Грех стекает по мягкой глотке

У Чонина в жизни было множество разочарований. Тянулись они с самого рождения, когда его, крошечного и нежного, оставили на пороге сиротского приюта. А вот влюблялся он лишь единожды. Его любовь разила детскостью, импульсивностью и иногда чрезмерной смелостью. Чонин чаще забегал в сакристию после службы, хватал Хёнджина за руки, пытался их поцеловать. Он действительно боялся столкнуться с осуждением и гневом с его стороны. На такой случай у него прятался козырь в рукаве. Чонин планировал рассказать, что в православной церкви целовать руки батюшкам вообще-то правильно и нужно. Однако Хёнджин оставался спокойным, хоть и неприступным. Любовь в сердце разрасталась до одуряющего восторга. Впрочем, Чонин нередко чувствовал себя дурным и испорченным. Дурость лезла из него ежедневно, она и родилась первой. Хёнджина приятно обнимать со спины, особенно когда он этого не ожидает. Приятно лежать рядом с ним в саду под статуей, прижавшись к его ноге, и слушать как он бормочет нечто невнятное над книгой. А самое приятное – быть спасённым им от монаха настоятеля. Чонин не мог вспомнить, сколько раз влипал в неприятности и с какой частотой Хёнджин его из них вытаскивал. Дурость – порок Чонина. Любовь настолько размягчила ему мозг, что из-за невозможности с ней справиться, в один злосчастный день он запрыгнул на колени Хёнджина, сидящего под статуей ангела после обеденной трапезы, и громко поцеловал в щёку. Остальное, что ему запомнилось, как резко стало больно после кувырка через голову и жёсткого приземления о могильную плиту. Хёнджин не просто его оттолкнул, он выкинул Чонина как надоедливого жука. – Не подходи ко мне, – прошипел он перед уходом. Самая невыносимая боль только от него. Чонин проревел, уткнувшись в землю, не меньше часа, однако беда не приходит одна. Позже его переловили сиротские хулиганы. – Тебе рядом с диаконом сахаром посыпано? – просвистел коренастый мальчик без переднего резца. – Правильно говорить «мёдом намазано», – съязвил Чонин. Его скрученные за спиной руки держали два весьма крепких на вид мальчика. – Ты чё вякнул? Бей жополиза! Чонин почувствовал, как захрустели рёбра, а в животе все внутренности превратились в желе. По лицу в приюте не били, чтобы монахи не заподозрили неладное, поэтому в придачу к отбитым костям и органам Чонина заплевали и напоследок отпинали. Было так гадко, что он вспомнил все плохие слова, какие только знал, пока хромал по выученному маршруту. Хёнджин не открывал, оставалось только скрестись в дверь и верить в волшебство, а волшебство, на секундочку, большой грех. Почти всё, что делал Чонин, являлось греховным: непослушание, ложь, домогательства к диакону… – Ты безбожник, – злобно шипел Хёнджин. Через несколько часов он распахнул дверь и втащил Чонина внутрь за шиворот. – Если хочешь попинать меня и плюнуть в лицо, то тебя уже опередили, – со слезами в голосе просипел он в ответ. – Ты смеешь жалеть себя? – крикнул Хёнджин. В его глазах от напряжения лопались капилляры. – Тебя надо пороть розгами! – Ну так и выпори! Я буду рад, если это сделаешь ты! От громкой и сильной пощёчины Чонин отлетел в сторону и врезался в стол. Книги посыпались на пол, раскидывая ко комнате пыль. Рыдания предательски нахлынули к высохшим глазам из-за обиды и пылающей щеки. Она пульсировала от боли, которая резко отдавала в виски и затылок. Попытка сбежать оборвалась Хёнджином. Он крепко схватил вырывающегося Чонина, прижал к себе и нашёптывал извинения. Хотелось кричать из-за истерики и убежать на край света, чтобы сдохнуть в одиночестве. Через несколько минут измотанное тело обмякло, но слёзы непрекращающимся потоком заливали воротник. Свой и чужой. – Прости, прости меня, – шептал Хёнджин. Его губы обожгли лоб, выжгли веки и щеки до челюстных костей. – Мне жаль. Я больше никогда так не сделаю. Только не с тобой. Тело скрутило и болезненно вывернуло наизнанку. Хёнджин приподнял Чонина, чтобы аккуратно посадить на стол, продолжал вытирать слёзы, просить прощения. Мир стоял на паузе, отныне ничего не существовало, кроме них самих. Глаза, полные слёз и глубокой невинности, попытались заглянуть Хёнджину в душу. Едва ли удалось её разглядеть. Его горячие, сухие губы прижались к губам Чонина медленно, смертоносно, больно от любви и неправильности. Он на мгновение замер. Сердце грозилось разорваться и сломать рёбра. Неожиданный толчок пришёлся