Грех стекает по мягкой глотке

После полуночи крупными хлопьями повалил снег. Пленённый глубокими размышлениями Чонин курил в одиночестве на веранде. Дым плавной дорожкой уходил к чёрному небу, огибая падающий снег. Локти, опирающиеся в перила, давно промёрзли и слегка поднывали. Сырость, окутавшая лес, пробиралась за шиворот и кусала теплолюбивую кожу. Из дома доносился шум. Чанбин и Йеджи делили слойки с вишней, побеждал не Чанбин. Чуть позже они все вместе сядут смотреть Сверхъестественное, пока Бомгю будет колдовать над поисковым зельем. С ними тепло, душевно, сердечно… – Ты ведь до смерти замёрзнешь. Пожалуйста, зайди в дом, – худые руки в широких рукавах свитера невесомо обняли со спины. С очередной затяжкой Чонин улыбнулся, прочистил горло и тихо ответил: – Я зайду через минуту. Было в этих отношениях нечто чрезмерно греховное. Бомгю в буквальном смысле прибился к семье как брошенный птенец в одну из охотничьих вылазок на демона. Так сошлись их интересы и пути. Он просто решил следовать за «семьей» и забыть всё, что являлось его прошлой жизнью. Странный… В тот вечер, вернувшись домой с очередным поражением, еле удалось вытерпеть семейную суматоху. Домочадцы пытали нового жильца своим любопытством, но так и не смогли его расколоть, быстро сдались и переместились в гостиную смотреть Семейку Аддамс. Кухня замолчала. Чонин молча сидел в кресле напротив Бомгю и курил вторую по счёту сигарету. Дым непривычно дурманил и сладко затягивался. Они бесстыдно сверлили друг друга взглядами и не проронили ни слова. Чонин почувствовал незнакомое ему ранее влечение и был уверен во взаимности нахлынувшего чувства. С силой разорвав зрительный контакт, он раздавил окурок в хрустальной пепельнице и удалился в свою комнату. Образ Хёнджина окатил с головы до ног ледяной водой. Пиджак полетел на пол. С чувством невероятного отвращения к самому себе Чонин сорвал колоратку с горла и устроился на покрывале, так и не включив свет. Постель обдала холодом и одиночеством. Ожидание затягивалось. Наконец скрипнула дверь. Тело тягостно напряглось. Кровать продавилась под весом двух тел. – Я не могу, – жалобно застонал Чонин, принимая поцелуи в шею. – Но ты ведь хочешь. Комната постепенно наполнялась сладкой истомой, перетекающей в негу. Чужие пальцы с ловкостью расстёгивали пуговицы на его рубашке. Одна, вторая, третья… Холодные губы коснулись ключиц, груди, скользили в сторону напряжённого живота. В ушах разросся мох, позвоночник стал ватным и растягивался от каждого прикосновения. Поцелуи выходили сразу глубокими, на языке усеялось поле снежноягодника. Чонин давился ядом. В темноте блеснула пряжка ремня. Бомгю, не медля ни секунды, потянулся к ширинке. Очень давно, когда Чонин был шестнадцатилетним, ему никогда на самом деле не хотелось, чтобы кто-то лез ему в штаны, пускал слюни на его тело или воображал себе похотливые сцены с его участием. Сердце всегда просило только одного – чтобы кто-то тянулся именно к нему, забрался через клапаны в желудочки и свернулся тёплым, пушистым комком. Холодно. Так холодно… Чужой тёплый язык скользил по его плоти, выбивая из груди подобие хриплых выдохов. Полузакрытые глаза Чонина вглядывались в потолок. В голове застрял немой вопрос, чувствует ли он хоть что-то? Казалось, это продолжалось вечность, но через мгновение Бомгю вытер губы рукавом и скинул с себя свитер. Он нежный, старательный, самую малость дерзкий и совсем не виноват в глубоких травмах Чонина. Взгляд отрывается от потолка и перемещается на оголенное тело. Бомгю костлявый, практически белый и с длинными острыми конечностями. Его длинные волосы растрёпаны и наэлектризованы. Он ни капли не стесняется и буквально руководит процессом. Чонин исступлённо чувствует, как холодные пальцы одним рывком надевают на него резинку. И всё начинается заново. Бомгю мечется от ощущений так импульсивно, что приходится придерживать его за бёдра. Он цепляется за плечи и оставляет на них маленькие порезы ногтями, скулит, наклоняется к груди, кусает ключицы. Только сильнее заводит. С резкой паузой Чонин подрывается вверх, берёт инициативу и Бомгю уже со спины. Ладонь непроизвольно обхватывает