Моя декабрьская боль

      Вечер того же декабрьского дня.

      Твоя квартира-студия (по простому однушка) располагалась на четвертом этаже с угла. Мы не пользовались лифтом, просто взлетели по лестнице вдоль крашеных перил и пятнистой штукатурки. Весь путь я держал тебя за руку, трогая пальцами линии на внутренней стороне ладони. Я впервые собирался лечь в чью-то кровать, оставив позади все свои деньги, статус, амбиции и даже одежду. Это было не столько про секс, сколько про снятие защиты, падение брони под названием «идеальный Киллуа Золдик». Наверное, меня должна была пугать грядущая нагота, ведь в этих чувствах к тебе я потерял самое себя — того, каким был раньше — осталось только ядро без оболочек, тонкое и раскаленное до золотой плазмы. Но я не боялся.       За тяжелой дверью мы бросили куртки на пол, раскидали обувь и шарфы. Ты снял с меня свитер, усадил на кухонную столешницу, зачем-то еще раз спросил:       — Уверен?       — Как никогда в жизни. — Ответил я, понятия не имея, что должен делать. Лиловый свет фонарей падал через окно, очертив твои непослушные волосы и геометричные линии скул. Весь твой видимый силуэт от ключиц до бедер вызывал странный прилив агрессивной нежности: я хотел сдавить тебя, точно котенка, укусить, оцарапать. И если ты будешь во мне, обернуть ногами, как змея оборачивает жертву в кольцо.       Я немного откинулся и развел колени в стороны, чтобы тебе было удобнее между ними. Мы целовались, не помню сколько, но мое тело стало совсем горячим от твоих рук. Я испытывал мучительное страдание и восторг (возможно, так определяют счастье). Вроде чувства сладкой тоски солнечным утром мая, когда цветет жасмин, а небо покрыто розовой дымкой. Ты родился в мае, и ты был на него похож — золотистый, улыбчивый, шумный. Мне нравилось, как ты кусаешь губы, когда волнуешься. Как краснеешь в ответ на мои подколы. Как сбивчиво дышишь, если я касаюсь тебя не совсем по-дружески.       А дружеского между нами осталось мало, ведь друзья вряд ли залезают пальцами под резинку трусов.       — Можно тебя раздеть? — Твои руки замерли в ожидании, будто ты вдруг осознал, что нарушаешь незримые правила Вселенной.       — Нужно. — Ответил я и сам расстегнул ширинку. Никто никогда не заботился о моем комфорте с таким рвением. Едва я подумал, что сидеть голой задницей на холодном столе будет неприятно, ты уже снял футболку, чтобы ее под мою задницу постелить.       В квартире пахло тобой: твоим дезодорантом, парфюмом, порошком для стирки, немного кофе и как будто сдобной выпечкой. Я ткнулся носом тебе в плечо и понял, что так мозг воспринимает запах твоего тела. Я укусил тебя, прижимаясь обнаженными бедрами, и головка члена мокро шлепнулась на твой живот. Мой порог тактичности оказался гораздо ниже.       — Сегодня мы пробуем всё. Не смей закрывать меня в комнате, понял?       Ты тихо рассмеялся и поцеловал мою ладонь. Пульсар внутри меня набирал массу, кратную тысяче солнц.       — Ну, сегодня никто не пьян, поэтому… — В ближнем ящике обнаружилась пачка презервативов и флакон смазки, совсем новый, запечатанный. Получается, на кухне мы начали не из-за внезапного порыва, а в четком расчете на план.       Я заёрзал, оценивая серьезность твоих намерений.       — Ты что, готовился?       Пленка на упаковке поддалась с жалобным треском. Целую секунду меня мучили сомнения, точно ли это твой первый раз.       — Да, боялся тебе навредить. Хотя я все равно не знаю, как правильно.       Я тоже не знал. Вернее, знал теоретически, без деталей. Густая капля лубриканта упала тебе на пальцы (те самые, марципанового цвета).       — Холодная? — спросил я, заметив твое хмурое лицо. Я подумал, если мы будем нерешительными оба сразу, ничего не произойдет.       — Очень. Давай согрею?       — Согреешь во мне.       Я лег на локти и положил одну ногу тебе на плечо. Понятия не имею, где я растерял последний стыд, но тебе это нравилось. По крайней мере, ты перестал сдувать с меня пыль как с хрустальной вазы. Один палец вошел легко, не больно, только странно по ощущениям. Я старался расслабиться, и в то же время мне было жутко интересно смотреть за твоей рукой. Когда часть тебя исчезала внутри полностью, я чувствовал дрожь на грани восторга. Я сказал:       — Добавь еще один.       Это было больнее, но приятнее (может, я мазохист?). Пальцы вошли с хлюпаньем, я издал что-то вроде изумленного «О!» и сел на них до самых косточек первой фаланги. Ты испуганно приподнял меня со стола, собираясь выйти, но так уж получилось, что на обратном пути твои пальцы задели во мне какую-то нужную точку (или нужный наклон?). Я уцепился за твою спину как коты цепляются за дерево.       — Верни.       — Я не думаю…       — Не думай, просто верни. И начинай уже двигаться.       Я хотел, чтобы секундная молния выросла в грозовые раскаты. Чтобы мое дыхание стало голосом, а кожа огнем. Ты послушался: вернул пальцы и, придавив мой живот свободной рукой, сразу нашел правильный угол. Твой язык прошелся влажной линией от моего пупка к соску, я сжал тебя за волосы и простонал твоё имя. Член вздрагивал при каждом толчке, и мне нравилось на это смотреть. Я хотел бы видеть оба, но из-за ракурса видел только твою головку, блестящую от смазки. Она была такого же цвета, как твои заветренные губы после мороза. Я подумал:       «Вот бы пощупать» или       «Какое это на вкус?».       Место под языком наполнилось слюной. Я сполз к краю стола, моя ладонь осторожно скользнула между нашими телами, чтобы найти горячий пульсирующий член (он действительно был крупнее, чем я рассчитывал).       Ты замычал в губы, наклоняясь для поцелуя — самого мокрого, грязного, возбуждающего поцелуя в моей жизни, будто меня трахнули в рот. Мы забыли про защиту.       Я растер по твоему члену вязкие капли, собираясь заполнить им пространство внутри себя. Пальцы двигались свободно, а значит, я был готов принять что-нибудь побольше.       Буквально пару месяцев назад я уверял Джесс, будто не хочу спать с тобой. Но правда состояла в том, что я хотел. С самого начала, с церемонии, когда твои глаза нашли меня в толпе — я почувствовал этот взгляд и зажегся, как спичка. Или костёр. Каждое прикосновение к тебе, намеренное, случайное, раздувало искру между нами, пока крохотные язычки пламени не превратились в пожар.       Ты ввел головку и остановился, чтобы добавить лубрикант. Я развел колени в стороны руками, моя задница горела. Я весь горел, но я очень ждал, пока ты окажешься во мне целиком.       Я костёр или спичка?       Член вошел медленно, расширяя тело изнутри сантиметр за сантиметром. Стало нечем дышать. Кажется, ты успокаивал меня, гладил по голове (я ничего не помню из-за пелены перед глазами), потом сказал держаться за шею и, не вытаскивая, понес в комнату на кровать. Ноги, сцепленные как обруч, дрожали: из-за веса я проседал на тебе все ниже, а значит, принимал все глубже. Я был стеклянной бусиной, нанизанной на жесткую леску.             Пространство кружилось.       В комнате стояла лампа нежно-сиреневого оттенка, дающая приглушенный свет. Из-за этого вещи вокруг казались нереальными. Ты тоже казался сном — когда мы упали в матрас, я долго и зачарованно трогал твое лицо, боясь упустить детали. Ты лизнул мои кончики пальцев.       — Могу продолжить?       Я кивнул, проталкивая указательный и средний тебе вдоль языка. Потрясающая мягкая теснота сомкнулась вокруг, приглашая к движению. Ты тоже стал двигаться, сначала тихо, чтобы позволить мне привыкнуть, потом все быстрее, будто мы раскачивали качели для полного оборота. Мы были мокрыми, горячими и громкими. Спинка кровати била в стену соседям как молоток, поэтому пришлось засунуть туда подушку.       Я подумал, что вот-вот потеряю сознание: чувство густого жара поднялось от промежности к груди, к аорте и, подобно волне раскаленной лавы, наполнило мои веки. Смешно сказать, но уровень возбуждения был близок к уровню хентайного бреда с закатыванием глаз.       Меня даже не волновало, как я выгляжу и звучу. Вроде, я просил тебя «вытрахать последние крохи приличия» и «накачать меня спермой по самое горло» (спойлер: утром я умру со стыда).       Ты был немногословен, зато послушен, а еще стонал низким голосом — до того сексуально, что я наклонил тебя ближе к уху и стянул волосы на затылке в кулак. Мне захотелось вдруг стать одним целым. Общим бессознательным, единой массой вроде двух пластилиновых кусков, которые перемешались цветами и текстурами намертво, навсегда.       Я умышленно не касался себя, чтобы избежать прямой стимуляции. Можно сказать, я был одержим идеей кончить только от чувства наполненности тобой, но в какой-то момент мне стало мало. Наши тела заплелись, и перевернуться, как в спарринге, не составило труда: я оказался сидящим на тебе.       Было жарко.       И очень глубоко.       Ладони нашли перекладину над изголовьем. Жаль, среди бесконечных секций моего юношества не было уроков верховой езды. Я уперся коленями по бокам твоих бедер и опустил задницу, резко, со шлепком. Яркие звезды в моей голове разлетелись осколками, а когда фейерверк затих, я повторил это снова. И снова. И снова. И так до тех пор, пока ты не стал подниматься мне навстречу.       