Хёнджину прямо в грудину. Чонин сбежал, потому что действительно испугался. Ноги несли его по тёмному коридору в неизвестном направлении, выбивая из лёгких остатки воздуха и весь дух. Что это такое было? Чонин мечтал о поцелуе и даже желал о скорейшем его воплощении, однако реальность оказалась пугающей и непонятной. На своём пути он сбил какую-то монашку, резко приземлился на пол и посадил пару заноз на коленках. Доски были настолько неотёсанными, что щепки прошли сквозь ткань брюк. – Ян, быстро поднимись с пола! – на весь коридор прогремел злой голос. Монах настоятель сжимал в руках трость, за его спиной скрылась монахиня с чрезмерно преувеличенным страданием на лице. День ещё не закончился, а Чонин уже умаялся от полученных побоев. Конца и края не было его мучениям. – Вытяни руки! – приказал монах настоятель. С особой дерзостью Чонин вздохнул и принялся закатывать рукава, не разрывая зрительного контакта с мучителем. Он вытянул руки ладонями вверх и с вызовом поднял брови, как бы говоря: «Валяй, старый хрен! Хуже ты мне сегодня уже не сделаешь». – Пять ударов, – произнёс монах с особым смаком. – На каждую. Бил он с особым садистским удовольствием. Трость с хлёстом прошлась сначала по предплечьям, затем по ладоням и пальцам. Руки покрывались багровыми полосами и тут же синели. Чонин не позволял лицу раскрыть ни единой эмоции, он смотрел прямо на лицо монаха настоятеля, и взгляд его был холоднее зимней ночи. Боль пронзала до костей и пульсацией ощущалась во всех мышцах от фаланг пальцев и до самых плеч. После экзекуции злой и потрёпанный Чонин решился вернуться к Хёнджину. Он и сам толком не понимал, чего хотел от него после произошедшего, но без колебаний поскрёбся в дверь. Диакон открыл не сразу. Во всём его виде чувствовалась боль куда сильнее и чудовищнее, чем Чонин мог себе представить. Хёнджин заметно пошатывался и был бледен словно столетний призрак. – Тебе плохо? Ты заболел? Он не ответил, лишь запер дверь, молча взял Чонина за руку и повёл в сторону постели. Они легли в полном молчании, повёрнутые друг к другу лицами. Глаза Хёнджина казались неясными, какими-то заплывшими и невидящими. Взволнованный Чонин несмело протянул к нему гудящую руку, осторожно погладил по плечу, провёл по спине и замер. Хёнджин зажмурился от боли. Через рубашку прощупывались рубцы, в некоторых местах ткань была влажной и прилипла к спине. Не дыша Чонин оглядел комнату, взгляд тут же зацепился за предмет на столе. Рядом с открытым молитвенником лежал скрученный, окровавленный кнут. Накатило ощущение, будто лёгкие заполнились водой, настолько стало сложно дышать. Молчание длилось полчаса или растянулось до часа. Язык отчаянно отказывался слушаться. Напрасно Чонин предпринимал попытки выдавить из себя хотя бы слово. Ему хотелось разреветься, убежать куда-нибудь, как он обычно поступал в сложных для себя ситуациях, но Хёнджин не переставал болезненно хрипеть под его боком. – Где твоя мазь для ран? – наконец сбивчиво прошептал Чонин и встал с постели. Намокшие от пота чёрные с проседью кудри лежали на белой, накрахмаленной наволочке в несвойственном для Хёнджине беспорядке. Его бледная рука свесилась с кровати и вяло указала на небольшой деревянный сундук у стены. Он так и не смог найти в себе силы открыть глаза. Откинув увесистую крышку, Чонин поднёс к внутренностям сундука свечу и принялся искать мазь. Верхний свет они никогда не зажигали, когда были вместе. Нужная коробочка нашлась почти сразу, однако зрение Чонина привлекли не менее интересные вещи. С изумлением он извлёк из древесных недр старый противогаз и кобуру. Целостность сложенных секретов нарушилась и на колени упал стеклянный пузырёк, Чонин не заметил, как тот зацепился за клёпку кобуры этикеткой. Аспирин… Католичество не отрицало медицину, однако за своё детство ему повстречалось достаточно поехавших монахов. Чонин называл их сектантами. Из-за них приходилось наблюдать, как болеющие обычной простудой дети погибали в собственных постелях. Монахи напрочь отказывались их лечить, объясняя свою жестокость исцеляющей силой веры. Аккуратно наливая воду из кувшина в таз, Чонин прислушивался к дыханию Хёнджина, который либо спал, либо провалился в беспамятство. Пришлось тормошить его, чтобы привести в чувства и промыть раны. Рубашка с трудом от них отдиралась, кровь давно запеклась и склеила кожу с тканью почти намертво. При свете свечей раны было