его горло и сжимает до хрипов, блуждает по ключицам, спускается к груди… Останавливается. У Чонина резко распахиваются глаза. Под рукой молодая, упругая грудь вместо плоской и бледной. Всё тело под его ладонями ощущается иным, вытянутым, фигуристым. Чёрные волосы в несколько раз длиннее и пахнут кувшинками. Длинные тёмные ногти впиваются в его бёдра с большей силой. Крики давят в уши. Прекрасная. У Бомгю был огромный секрет, и только Чонин, единственный в этом доме, был удостоен знать о нём. Умиротворённо посапывающий Бомгю остался на ночь. Чонин сверлил потолок потерянным взглядом. На душе было хорошо, гадко, совестно, мерзко… Он вновь принялся набирать ванну. Ледяную. Едва ли уловимый ранее любимый образ теперь поселился за спиной и буравил затылок. Мучил, терзал специально и с садизмом. Мурашки бежали по коже от его присутствия, от обжигающей льдом воды и от самоличной неприязни. Чонин нырнул с головой, пытаясь спрятаться или покончить с собой. Не получится. Никогда по его собственной воле. Знакомство с Бомгю вышло странным и очень неправильным. Утром его сторона постели пустовала и разила холодом. У Чонина на душе кошки скребли до кровавой пены. Он не любил разговаривать с Богом, но в тот день смог выдавить из себя несколько грехов и сожалений. После того как кинул кусок ежевичного мыла в наволочку и до хруста отбил себе спину. На кухне пахло травами и колдовством, от Чонина – ежевичным мылом. Бомгю перетирал в ступке сухоцветы и, возможно, чьи-то старые кости. Его лопатки были неестественно сгорбленными, словно он ждал зверского нападения со спины и потому сжимался до размеров крошечной мышки. Не без сопротивления, но Чонин нашёл в себе силы подойти к нему и вместо того, чтобы воткнуть нож, обнял, устраивая подбородок на плече. Запах трав ударил в нос, но лучше бы это сделал Бомгю. – Мог бы остаться, – прошептал Чонин. – Я же тебя не выгонял. Тело в его руках самую малость расслабилось. – Я не думал, что вчера всё так обернётся, – прошелестел Бомгю. – Меня прокляли. Молодая неопытная ведьма вышла на след нечисти… Спасибо, что не сожгли, всего лишь наградили У-хромосомой. Зачем только? Чтобы поиздеваться? Они оба послушали тишину. Дом начинал просыпаться. – Как я тебе в другой ипостаси? – О-о, – протянул Чонин. – Просто прекрасно. Без слов, серьёзно. На кухню влетел всклоченный Сынмин и тут же схватился за кофейник. За ним подтянулась Йеджи в розовом махровом халате. Самым последним кухню посетил потный после утренней тренировки Чанбин. – Вы, грёбанные извращенцы, могли не орать на весь дом? – прорычал на них Сынмин. – Я не знал, куда деться. Значит, прилюдно строите ненависть, а как ночь начинается, то страсть воспламеняется или что? – Ты долбанутый? – огрызнулась Йеджи. Что несешь вообще? Я всю ночь провела в подвале. – А я спал в наушниках, о чём речь? – недоумевал Чанбин. – Я слышал женские крики, – продолжал настаивать Сынмин. – Между прочим твои. По кухне летали банки с джемом, газеты и Сынмин. Чонин тихо засмеялся из-за воспоминания и кинул окурок в снег. Йеджи его бы за это прибила. Какая прекрасная у него собралась семья. Он бы прожил с ними до дряхлости, только вот времени у него почти не осталось. Ещё один промах и мироздание сотрёт его в порошок, а никчёмная душа отправится прямиком в небытие. Бесполезный. Даже демона не в силах словить со своими возможностями. Образ Хёнджина начал преследовать во снах, в тёмных углах дома или чаще леса, достаиваясь разыгравшимся воображением и обострившимся чувством вины. Чонин всё чаще начал проваливаться в воспоминания, родившиеся в стенах сиротского приюта при католической церкви, прокручивая их в голове сотни и тысячи раз. Той ночью, когда исстрадавшийся Чонин упал к ногам снизошедшего Хёнджина, открывшего дверь, между ними что-то зародилось, вылезло наружу, распоров оба брюха, залило ледяной пол кровью и желудочным соком. До утра они разговаривали о грехе, чести и исповедании, хотя говорил в основном Хёнджин, Чонин лишь кивал как китайский болванчик. Его голова оставалась пустой, но сердце наполнялось вязкой любовной смолой. Хёнджин был красив в своей простоте, лёгкой неряшливости и