Придурок на букву М возомнил себя бессмертным, остальные сделали шаг назад. Свободной рукой ты что-то достал из кармана.       — Я сказал, показывай. Мне очень интересно.       Твой собранный кулак в упор прижимался к чужой куртке, как будто ты держал там нечто острое. Нечто, вроде ножа. Идиот сглотнул, а я вздрогнул (стыдно признать, совсем не от страха).       — Ты псих, Ф-фрикс? Это же просто шутка… Верно, п-парни? Парни закивали, словно болванчики.       — Неудачная шутка. Не смешная. Ты прав, я из деревни: плохо начитан, не обучен этикету, зато умею обращаться с инструментами и оружием, необходимым в лесу. А мы в лесу.       — Н-не надо! — Пискнул идиот. Один из его товарищей рискнул подобраться к тебе с левой стороны, но я перехватил его руку с видом «категорически не советую». Мы могли бы стать криминальным дуэтом где-нибудь в параллельном мире с другой историей.       — В общем, если я услышу шутку про конфеты еще раз, я куплю мешок чупа-чупсов и лично проверю, сколько ты можешь уместить между щеками. Ясно?       — П-рредельно…       — Вам всем ясно?       Ты не получил ответа на последний вопрос. Вокруг начали шептаться люди, собираясь кучками, некоторые снимали видео на телефон. Какая-то сердобольная пенсионерка притащила охрану, чтобы нас с тобой вывели за территорию как зачинщиков драки. Я поругался с бабкой, поругался с персоналом, послал в пешее эротическое всю публику и, бросив обе пары коньков прямо под скамейкой, вытащил тебя назад в аллею парка. Мы ушли, а гиены Роба остались на катке.       Темнело. Взамен тусклого зимнего солнца зажглись гирлянды лампочек, сливочно-желтых и теплых, как мое сердце под химической грелкой. Никто никогда не заступался за меня с такой яростью.       — Гон, все хорошо?       — Это я должен беспокоиться. Пока я отсиживался на кухне кофейни с жалким синяком, они терроризировали тебя целыми днями.       — Все было не так ужасно, но я впечатлен.       — Чем?       — Тобой. Кстати, в кармане действительно нож? Не осуждаю, простое любопытство.       Ты замялся и полез внутрь пуховика, чтобы достать оттуда компактный металлический предмет, похожий на две спаянных клинковых бритвы.       — Мультитул. Пассатижи, напильник, отвертка, штопор и маленький нож в одном корпусе. Правда, таким ножом разве что колбасы отрезать получится. Человека в зимней одежде не проткнешь.       Я засмеялся так сильно, что привлек внимание случайных прохожих. Угрожать кому-то набором инструментов для кемпинга с серьезным лицом — это талант.       — Потрясающий блеф, господин Фрикс. Пожалуй, в покер я с тобой играть не буду.       — Ну и ладно. А во что будешь? Тир подойдет? — Ты указал на палатку с нарисованной мишенью и вереницей приколотых мягких игрушек.       — Почему нет, я хорошо стреляю.       — Я тоже. Снова специальные курсы?       — На этот раз хобби.       Мы провели около получаса за стойкой с ружьями, разнося в щепки деревянные корабли и фанерных пиратов. Выигрыш, красный плюшевый свинопёс неприличного размера, был подарен случайному ребенку, что очень обрадовало его и облегчило нас (свинопёс весил килограмм девять). А вот спуск на лыжах пришлось отложить: погода испортилась, вместо красивого снега пошел ледяной дождь, превративший мех на моей куртке в твердые колючки. Варежки и грелки перестали спасать от влажности, так что мы решили погреться в каком-нибудь кафе. Но и здесь нас ждало разочарование: сотни замерзших людей посетила та же мысль, поэтому каждое заведение набилось под завязку как банка со шпротами.       — Ожидание около сорока минут. Если навынос, то двадцать… — Грустно сообщил ты, вынырнув из густого человеческого роя. В ту же секунду по системе оповещения передали, что большая часть аттракционов парка закрывается в связи с погодными условиями. Я огляделся и прикинул варианты. По сути, кроме пеших прогулок заняться теперь было нечем, а торчать в очереди ради кофе сомнительного качества мне не хотелось. К тому же, за дальним столиком угадывались придурки с катка.       — Да и к черту. У тебя же есть горячий термос. Пойдем, узнаем, работает ли фуникулер.       — Уверен?       