сложно разглядеть, однако даже так они навевали ужас. Хёнджин себя не пожалел. Непослушные слёзы пробивались наружу. Чонин убирал их рукавом и старался не шмыгать носом. Хёнджин лежал на животе, чтобы не стереть мазь простынями. После принятого аспирина он медленно засыпал. – Хёнджин, мне нужно уйти, – прошептал Чонин дрожащим голосом. – Я позже приду, чтобы тебя проведать, но сейчас тебе придётся встать, чтобы запереть дверь, хорошо? Слёзы накатывали сильнее. Находиться с ним в одной комнате становилось всё невыносимее. С бьющимся как у кролика сердцем Чонин выглянул в коридор. Он всегда долго прислушивался и присматривался прежде, чем выйти из кельи диакона. Его встретила привычная темнота, Хёнджин не переставал выкручивать коридорную лампочку. Деревянный полусгнивший пол залило солёной водой. Среди спящих сирот по ночам нередко кто-то плакал, поэтому Чонин не боялся их разбудить. Проревев почти до утра, он гнобил себя мыслями о страданиях Хёнджина. Ох, если бы не глупая голова глупого беспризорника, диакон бы не пострадал так сильно. Зачем… зачем… зачем… Вместе с тем Чонин периодически вспоминал о кольте, спрятанном в сундуке, и непроизвольно содрогался от мурашек. Мысль эта, к сожалению, постоянно от него ускользала и додумать её до конца так и не вышло. Рано утром, когда голова заболела так, будто готовилась взорваться, он решил навестить Хёнджина. За ночь не удалось поспать и часа, организм выл и решительно настраивался развалиться на части вслед за головой. Чонин на цыпочках прошёлся по тёмным коридорам, окутанным тишиной и сном, и поскрёбся в дверь. В этот раз диакон открыл почти сразу и, в отличие от живого трупа напротив, вид его был бодрым. – Не волнуйся, – прошептал он. – Я в порядке, лучше поспи ещё немного, скоро месса. Дверь бесшумно закрылась прямо перед носом. В раздумьях Чонин отправился прямиком в капеллу. Вот-вот монахи примутся будить беспризорников и сгонять на утреннюю службу. Он присел на лавочку перед алтарём и тут же отключился. По ощущениям беспамятство продлилось от силы пять минут, очень скоро Чонина разбудили топот и приглушённые голоса. Каждый день был похож на предыдущий. В начале они с мальчишками и прочими священнослужителями слушали утреннюю мессу от священника, затем молились и скромно завтракали, далее шли в школу при церкви. Образование скидывали на монахов, однако немногие из них могли чему-то научить. Чонин посещал уроки с раннего детства, потому умел читать, считать и писать. Этого было более чем достаточно для человека его положения, однако монахи заставляли продолжать ходить на занятия, чтобы держать Чонина в узде. По крайней мере он сам так думал. Из-за частой смены преподающих приходилось повторять одно и то же неисчислимое количество раз. Чонин знал, что мальчики его возраста уже могли работать. Во времена, когда он был младше, часто мечтал о том, чтобы какой-нибудь добродушный фермер однажды забрал его не в качестве сына, но хотя бы помощника. Чонин работал бы в поле, в хлеву или в кузнице, смог бы заработать себе на хлеб… Впрочем, после уроков и обеда он всегда работал на благо церкви, только труд этот никогда не оплачивался, а детские грёзы об усыновлении так и остались грёзами. Многие сироты оставались здесь навсегда, принимали монашество, работали за еду, но Чонин никогда не останется в церкви, даже если его свяжут и начнут угрожать. Ждать совершеннолетия не так долго, и он мечтал об этом дне больше всего на свете. День выдался тяжёлым. Из-за недосыпа выполнять даже самые простые поручения стало невыносимым. В последнее время Чонин с особой частотой не высыпался и вялость стала для него привычным состоянием. Монахи иногда лупили его за это тростью, но ему было всё равно. Стойко вытерпев все тяжести нового дня и своих прегрешений, Чонин шёл на очередную мессу как каторжник. Он прилично вспотел и в то же время замёрз, пока орудовал лопатой против мокрого снега, и сейчас плёлся по тёмному коридору в самом хвосте строя из сирот. Неожиданный рывок грозил ему вывихнутой рукой, к радости в этот раз пронесло. Хёнджин держал указательный палец у губ. Они спрятались в углу ещё более тёмном, чем коридор, потому Чонин, прижатый спиной к стене, мог разглядеть только блеск его глаз. Было в этом блеске нечто неестественное или сумасшедшее, от чего по коже невольно пробежался холодок. Чонин почувствовал на своих губах мягкий поцелуй. Снова. Как глупо.