Хорошо и мучительно.       Ты понял, что меня можно направлять, если стиснуть руками мою талию. Можно трогать мои соски или кусать меня. Можно сжать мою шею, и мне это понравится. Откровенно говоря, тебе было можно всё.       Спортивная форма наших тел позволяла двигаться, не останавливаясь, так что я двигался. Я падал бедрами до упора всё яростнее, ведь с каждым хлопком мой член извергал тонкую нитку смазки — в конце концов ее стало так много, что прозрачная паутина полностью заткала твой живот.       Я подумал, будет приятно испачкать тебя еще сильнее. Белым по бронзовому.       Пришлось отпустить страдающую спинку кровати и перенести свой вес немного назад, опираясь двумя руками на твои ноги чуть выше коленей. Так я мог садиться волной, остро чувствуя тебя внутри. Ты, кажется, впечатлился этим видом: лег на подушку и просто смотрел на меня во все глаза, точно пьяный. Мы оба были пьяные. В груди захлебывалось сердце (мое собственное), а в ушах хриплый голос (твой) повторял мне опять и опять:       — Ты такой красивый.        Красивый.       Красивый.       Мне говорили тысячу раз, но этот был особенным. Я запрокинул голову, улыбаясь. Мои нейронные рецепторы разорвало цветным колючим огнем, когда я сжал тебя ногами в приступе оргазма. Пожалуй, самого невероятного за мои двадцать с лишним лет.       Наши животы склеились, а дыхание смешалось. Ты еще был внутри пару минут, прежде чем я почувствовал семя на бедрах, теплое и вязкое как кисель. Я обмяк, уронив голову тебе в плечо. Язык едва шевелился.       — Ох… Вау.       — Ты в порядке? — Горячие руки немедленно накрыли мою голую задницу пледом (интересно, отдыхаешь ли ты от своей заботливости хоть когда-нибудь).       — Угм.       — Н-не злишься?       — Пчму я должен?       Ты завозился, чтобы немного приподнять меня. Член выскользнул наружу со звуком резиновой пробки, и мы стали еще мокрее, чем были до этого.       — Ну, я ведь прямо в тебя…       — А я на тебя. И на простынь, и на стену немного, кажется. Душ тут есть? — С большим трудом мне удалось перевалиться на бок. Сведение коленей ощущалось как нечто героическое.       — Конечно, рядом с кухней, первая дверь. Сейчас дам тебе полотенце.       Пока я копил силы для водных процедур, выдалось время разглядеть твою комнату. Нейтральные обои, шторы блэкаут, на тумбочке у постели будильник (разве такие до сих пор продают?), кактус в глиняном горшке и наручные часы, которые ты никогда не снимаешь. Пара полок с книгами (названий я не видел) и рабочий стол у окна, в идеальном порядке. Ни носков по углам, ни пищевого мусора, только прикрученный над дверным проемом турник для домашних тренировок — кто-то воспитал тебя хорошим мальчиком. Слишком хорошим для меня.       Я потянулся, обернул выданным полотенцем бедра и пошлепал в ванную. Остатки жидкостей все еще текли по моим ногам.       Ах да,       теперь это нормально.       Мы же встречаемся. Много раз до и после я задавался вопросом: что конкретно добрый, заботливый, честный Гон Фрикс, сияющий как солнце в летний полдень или начищенный золотой пятак, нашел во мне? То есть, я знаю, что привлекателен и много чего получаю за красивые глаза (и другие части тела), но разве есть у меня нечто большее?       Зеркальный я выглядел мягким, румяным, весьма довольным жизнью. Пришлось быстро отмыть липкие следы наших признаний и вернуться назад, не слишком зацикливаясь на рефлексии.       (Боги, ты пользовался гелем 17в1 и умудрялся приятно пахнуть!)       Когда я вошел, постельное белье было заменено свежим, комната проветрена, а в твоих руках дымились две кружки чего-то горячего.       — Будешь какао?       — В твоем исполнении принимаю всё.       Я демонстративно снял полотенце и забрался в кровать. Ты сел на самый край.       — Киллуа, надо обсудить кое-что. Теперь мы пара, но другие… они могут… В общем, для тебя безопаснее остаться прежним.       — Предлагаешь скрыть новый статус?— Я подул в горячее молоко, надеясь, что оно такое же сладкое как твои предоргазменные стоны. Ты лег рядом с виноватой улыбкой (ты не тот, кто должен чувствовать вину).       — Пойми, я вовсе не стыжусь быть твоим парнем, скорее наоборот. Но этот козел на катке…       — Да расслабься, я сам хотел предложить. Сохраним наши отношения в тайне до какого-то времени.       Я не хотел думать о проблемах, которые неминуемо разрушат маленькую хрупкую утопию под названием мы. Я тебя не заслуживал с самого начала и я знал это, как никто другой.       — Поцелуй меня. (Я буду гореть в Аду за всё, что с тобой сделал)