Грех стекает по мягкой глотке

Хван Хёнджин пропал из-за меня. В конце сороковых, когда во всем мире еще улавливались духи недавней войны, он исчез навсегда. По моей вине разверзлись врата чистилища, которым в церкви пугают неугомонных детей. Я открыл их его руками. Спустившиеся сумерки накрыли скалистое ущелье, укутанное серым снегом. Кучевые распухшие облака, казалось, плыли настолько низко, что готовы были обвалиться под собственным весом вслед за темнотой. Белый воротник сдавливал остекленевшее от мороза горло, в попытках его согреть нёбо обожглось сигаретным дымом. Снова сбежал. Вдалеке виднелся пустующий монастырь. Фрески и колонны с глубокими трещинами, обшарпанные и частично разрушенные статуи драконов у входа, заваленные снегом чужие башмаки... – Всё я тебя никак понять не могу, – Чонин услышал знакомый шелест крыльев и полный издёвок голос. – Ты священник или просто прикалываешься? Выдыхая дым через нос, он продолжил сверлить взглядом шаткое строение в ущелье и произнёс с полным безразличием в голосе сухое приветствие:– Здравствуй, Сынмин. Удалось отследить его перемещение? – Как в воду канул, даже следов не оставил, – Сынмин пнул глыбу снега в ущелье и уставился вниз. – Он теперь нажрался от души и впал в спячку. Давай руку, полетели обратно. Сигарета утонула в снегу с громким шипением. Очередное поражение… Проклятый демон снова улизнул. Черты Хёнджина продолжали постепенно стираться из памяти. Порой Чонин долго не мог вспомнить голос или родинку под его глазом. Образ Хёнджина ускользал через висок, утекал через пальцы и с каждым днём удержать его в голове становилось всё тяжелее. За закрытыми веками удавалось с трудом собирать из кусочков зыбкое воспоминание: вьющиеся непослушные тёмные волосы, уставшие грустные глаза, улыбка слегка кривит – один уголок поднят, другой опущен. Чонин молча вложил ладонь в протянутую руку Сынмина и через секунду, когда окурок всё еще героически тлел в снегу, их фигуры бесследно исчезли. Я проклят, но другие говорят, что на моих плечах лежит великая миссия. Мне уже давно за девяносто, но моё тело не постарело ни на день с тех самых пор, как Хёнджин ушёл из этого мира. Спросите, почему? И я отвечу, что заключил сделку с Богом. На противоположном берегу от небольшого тихого города прямо перед чащей леса стоял весьма внушительный деревянный двухэтажный особняк с панорамными окнами, просторной верандой и узлами из крупных жёлтых лампочек уличной гирлянды, беспорядочно накиданной на крышу и поручни лестниц. Жёлтая листва укрывала дом огромным осенним покрывалом. Из каменной трубы вырывался дым. На веранде стояли вырезанные тыквы, сквозь хищные улыбки которых проглядывалось пламя свеч, колыхаемое зябким ветром. В доме было тепло и шумно. Бомгю перетирал в ступке полынь и что-то бормотал себе под нос. Он даже не заметил, как вернулись друзья. В кухне из-за его экспериментов постоянно воняло травами, у потолка скапливался пар неизвестного происхождения и периодически что-то воспламенялось, поэтому на стене висело сразу два огнетушителя. Бомгю был до чертиков худым, высоким и мертвецки бледным с сумасшедшей зеленцой в глазах, хотя их редко удавалось разглядеть под копной черных беспорядочных кудрей. На нём красовался тёмно-красный свитер, который Чонин специально прятал в самый дальний угол шкафа. Снова рылся в вещах, гадёныш. Именно Бомгю относительно недавно появился в «семействе» и всё ещё стеснялся и жался от других её членов в углах, чаще всего оккупируя кухню. У него непростая история, как, впрочем, у всех, нашедших убежище в этом доме. На Бомгю наложила чары какая-то сущность, вырвавшаяся из чистилища, или, как её тут называли, изнанки. – Молодая неопытная ведьма вышла на след нечисти… – Так звучало начало его истории. – Спасибо, что не сожгли, всего лишь наградили У-хромосомой. Зачем только? Чтобы поиздеваться? В гостиной ругались Чанбин и Йеджи. Только задумайтесь, охотник на нечисть и оборотень рубятся в приставку. С Чанбином Чонина свело общее дело. Оба выслеживали волчицу, оба наткнулись на Йеджи, охотящуюся на своих же. Оборотень буквально выгрыз всю семью Чанбина. Мальчик смог спастись, отделавшись огромной раной на груди, в будущем зарубцевавшейся в вечный шрам. Та же тварь или другая обратила молодую девушку в монстра против её воли. Йеджи удалось сохранить рассудок и не поддаться животной