Ты замялся, но я быстро повернул тебя в сторону аллеи. Интуиция подсказывала, что вторую стычку мы рискуем закончить в обезьяннике.       — Еще как уверен. Давай, шевелись, пока остальная толпа тоже не сообразила.       Фуникулер работал. Это был небольшой подъемник, состоящий из двух жестко сцепленных между собой и прикрепленных к металлическому канату вагонов, которые двигались по наклонным рельсам. Они шли в маятниковом режиме — когда один вагон поднимался наверх, другой опускался вниз. К счастью, мы подошли вовремя и как раз успели запрыгнуть в отходящую пустую кабину. По окнам хлестал дождь. Сама кабинка напоминала капсулу колеса обозрения, те же панорамные окна из пластика, те же жесткие лавочки, одна напротив другой. Мы тоже сели друг напротив друга, но все равно касались коленями (чему я втайне был очень рад).       — Знаешь, если мы выйдем на верхней станции, то до моей квартиры останется пара километров.       Я многозначительно приподнял бровь, собираясь выдать сарказм на тему первых свиданий и легкомысленности. Твои глаза испуганно расширились.       — Я к тому, что можно зайти ко мне и немного просушиться. Не хочу, чтобы ты заболел после нашей прогулки. Я снова промолчал, ты продолжил:       — Обещаю не приставать.       — А, тогда не пойду.       Это было невероятно смешно. Ты оторопел, смутился, нахмурился, потер переносицу и, наконец, смог посмотреть мне в глаза.       — Хорошо. Тогда не обещаю.       Другое дело. С улыбкой я отвернулся к стеклу, где в лиловом сиропе сумерек тонул мокрый город. Пожалуй, еще одно пеленание в одеяло или любые другие практики по сохранению целомудрия я бы тебе не простил. Буду честен, это рвение залезть тебе в брюки удивляло меня самого. Я понятия не имел, как всё произойдет. Понравится ли мне? Захочу ли я сбежать? Смогу ли я вообще говорить с тобой на утро? Все вопросы меркли перед острым, невыносимо горячим чувством щекотки в глубине моих кишок. Как микропульсар, объемная точка с магнитными лучами на полюсах, прошивающая меня при каждом твоем прикосновении.       — Киллуа, я должен сказать. Ты мне… На самом деле сегодня…       Я спрятал губы в ладонь, потому что они дрожали. Так тяжело облечь словами эмоцию. Так тяжело сдержаться и не ответить сразу:       «Ты мне тоже»       «Я согласен».       В глазах у тебя полыхали огни встречных фонарей.       — Сложнее, чем казалось… — Улыбнулся ты и сделал глубокий вдох словно перед погружением — Ты мне нравишься, Киллуа. Сегодня я хотел спросить, будешь ли ты моим… Будешь ли ты встречаться со мной.       — Что значит хотел? Уже не хочешь?       Я глупо заелозил руками, перебирая пальцы между собой. Быть твоим я мог еще месяц назад, мы и так достаточно замедлились.       — Я подумал, мое решение слишком эгоистично. Эти люди на катке — что, если так будет всегда? Я приношу проблемы. Когда я рядом, они смотрят на нас с ненавистью и отвращением. Как на поломанные вещи.       — Они смотрят так не из-за тебя.       Мне стало больно оттого, что я не могу объяснить твоей детской, наивной части души простую человеческую природу: презирай непонятное. Твой страх навредить мне был куда чище и благороднее любого из ублюдков, косо глядящих на наши сомкнутые руки. Да, так будет всегда. Я знал это и я давно сделал свой выбор.       — Послушай, Гон, мне все равно. Плевать, что говорят, как смотрят, как меня назовут — люди всегда недовольны, а мне не привыкать.       — Я принес тебе проблемы, когда появился.       — Или я тебе. Как посмотреть.       Ты замолчал и уставился в пол, придумывая аргументы. Ты очень хотел быть виноватым в одиночку.       — Боишься?       — Да. Пока ты со мной, они не отстанут. Что, если меня не окажется рядом в нужный момент?       Я наклонился ближе и взял обеими ладонями твое лицо.       — Тогда будь рядом.       В отеле наш поцелуй ощущался чем-то вроде бедствия, резкой вспышки пламени от сухого горючего или бензина, но этот стал другим. Скорее лирика, а не проза. Не электрогитара, а соната на клавишных. Твои руки поверх моих были невероятно горячими, как и твои губы. И мне кажется, что в какой-то момент крупица меня самого осталась на кончике твоего языка. Ты обещал быть.