Часть 10
6 марта 2025 г., 13:25
Декабрь, четвертое.
Айн Рэнд говорила, что любовь — это реакция на ценности. Мы влюбляемся в картину жизни человека, в сумму всего того, что ему дорого, в фундаментальную позицию и взгляд на реальность. Возможно, наша любовь направлена не на самого человека как объект, а на характер, на его цели и мечты, звон души, уникальный и неповторимый. Тогда наш выбор определяется не логикой, не осознанными убеждениями, а куда более глубокой гармонией личностей на подсознательном уровне. Почти тайном, почти магическом. Ты спал, подложив ладони под голову как ребенок. Я укрыл тебя одеялом и тихо выскользнул на кухню в одном свитере. За окном висели снежные ветки, круглые синицы прыгали по ним в поисках рябины — прямо зимняя открытка из прошлого с запахом типографии и шоколадных конфет. Кофе нашелся в шкафу. Растворимый, конечно, но с сахаром пойдет. Свитер был оверсайз, поэтому я сел в кресло и спрятал под него колени, притянув их к себе. Задница болела, а спину ломило так, словно меня били всю ночь, а не трахали. Предсказуемо, если кататься на чем-то размером с крупный банан. Так вот, наши с тобой ценности полярно отличались. Структура бытия Гона Фрикса состояла из бескорыстной помощи другим, непонятного доверия ко Вселенной, будто всё на свете происходит к лучшему, из неустанной заботы, мечтаний, планов, из оптимизма на грани жертвенности, часто бессмысленной. Я состоял из недоверия и предрассудков, я был сноб, гордец и нарцисс. Я хотел стать для тебя целым миром, заменить весь мир, но сколько бы я не отвоевал места под твоим солнцем, этого всегда было недостаточно. Как я мог сказать, что люблю тебя? В семье Золдиков эти слова считались атавизмом, ненужной условностью. Поэтому я налил свою любовь в чашку, разбавил с молоком. Принёс ее к тебе в постель, поправил своей любовью нависшие пряди с твоего лба и открыл шторы, ведь до первой пары оставалось всего полтора часа. Потом моя любовь мыла посуду, обнимала тебя за плечи, смеялась и дышала. Еще она хотела поставить засос на видном месте, утащить футболку, желательно нестиранную, насквозь пропахшую тобой — и это было тревожно. Словно я украл Святой Грааль, чтобы сделать в нем латте с корицей. Уже на пороге, когда мы возились с куртками, ты неловко спросил: — Отдельно поедем? — Сегодня да. Мне еще домой заскочить надо, переодеться. И позвонить Джесс. От нее три пропущенных за вчера, с миллионом сообщений, как будто эта женщина чувствует мою занятость на расстоянии. Ты забавно нахмурился и поправил мой шарф. — Девушка, с которой ты приходил в кофейню? Вы много времени проводите вместе. — Господин Фрикс, это что, ревность? — Я засмеялся, приятно удивленный таким открытием. Джесс всегда была для меня кем-то вроде сестры, очень наглой и беспардонной сестры с нулевым запасом тактичности. Я слушал ее манифесты о феминизме, а она мое нытье про родителей под бутылку крепкого и пачку чапман рэд — вот и вся интимность. — Не совсем ревную, скорее завидую. Я не могу быть рядом так же долго, как она. — Вообще из нас двоих ей больше симпатичен ты. Знаешь, сколько восторгов получили твои руки на церемонии? Вагон и щепотку сверху. Так что не ревнуй, лучше придумай, как нам увидеться на перерыве без лишних глаз. — Ладно. Ключ повернулся в замочной скважине, твои губы мазнули меня по щеке напоследок, и мы разошлись на улице в разные стороны. Ты в метро, я искать такси на проспекте. Всё это было неправильно от начала до конца. Пари, сокрытие отношений, глупые шпионские