дикости. Ночи напролёт она приковывала себя цепями к трубам в канализационных тоннелях, пока с неба не укатывалась полная луна. Они ненавидели друг друга, но где-то на задворках сердца страстно любили. Долгие месяцы приходилось разнимать их драки и чинить уничтоженные в доме вещи. Периодически эта парочка продолжала давать жару, но всего лишь пару раз в месяц, не больше. Йеджи сидела на диване с босыми ногами в коротких джинсовых шортах и, конечно же, в футболке Чонина. Когда-нибудь они перестанут дебоширить в его шкафу. Её длинные чёрные волосы были завязаны в небрежный тяжёлый пучок (естественно чем-то из гардероба Чонина). Волчица морщила лоб и нос на каждое замечание сидящего рядом охотника, иногда даже рычала и сверкала медной радужкой глаз. У Чанбина, кстати, была рассечена бровь и глаз – её работа. Хмыкнув, Сынмин скрылся в комнате Чонина и через мгновение вышел из неё уже переодетый (вы и сами догадались в чью одежду). Ангела в подмогу Чонину даровал Бог. «Он поможет в борьбе с демоном», – сказал тогда он. С тех пор Чонин не помнил ни единого дня без Сынмина. Иногда одолевали мысли, что они были вдвоём с момента сотворения мира. Оказавшись дома, Чонин тут же заперся в ванной и выкрутил винт крана на кипяток. Бойлер щёлкнул, и комната постепенно заполнилась паром. Отчасти все домочадцы пострадали по его же вине. Сбрасывая с себя одежду, Чонин погрузил ступни в обжигающую воду. Он постоянно думал о Хёнджине. Каждый день своей бесконечной жизни. Его образ постепенно стирался из памяти, но воспоминания оставались вечными. В детстве Чонин прошёл через ад под названием мальчишеский сиротский приют при католической церкви. Родителей у него отродясь не было, и он даже не знал, погибли они или просто выкинули его под двери кельи монахинь. Никто никогда и ничего ему не объяснял. Монах настоятель, к слову, Чонина частенько лупил. Он бил его за каждую проказу, даже если та была исполнена кем-то другим, бил за то, что разговаривал слишком много или молчал, таскал за волосы, когда проливал похлёбку на раздаче в кухне, но чаще всего он бил Чонина за то, что очень тот был красивым мальчиком, а это слишком, по его мнению, греховно – соблазнять кого-либо своим лицом. Потому-то Чонин весьма часто появлялся в церкви обритым наголо или перемазанным в саже, или замотанным в старое, отдающее вонью тряпьё. Унижения продолжались вплоть до юности, и к тому времени по отношению к ним внутри начало укрепляться полное безразличие. При церкви жил только один человек, проявляющий к несчастному сироте сочувствие. То был молодой диакон по возрасту лишь ненамного старше Чонина. Многие удивлялись тому, как столь молодому парнишке удалось пробиться так высоко в церковном ранге. Чонин часто ловил его мягкую как бархат улыбку и сочувствующий взгляд. Они мало разговаривали и практически не взаимодействовали, однако к нему отчего-то тягостно тянуло. Иногда, засыпая на жёстком топчане, Чонин хотел забыться в глубокой беседе с Хёнджином или, может быть, найти в нём утешение. Глупости, само собой, но именно он стал первым человеком, проявившим внимание и еле уловимую крупицу тепла, к несчастному и всеми брошенному ребёнку. Связь окрепла после происшествия в трапезной. Чонин ковырял подгнивающую половицу таким же подгнивающими ботинками, которые, признаться, ему уже давно жали и передавливали пальцы. Раздача обеда, который привычно не вызывал аппетита ни видом, ни запахом, растягивалась с каждой минутой и всё больше напоминала каторжную работу. Не слишком приятный воспитанник, ранее уже успевший отвесить Чонину парочку тумаков, с характерным шлепком наваливал склизкую кашу в щербатые тарелки. Далее, как по конвейеру, он передавал их Чонину. Так из рук в руки тарелки переходили другим воспитанникам. Громкий звон разлетевшихся об пол осколков заставил затуманенное мыслями сознание вернуться в серую унылую трапезную. – Это всё он, – крикнул воспитанник с половником. Чонин принялся оправдываться, потому что тарелку точно уронил не он, а как раз лгун рядом. Всего мгновение и нижнюю губу вдруг что-то резко обожгло, лоб тоже воспламенился. Чонин упал ничком на задницу и приложил пальцы к пульсирующему болью лицу. На указательном и безымянном отпечаталась свежая кровь. Глаза предательски наполнились злыми слезами, через них размывался образ настоятеля с черенком грубой обработки. Кровь