поучительности. Он мог спасти мир, если бы потребовалось. Вырвал бы сердце прямо из груди и принёс себя в жертву. Раннее утро давило в затылок последствиями бессонницы. Чонин откровенно клевал носом и пару раз успешно свалился на тёплые колени Хёнджина, тут же выныривая из сна. – Ладно, поспи немного, – услышал он сквозь туман сонливости, улыбнулся и тут же провалился в небытие. Сквозь оковы сна Чонин едва улавливал нежные поглаживания по своим волосам. Приснилось ли? Он бы проспал так годы или десятилетия, но внезапно уши уловили тяжёлые шаги. Настолько тяжёлые, что звук дрожащих половиц со звоном отлетал от стен. Чонин проснулся от внезапной тряски. Глаза Хёнджина подсвечивались страхом и чем-то, похожим на безумство. – Прячься, быстрее, – шипел он. Сонный разум с трудом управлял конечностями. Чонин застрял в одеяле, сделал неуклюжий кувырок через голову и практически бесшумно упал за кровать. Он старался не дышать, прижимаясь к холодному полу лицом. В дверь настойчиво постучали, однако Хёнджин открыл не сразу. Его руки торопливо раскидывали книги на столе и зажигали свечу для того, чтобы создать видимость бессонной ночи, проведенной за священными писаниями. – И где же Ваш «воспитанник»? – монах настоятель сделал особый акцент на последнем слове. Прозвучало с издёвкой. – О ком Вы? – невозмутимо спросил Хёнджин. Вопросом на вопрос. Вот это дерзость. – Вы не в курсе, где разгильдяй Ян? Я ищу его всё утро. Постель пустая, – с крупицей раздражения поинтересовался монах настоятель. – Значит, плохо искали, – снова непозволительная дерзость. – Он всю ночь провёл за искуплением своих грехов. Ищите его рядом с Богом. Дверь захлопнулась. Тяжёлые шаги ритмично удалялись. От страха тело заходилось в неприятной дрожи и судорогах. Плечо Чонина резко дёрнули наверх. Неожиданно и больно. – Беги как можешь быстрее и не попадись! Пришлось бежать через чёрные ходы и тайные лазейки. Чонин собрал всю пыль и паутину в проходах между стенами. Его старые ботинки точно бы не пережили этот забег. С силой он толкнул тяжёлые двери и ничком упал в проходе между скамьями прямо перед алтарём. Коленки и лоб засаднило от резкого приземления. Капелла пустовала. В щелях окон завывал утренний ветер, свечи еле слышно потрескивали. Дыхание с трудом, но выравнивалось. Спустя пару минут тяжёлая дверь вновь отворилась. Тишина ударила в голову. Чонин принялся нашёптывать первую вспомнившуюся молитву. Дверь тихо закрылась. Грудь, наполненная иголками страха и тревоги, наконец, освободилась. Выдох прокатился по всему телу и призвал катарсис. Чонин приподнялся и продолжил глубоко дышать. Синее утро пробивалось сквозь стёкла. Настало время утреннего служения, а он практически не спал. Чуть не попался, но всё-таки вышел сухим из воды. Всю процессию Чонин проспал стоя и с открытыми глазами. Молитвы и запах ладана действовали словно снотворное. Окончательно проснуться получилось только под конец служения, когда силы наполнили тело до краёв и зажгли эндорфины. Недалеко от алтаря он заметил Хёнджина и поймал его добрую улыбку с толикой нежности. Сердце затрепетало. Монах настоятель сгонял мальчиков к выходу как расползающихся в разные стороны гусят. В очередной раз Чонин решил испытать судьбу, упал на колени и принялся молиться, искоса поглядывая на настоятеля. Тот одобрительно кивнул и скрылся за дверью вместе с оравой беспризорников. Как только капелла опустела и вдохнула тишину, Чонин вскочил на ноги и рванул в сторону сакристии. Хёнджин раскладывал церковную утварь по местам. – Что ты здесь делаешь? – ошарашенно прошипел он. Со всей силы Чонин обнял его и уткнулся в грудь. От облачения диакона пахло ладаном и свечками. – Ты ведь не попался, да? Чонин молча помотал головой, отстранился и схватил Хёнджина за руку, оставив на костяшках лёгкий намёк на поцелуй, а после убежал. Жест невинный, детский, но искренний и говорящий:

«Я люблю тебя, забери моё сердце».

Тело озябло, Чонин трёт ладони и всматривается в чащу леса. Образ следит за ним, презирает. – Тебя давно уже нет, – срывается с языка. – Я сам похоронил твоё тело. Он заходит в тёплый дом и вслушивается в очередную перепалку своей семьи.