игры из страха перед обществом. Я должен был взять тебя за руку и войти в кампус с высоко поднятой головой, потому что я, черт возьми, отхватил самого потрясающего парня на потоке — разве нет? Мы были бы как Александр и Гефестион, как Ахилл и Патрокл, как Дороти и Питер из «Тот, кто полюбит все твои трещины». Но я делал обратное (почему?). В общем холле пентхауса поджидала Джесс. Она сидела на диване у кадки с монстерами и что-то рисовала в альбоме, но заметив меня, сразу подскочила (я не был готов): — Ну наконец-то! Целый час тут торчу, Ваше Величество. — Чтобы что? — Спросил я, изрядно подтормаживая после тряски в такси. Женская дедукция тем временем набирала мощность. — Зачем откуда, почему как… — передразнила Джесс и медленно втянула воздух над моей курткой — Эй, Золдик, я не чувствую запаха парфюма, которым от тебя всегда несёт за километры. Зато ты пахнешь… яичницей? Я состроил невозмутимое лицо в надежде сменить тему. Абсолютный бардак в волосах и мятые джинсы выдавали меня с потрохами. — Да брось. Как будто первый раз дома не ночую. Лучше объясни, что ты здесь делаешь? Мы ведь не договаривались. — Вчера ты собирался гулять с Гоном. Не отвечал на мои звонки и сообщения весь вечер, хотя я чуть не умерла от любопытства — значит, был занят. Настолько, что не брал в руки телефон, а такое случалось типа… никогда? — Допустим. Я понял, что монолог затянется надолго, поэтому просто цапнул ее за рукав и потащил с собой к лифту. Джесс продолжала активно жестикулировать. — Я подумала, ты не пойдешь в Академию во вчерашней одежде, а значит, перед парами обязательно вернешься домой. Вот и приехала заранее, чтобы поймать тебя на входе. — Ага, ясно. Лифт закрылся и поехал на двадцать пятый этаж. Зеркальная стена перед нами состояла ровно из трех десятков квадратных плиточек, которые я высчитывал в попытке избежать зрительного контакта. — А мне не ясно, Золдик! Давай рассказывай, как прошло. Вы хоть за руки держались? — она по-дружески пихнула меня в плечо. — Держались пару раз. (Очень помогает в позе наездника) Шею защекотало из-за мурашек. Наверное, я покраснел, потому что Джесс схватила меня за плечи и развернула к себе с видом ошарашенного родителя. При нашей разнице в росте это выглядело комично. — Погоди-ка, ты мне в глаза не смотришь. Вы… Вы что, переспали? ВЫ ПЕРЕСПАЛИ! — запредельный уровень децибел срезонировал по всей шахте лифта. Я зажмурился. — Господи, Джесс! Мои уши сейчас закровят. — Не съезжай с вопроса, Золдик! Было или нет? — Обещай не орать. Консьерж полицию вызовет. Лифт звякнул на нужном этаже, двери открылись. Я выглянул в коридор, чтобы проверить наличие посторонних, и только после этого вытолкал Джесс. — Давай шевелись, у нас десять минут. Я опаздываю вообще-то. — А я вообще-то жду ответ! — злобным шепотом сказала она, нарочно передвигая ногами еле-еле. Моя квартира тоже была угловой, но я выбирал апартаменты из-за вида: с высоты восьмидесяти метров ночью открывалась великолепная панорама на город (показать бы ее тебе). Я снял с замка блок отпечатком пальца. — Садись на пуфик в коридоре, мне только в гардеробную… И да, вчера мы с ним переспали. — Как бы невзначай бросил я, на ходу снимая куртку и свитер, чтобы сэкономить время. Джесс набрала воздуха в легкие, но вовремя зажала рот. На самом деле я ее понимаю, ведь сюжет драматичной BL-манги происходил вживую прямо у нее на глазах, а я отказывался давать подробности. Вернее, я не мог их дать, потому что каждая мыль о тебе поворачивала невидимый