схватилась с деревом. Он поджал тонкие губы и испепелял каждую клеточку тела полными ненависти глазами. Поднялась такая шумиха, что в ушах барабанные перепонки задребезжали. До того как вскочить и броситься куда глаза глядят, из горла вырвалось несколько рваных слов обиды, утонувших в общем гвалте. Чонин подорвался к выходу, не видя перед собой практически ничего из-за неконтролируемых рыданий. Ноги спотыкались и вели к самому укромному месту, которое только он знал. В тенистом саду, где росли старые плодовые деревья, Чонин иногда скрывался под крыльями скульптуры неизвестного ангела. Невидящие глаза обращены к небу в немом вопросе, трещины по всему каменному телу. Там он плакал навзрыд от обиды, несправедливости и жестокости его собственной жизни. – Эй, – позвал мягкий голос. Чужая рука упала на подрагивающее плечо, кто-то присел рядом. Чонин поднял глаза и в ту же секунду смолк. Не страшась испачкать брюки в земле, Хёнджин стоял на коленях прямо перед ним и ободряюще улыбался. – Всё хорошо, – прошептал он и потрепал его по плечу. – Всё наладится, вот увидишь. Отчего-то плакать захотелось ещё сильнее. Чонин спрятал лицо в ладонях и принялся мучительно задыхаться от громких всхлипов. Хёнджин глубоко вздохнул, полностью осел на землю и притянул к себе содрогающееся от внутренней боли тело. Тогда-то это и случилось. Чонин замер. Впервые за всю жизнь он познал явление под таинственным названием «объятие». Раньше его только били и унижали. Внутри всё разорвалось. Сердце Хёнджина билось размеренно, дышал он через нос и лишь слегка покачивал Чонина, как делали матери с новорождёнными детьми и как никогда он, к своему несчастью, не удосужился испытать. Щека плотно прижималась к медленно вздымающейся и опускающейся от дыхания груди. Чонин практически не двигался и впускал воздух в лёгкие через раз. Чувство было сродни гипоксии. Он ощущал тепло и запах его тела, запах идеально забранных волос и одежды. В моменте, длящемся вечность, Чонин позабыл о существовании своих рук и ног. Они безвольно валялись где-то на земле или Хёнджине. Сделав рваный вдох, Чонин собрался воедино и двумя ослабевшими руками обхватил чужую грудь в неумелое объятие, неуклюже съехал щекой с груди куда-то в живот. Хёнджин одним рывком подтянул его тело, как мама-кошка перехватывает слепого котёнка за шиворот, позволяя обнять себя за шею и даже уткнуться в неё. В том самом саду с древними плодовыми деревьями прямо под крыльями каменного ангела Чонин впервые плакал от счастья. Эмоции захлестнули его с головой, коленки предательски дрожали, и каждая поджилка в теле готова была вот-вот надорваться. Это было похоже на сон, грёзы, мечту на яву. В том самом саду с древними плодовыми деревьями прямо под крыльями каменного ангела Чонин поклялся, что умрёт ради Хёнджина, если потребуется. – Вот так, оставь его себе, – улыбнулся диакон, прикладывая свой белоснежный платок к окровавленной губе. – И зайди сегодня ко мне, я дам тебе хорошую мазь от ссадин. Платок вызвал в Чонине множество противоречий. С одной стороны, он хотел отстирать с него свою кровь, но с другой – так бы пропал нежный, еле уловимый запах его обладателя. Пришлось намучиться и в конечном итоге спрятать его под подобием подушки с запёкшимися пятнами крови. Келья Хёнджина оказалась самой обыкновенной. В ней стоял стол, стул, небольшая кровать и коренастый шкаф с книгами. Чонин и сам толком не знал, что хотел бы в ней увидеть. – Вот, держи, – Хёнджин протянул небольшую бурую баночку. – Это хорошая мазь на основе лекарственных трав. Потом верни её, хорошо? А вот это можешь не возвращать. Пара стареньких, но хороших ботинок. Чёрные, немного пыльные, по всей видимости несколько лет отстоявшие в дальнем углу шкафа. Нелепо и с запоздалой реакцией Чонин прижал их к груди вместе с мазью, кивнул и медленно выкатился из кельи, даже забыв о благодарности. Он еще не раз потреплет себя за волосы из-за такого непростительного поступка. Ботинки оказались на полразмера велики, но хотя бы не разваливались. Чонин готов был днями напролёт полировать их рукавом, захлёбываясь приятным осознанием, что ранее две луны в них прошёл Хёнджин. Чонин по уши в него влюбился какой-то глупой и нездоровой любовью. Он устраивал слежки, шатался по кельям ночью и не раз получал за это розгами по заднице, что в его возрасте уже считалось невероятным позором.