нож в моем сердце. — Какой он? — Кто? Мы перекрикивались через комнаты, пока я подбирал рубашку. Синий шелк казался вульгарным, кремовая вискоза — простой. Пришлось взять белый джемпер и двубортный пиджак в рубчик чернильного цвета. Не вытерпев, Джесс просунула голову между створок двери. — Ну Фрикс! Какой он? Типа, горячий и нетерпеливый или нежный и внимательный, или… — То есть вопрос, кто из нас топ, тебя не волнует? — Какой вопрос? Лично у меня не было сомнений на этот счет с самого начала. Я бросил в нее водолазкой. Джесс гаденько захихикала и театрально повисла в проеме, как персонаж мыльной оперы. — Мой мальчик теперь совсем взрослый! — Звучит так, будто речь про потерю невинности. Я же не какой-нибудь… этот. — Я осекся, избегая слова на букву д. Внезапное осознание того, что ты действительно был первым в некоторых моих отверстиях, выбило землю у меня из-под ног. Собственно, на данную тему я думал по дороге в Академию, пока Джесс трещала рядом обо всем подряд, думал на парах по истории рисунка, у автомата с кофе на перерыве и в зале отдыха, когда ждал от тебя новую порцию мемов со смешными животными. Наше общение через телефон никак не изменилось. Я, наверное, хотел чего-то волнительного вроде тайных встреч в кладовке спортзала или поцелуев под лестницей. Я даже планировал прислать пару фото, потому что сходил с ума от навязчивой мысли почувствовать запах твоих волос — удерживало отсутствие подходящего места и реквизита (не мог же я просто кинуть дикпик). Расписания не совпадали. Я позвонил Джесс, чтобы разбавить тоску, но весь обед просидел перед ней с кислой миной, ковыряя остывшую пасту. — Страдаешь как девчонка, ты в курсе? — Это не оскорбление. — Напиши сам. Или найди его. Джесс щелкнула меня по лбу, под шумок вытащив пирожное из-под руки. Я вздохнул, провожая глазами воздушный тирамису. Есть не получалось. — Мы же скрываем отношения, под каким предлогом мне искать? — Ну и дураки. Съехались бы сразу и проблем не знали. Впрочем, эта квирская драма меня развлекает лучше любого сериала, продолжай в том же духе, и вы растянете историю сезонов на десять. Я отодвинул почти нетронутую еду. Пару месяцев назад я так же сидел за столиком и смотрел на тебя, не понимая своих эмоций. Теперь мои эмоции душили меня, и я пытался быть осторожным в каждом слове, движении, действии. Я давился от своих чувств, чтобы не придавить ими, я хотел уберечь тебя всеми силами, но не от того, от чего берегут любимых — я берег тебя от себя и своей способности к разрушению, от боли, которая, как оказалось, была неминуема. — Гон до сих пор не вкурсе про пари. Джесс подавилась кофе, чудом не забрызгав мне одежду. — Серьезно? Ты в своем уме? Вдруг кто-то расскажет ему в случайный момент? Я тревожно пожал плечами. — Вряд ли, все слишком увлечены слухами про мои оральные таланты. Что обидно, ведь я даже не пробовал. — Не переживай, детка, скоро научишься. — Иди ты… — Я тоже глотнул своего кофе, к которому не помешала бы ментоловая сигарета. — Мне очень хреново, Джесс. Я как будто его использовал. Я смертельно боюсь, что он меня возненавидит, узнав про этот ебучий спор. Джесс подперла голову рукой со скучающим видом. Она понимала, что мне не нужен совет, только чуткие свободные уши для нытья, ведь в одиночестве я съем себя с потрохами. — Ну-ну. И каждый день ты выбираешь «подумать об этом завтра», как сраная Скарлетт О’хара. — Типа того. — Что будешь делать, если все пойдет худшим путем? Телефон под рукой завибрировал, как и мое сердце — на экране высветилось сообщение от тебя. Не помню, чтобы я чувствовал такой прилив нежности к кому-либо, почти до волнительной тошноты. «Приходи в радиорубку, когда сможеш» Залпом допив кофе, я подхватил сумку и брошенный на столе блокнот. Джесс молча подняла брови в вопросительном жесте. — Убегаю. Мой очаровательный безграмотный парень ждет в студии вещания прямо сейчас. — Оу, ну тогда… осторожнее с зубами, Килл. Я улыбнулся через плечо и показал ей средний палец. Я был счастлив.***