***

Горячая вода постепенно остужалась, унося вместе с паром размытые образы дорогого сердцу диакона и секундные сожаления о глупостях молодости.

***

В юности Чонин сделался дерзким и бесстыжим. Иногда он оправдывал свои поступки тем, что в религию его обратили против воли. Возможно, любовь к ней в молодом сердце и могла зародиться куда более искренним чувством, не столкнись Чонин с принуждением любить беспрекословно и с повиновением. По ночам он повадился сбегать в город, впервые узнал, что такое праздники, сладости и крутая одежда, там же впервые попробовал курить и даже выпивал нечто крепкое и отвратительное, что уличные беспризорники называли алкоголем. Скрепя сердцем и зубами тоже, Чонин множественное количество раз порывался сбежать из церковного приюта и начать жить на улице, побираться или, если пришлось бы, воровать. Однако каждый раз возвращался ради одного конкретного человека – ради Хёнджина. К удивлению, после того происшествия в трапезной они иногда общались в основном о библейских знамениях, конечно, иногда об обете безбрачия, потому что Чонина эта тема волновало куда больше, чем его собеседника. Всё чаще он забывался в собственных грёзах, в которых они с Хёнджином сбегали куда-то на край света, где не существовало никаких запретов, и жили вместе очень счастливо и свободно. Молодой диакон от встречи к встрече становился всё светлее и общительнее. Они часто сидели на лавочке за церковью, практически прижатые плечами, и заглядывали в очередную книгу с притчами или древними письменами. Возможно, эти посиделки за разговорами сделали их хорошими друзьями. Иногда Чонин думал, что Хёнджин, несмотря на их небольшую разницу в возрасте, воспринимал его лишь как своего ученика или воспитанника, питающего необъятный интерес к древним историям. Эти мысли его расстраивали, он эгоистично желал, чтобы Хёнджин искренне и взаимно его любил. В один погожий денёк, оставивший в памяти отпечаток горьких сожалений, после воскресной службы они сидели на лавочке под прохладными лучами солнца, прижавшись друг к другу спинами. Чонин ловил тепло чужого тела, жмурился от солнечной пыли и яркости голубого неба. На душе было так хорошо, так свободно. В голове разыгрался ветер, и на его легкомысленных волнах родился вопрос: – О чём ты мечтаешь? Если бы в твоей жизни не было всего этого, кем бы ты был? Хёнджин усмехнулся и некоторое время помолчал. – Я мечтал быть артистом, – наконец ответил он. – Хотел выступать на сцене. Недавно краем уха услышал в городе новомодную музыку. Ту, которая такая импульсивная и тяжёлая. Самому странно, но мне она очень понравилась. Только не говори никому, это греховно. Ещё я бы хотел жить где-нибудь в лесу или рядом с лесной чащобой вместе с другом. Пил бы много-много кофе, возможно, даже со сливками. Эндорфины сделали кувырок через голову, заставили подскочить давление и совершить ещё множество глупостей. Чонин сам не заметил, как залепетал что-то про побег и вечную счастливую жизнь вместе без малейшего намёка на контроль за вылетающими подобно соколам словами. – В городе множество беспризорников, – захлёбывался он. – Они рассказывали мне, как можно выжить. Мы бы заработали со временем и на дом у леса, и на кофе со сливками. Ты бы смог попробовать стать артистом. Только подумай! Ну же, давай сбежим отсюда прямо сейчас! Брови у Хёнджина съехались к переносице. Он обернулся слишком резко, словно не веря собственным ушам, посмотрел на Чонина таким ледяным взглядом, что по спине тут же прошёлся холодок. – Довольно, – произнёс через зубы Хёнджин, на что Чонин только продолжил поскуливать в попытках вернуть его тёплое, охотное на откровения настроение. – Я сказал довольно! Ты и я должны немедленно исповедоваться сегодня у Святого отца за свои прегрешения. Я допустил большую