Все объявления Академии транслировались через сеть динамиков, расположенных в каждой комнате под потолком или на фонарных столбах по территории, включая беседку заднего двора. Передача велась из специальной студии, которую ты назвал радиорубкой по аналогии с устройством морских кораблей. Чтобы попасть туда, был необходим пропуск-карта. Пропуск имели три человека: ректор, техник и сам радиоведущий, которого выбирали из студентов каждые несколько лет. Я нёсся по ступенькам на третий этаж и думал, значит ли это, что ведущим назначили тебя? Может, ты выпросил карту на пару часов ради нашей встречи? При любом раскладе я надеялся, что в студии мы окажемся наедине. Еще пролет, комната, комната, поворот налево, пустой коридор, дверь с изоляцией (не закрыта!) — я распахнул ее почти пинком и замер в проеме, чтобы отдышаться. — Киллуа. (Боги, как вкусно ты произносишь мое имя. Будто улыбаешься от сладости фруктовых леденцов). Я не здоровался, я прошел всю студию, бросая вещи где попало, чтобы поцеловать тебя глубоко-глубоко. Моя тоска по прикосновениям за пол дня переросла в нечто безумное, поэтому я буквально повис на тебе, заплетая руки вокруг плеч. На самом деле я хотел запустить их тебе под свитер, но боялся, что ты примешь меня за конченого сексоголика или кого похуже. А еще я боялся действительно не остановиться. После шуток Джесс мое воображение рисовало живые картинки, далекие от реальных навыков и повышенного рвотного рефлекса. Идея стать на колени, чтобы закончить обед белковой добавкой была так навязчива, что я с трудом это поборол. (Ебать, герой). Твои пальцы погладили меня по щеке, словно котенка. — Горячее приветствие. — Я соскучился. — Прижимаясь к тебе, я с удовольствием отметил, что не вру. Я соскучился невыносимо и умирал от этого, и не представлял, как буду переносить ночную разлуку в разных квартирах. И как я вообще прежде жил без тебя. — Хочешь посмотреть крышу? Оказывается, за дальней кладовкой здесь есть проход на пожарную лестницу, а оттуда… — Хочу. — Даже не дослушал! — рассмеялся ты, демонстрируя вездесущий термос и дежурную куртку техника. Ее ты надел на себя, а мне отдал свою парку, зеленую с коричневой шерстью. Она совсем не вязалась с пиджаком, но я зарылся в нее как дракон в золото. — В термосе чай? — Неа. Глинтвейн с бадьяном и апельсинами, на красном вине. Я присвистнул, карабкаясь по старым перекладинам лестницы, явно аварийной. Но кого это волнует, если впереди тайное свидание на крыше с любовью всей твоей жизни, а не скучные занятия по чертежу. — Фрикс, выходи за меня. — Сегодня? Я хмыкнул, отмечая, насколько легко ты подхватываешь волну. Я обожал тебя в такие моменты. — Нет, сегодня не успеем, загсы закрываются в пять. — Тогда скажи, как выберешь дату. Поправлю своё расписание. Крыша представляла собой верхнюю часть третьего этажа — она шла не сплошной площадкой, а буквой П, которая огибала одну из башен главного корпуса. В башне располагались часы, поэтому нас никто не мог видеть из окон или прилегающих построек. На черном битуме всюду лежал снег, так что мы нашли сухое место под навесом и устроились возле циферблата, огромного как луна. Ты разлил глинтвейн в походные кружки. — Пей медленно, там небольшой перебор с алкоголем. Я кивнул, втягивая носом запах индийского базара и цитрусов. Решил: вот выпью для смелости и всё-всё тебе расскажу. Про Роба, своё дурацкое эго, про то, что сделка больше недействительна с момента вашей драки, про то, каким человеком я был до тебя. — А откуда пропуск? Ты теперь радиоведущий? — Нет, но хорошо с ним знаком. Как-то помог этому парню заменить колесо на машине. — И он сделал ответное одолжение в виде ключ-карты? Гон, ты хитрее, чем кажешься. На твоем лице вновь загорелась улыбка, явно из-за похвалы. — Ну, мне велели придумать что-нибудь, вот я и придумал. — Хороший мальчик! — Я насмешливо потрепал тебя по макушке, а ты не обиделся. Внизу по аллеям муравьями бродили студенты, забавно рассыпаясь на кучки. Набрав немного снега, я слепил комок и зашвырнул его наугад в самую гущу по длинной пораболе. — А если заметят? — Не заметят, мы гораздо выше. Решат, что просто ветром занесло. Ты сделал то же самое, и мы рассмеялись, будто состояли в одной команде против всего мира. Хмельное тепло от двух кружек глинтвейна разошлось у меня по желудку, я допил до дна и положил голову тебе на колени. — Мы пьяные. — Совсем чуть. Знаешь, Киллуа… я так рад, что увидел тебя тогда со сцены. Ты был таким… светлым, непохожим на остальных. — Разве? — Горький привкус досады портил мое чувство счастья. О, я был похожим. Был одним из сотен высокомерных снобов, а может даже их королем — ты этого не знал, не видел из-за своей каменной веры в человеческое благородство, хотя по сей день оно присуще только тебе самому. — Наверно, тебе тяжело в большом городе. Другие ценности, другие люди. — Иногда. Но я стараюсь приспособиться… — Ты вздохнул и посмотрел наверх, туда, где крыша башни уходила в небо, протыкая шпилем пузатое серое облако. — Одно ненавижу: люди здесь причиняют боль от скуки. Испортить чью-то жизнь ради веселья или сыграть злую шутку для многих обычное дело. Недавно я слышал, что какой-то девочке подкинули признание в шкафчик раздевалки, а потом сняли на видео, как она три часа ждала автора письма под дождем. Я вздрогнул. Уютное грудное тепло стало ожоговой пульсацией. — Это был спор? — Ага, ей нравился кто-то из команды по плаванью. Над роликом смеялся весь курс, так что пришлось брать академ. — Иногда люди жестоки без причины. — Да. Это… отвратительно. В голове появился белый шум. Я осознал, что никогда не достигну точки бытия, где все будет аккуратно перевязано бантиком. Не будет финальной сцены, где «жили они долго и счастливо», не будет абсолютного золотого спокойствия, только буря, беспорядок, экстаз и агония, гармония и хаос. Я лежал на твоих коленях, влюбленный и разорванный, как будто из моих кишок выросли цветы, прекрасные, но колючие. Я понял, что не смогу рассказать о пари. Стать тебе отвратительным — хуже смерти. Шпиль проткнул небесное брюхо, и оттуда посыпался снег. Мы как раз закончили с глинтвейном (кстати, пьяный ты смешно целуешься, засыпая на ходу). Я любил тебя тем сильнее, чем меньше имел на это прав. Вернув куртку в студии, я сказал, что поеду домой. Сослался на дела, стирку, цветы без полива (у меня нет цветов), соврал, что болит голова — лишь бы тебе не удалось разглядеть мое громадное чувство вины. Мой страх. Мое малодушие, ведь вместо твоей безопасности я снова выбрал не быть одиноким.