оплошность, за что каюсь прямо здесь и сейчас. Выброси из своей головы эти скверные мысли, понял меня? На первый раз я не расскажу настоятелю о том, что услышал от тебя. Его недовольные, невероятно громкие шаги пробивали дыру в черепной коробке. Горло Чонина свело спазмами, голова закружилась. Внезапно показалось, что его вот-вот вывернет наизнанку. Как можно было испортить всё за минуту? Той ночью Чонин не сомкнул глаз. Он долго и мучительно вертелся под ситцевым одеялом на твёрдом топчане. Вина и стыд грызли его кости и изводили мозг. Мысли потоками терзали уставшую, запутавшуюся голову. Чонин впал в подобие беспамятства и лихорадки. Ноги самостоятельно провели его привычным маршрутом, и, прежде чем включился мозг, рука успела сделать несколько постукиваний в деревянную дверь кельи. Взволнованный Хёнджин распахнул её практически сразу. Челюсть Чонина стукнулась о деревянные половицы – перед ним стояло великолепие. Чёрные волосы, которые Хёнджин каждодневно собирал в идеальный узел без единого выбившегося волоска, сейчас обрамляли его лицо беспорядочными завитками кудрей. На нём была обычная чёрная рубаха, распахнутая на груди, и чёрные широкие брюки, в каких по городу обычно ходили взрослые мужчины. – Что ты здесь делаешь? – прошипел Хёнджин, с беспокойством озираясь по сторонам. – Я… – Чонин не нашёл в голове подходящего ответа. Его глаза бессовестно застряли на белой оголённой груди напротив. Проследив за взглядом, Хёнджин запахнул рубаху и принялся застегивать пуговицы до самого воротника. Безжалостное зрелище. Из сотни возможных фраз Чонин не смог сказать ничего путного и только мямлил что-то про сожаления. Лицо напротив не выражало ни грамма того сожаления, на которое теплилась надежда. Лицо Хёнджина выглядело абсолютно бесстрастным, осуждающим, даже злым. Слёзы сами покатились по щекам на голые стопы. – Я знаю, что ты не исповедовался у Святого отца, – злобно прошептал Хёнджин. – Разве можно настолько прогнить душой? Дверь захлопнулась прямо перед носом. Чонин навалился на неё всем телом и медленно, клеточка за клеточкой, сполз на холодный пол. Лоб прижался к старому дереву, глаза неприятно защипало от накатывающих слёз. Левой рукой Чонин принялся тихо-тихо скрестись в угол двери, надеясь на то, что он услышит, веря в то, что поймёт насколько велика верность и привязанность в его тощем теле. Не считая минут или часов, Чонин практически забылся, озяб и выдохся, когда дверь неожиданно отворилась. Следующее, что он помнил, как упал прямо к ногам Хёнджина, и тот, измученный и с надорвавшимися нервами, безмолвно разрешил ему войти.

***

– Эй, передаю привет утонувшим, – Чонин подпрыгнул в ванне, создав тем самым огромную холодную волну, расплескавшуюся на пол. – Мы ждём только тебя! Несколько раз побарабанив в дверь для приличия, Йеджи вернулась в гостиную. Чонин растёр глаза до тепла и нашарил рукой полотенце. Ему едва ли хватало собственной одежды в такой большой семье. В самой большой комнате дома, где красовались панорамные окна с видом на лес и огромный плазменный телевизор, в воздухе с помощью магии парила по меньшей мере сотня свечей. Чанбин держал огнетушитель наготове. У окон стояли тыквы и коробки с конфетами, там же на огромном красном покрывале сидели все домочадцы. – Гоголь-моголь, – Йеджи презентовала напиток с особой довольной ухмылкой. – Йедж, гоголь-моголь пьют на Рождество, а сегодня Хэллоуин, – закатил глаза Чанбин. – Ой, заткнись, – цокнула она. – Я захотела чёртов гоголь-моголь, значит мы пьём эту хрень. – В этот раз мы точно поймаем грёбанного демона, – прервал череду ругани Бомгю, предлагая свой тост. – Даже если не поймаем, то в следующий раз обязательно. Бокалы взмыли вверх. И только Чонин знал наверняка, следующего раза уже не будет, ведь это его последний срок.