Грех стекает по мягкой глотке

Грехопадение

Очередные поиски демона не увенчались успехом. Прошло вот уже несколько долгих, тёмных дней с тех пор как особняк накрыло тягостное молчание. За окнами без перерыва шёл снег, скрывая под собой ноябрьскую землю и жухлую траву. На душе скребли драные кошки, и раны эти не затягивались из-за ядовитого сигаретного смога. В последние дни Йеджи почти не ругалась с Чанбином. Они всё чаще сидели в разных комнатах и практически не выходили в гостиную. Телевизор молчал, а слойки с вишней иссохли до того, что в тишине дома нет-нет да раздастся глухой стук – это Бомгю забивает каменным тестом тонкий гвоздик в стене для нового пучка сухих трав. Ангела дома уже давно не видели, тот не прекращал поиски демона, исследуя каждый уголок планеты. Чонин же курил без перерыва, сверлил потолок потерявшими смысл глазами и безмолвно лежал в постели. – Поисковое заклинание снова рассеялось, – время от времени навещал его только Бомгю. – Может он улетел на луну? – Дрыхнет, – прохрипел Чонин и сам испугался своего голоса, настолько тот был прокурен и заброшен из-за ненадобности говорить. – Нам бы не упустить момент, когда он начнёт охоту и особенно когда захочет жрать. Слабо улыбнувшись, Бомгю устроился под его боком и ненадолго притих. В кронах деревьев завывал ветер, спуская на землю очередной холодный вечер, который они снова встретят вместе. Их связь всё ещё существовала, но едва ли изменилась. Чонину хватило смелости признаться в том, что серьёзные отношения ему неинтересны. В свою очередь Бомгю проглотил правду с привычной мягкой полуулыбкой, и всё вернулось на круги своя. Ночью они продолжали спать друг с другом, а утром делали вид, что ничего не произошло. Скрытая ипостась Бомгю получала в постели ласку, привычная же – грубость. Чонин не мог объяснить сложившийся порядок вещей даже самому себе. – На горизонте такой красивый кровавый закат разлился, – прошептал Бомгю, укрываясь пледом по самое горло. Он знал, что его оставят без ответа, но всегда продолжал улыбаться. – Я хотел поговорить с тобой, только, пожалуйста, не молчи. Ты дышишь, живёшь, спишь со мной, но делаешь всё это так, словно тебя мучает невыносимая боль. Кто с тобой это сделал? Чонин усмехнулся тому, насколько точно ведьме удалось попасть в цель, потянулся было за новой сигаретой, но достать пачку не вышло – Бомгю резко дёрнул его руку на себя. Это шокировало. – Ладно, – выдохнул Чонин и почему-то широко улыбнулся. – Мне было шестнадцать лет, когда в приюте при католической церкви меня совратил диакон. Долгие, действительно долгие годы я винил в этом исключительно себя, но… Хёнджин беспрестанно баловал бестолкового сироту конфетами. Бестолковый сирота – это, кстати, я. В первое время у меня от жадности скакал сахар в крови и ныли зубы. Спустя неделю подключилась хитрость и подсказала, что можно за выгоду подкупать сладостями местных беспризорников. Откуда у диакона брались конфеты мыслей не возникало, хотелось лишь скорее затолкать в рот побольше карамелек, застревающих в зубах, или тающее пралине. Ещё вкуснее был язык Хёнджина, пойманный в момент углубляющегося поцелуя. Я быстро привык к близости и хотел, чтобы он целовал меня исключительно по-взрослому. Со временем раны на его спине зарубцевались, а в келье все иконы и картины развернулись к стене. Диакон ли отказался от света, или тот от него? Неразгаданный ответ парил в спёртом церковном воздухе. Я уговаривал его сбежать. В этом храме целомудрия нам не было больше места, понимаешь? А Хёнджин не понимал или только делал вид. А знаешь, почему я называю себя самым безмозглым беспризорником? Надо же настолько глубоко выколоть себе глаза любовью, чтобы не замечать и ни о чём не думать. Столько раз меня манил этот его чёртов сундук, но я так и не решился вытряхнуть его полностью. В нём ведь лежал, мать его, револьвер Нагана. Я так любил его и, кажется, люблю до сих пор, но в то же время до смерти ненавижу. Перед глазами растянулась пелена воспоминаний. Глубоких и болезненных. Чонин снова и снова утопал в них и лишь изредка всплывал, чтобы глотнуть воздуха. Выбираться самостоятельно становилось тяжелее. Как же ему повезло, что Бомгю был готов забраться в самую глубь трясины и тянуть его тело из мрака к свету.

***

– Я тебе завидую, – как-то раз сказал Чонин диакону, когда они по обыкновению полуночничали в его келье. – Оказывается, ты можешь выходить в город днём. Это такая роскошь. – Иногда священник даёт мне всякие поручения, – Хёнджин задумчиво перебирал на столе стопки книг. – Послезавтра мне нужно будет сходить в город к одному старику. Он привозит Святому отцу какие-то секретные письма из столицы. – На его месте я бы тебе не доверял, – усмехнулся Чонин, уворачиваясь от запущенной в его сторону книги. – Если бы у меня хоть раз получилось выйти в город днём, я был бы очень счастлив. – Тогда монах настоятель исполнит свою давнюю мечту прибить тебя. Послышался тяжёлый вздох, Чонин упал на кровать и уставился в темноту потолка. Несправедливо, по закону – свободный человек, по факту – нет. – Если будешь страдать с такой силой, меня тоже хандрой заденет, – сказал Хёнджин. – Я в отличных дружеских отношениях с нашим лекарем и, скажем, в моих силах попробовать договориться с ним. Пустим байку, что у тебя какая-нибудь инфекция, рвота по колено, с горшка не слезаешь, поэтому тебя заперли в медицинском крыле и строго-настрого запретили навещать. На один день точно сработает. У Чонина от нахлынувшего восторга из глаз брызнули слёзы. Несколько раз он достаточно больно ущипнул себя за руку. Казалось, уши обманули его или разыгралось воображение. – Спасибо, спасибо, спасибо, – запищал счастливый ребёнок, бросаясь на шею к диакону с удушающими объятиями. – Я ещё ничего не сделал, – засмеялся тот в попытках высвободиться от цепких рук. – Надо ещё придумать, как тебя незаметно вызволить. Идея пришла незамедлительно и на удивление отличалась отчаянностью. – Тебя, наверное, сопровождают монашки? – уточнил Чонин игривым тоном. – Ну да, Святой отец иногда просит меня взять с собой сестру Луизу, но, если честно, я отпускаю её по своим делам, а через несколько часов мы встречаемся недалеко от церкви и возвращаемся вдвоём, – задумчиво ответил Хёнджин. – Значит, с ней ты тоже в хороших отношениях? – Чонин обнял диакона за плечи. Его тело буквально подрагивало от опасной авантюры и нетерпения скорее в неё ввязаться. – Не знаю, что ты задумал, но будь по-твоему, чертёнок, – сказал Хёнджин и глубоко вздохнул, – я поговорю с Луизой. Тихий визг восторга разрезал ночную тишину. Диакон резво закрыл ладонью рот Чонина и усадил к себе на колени, временно обездвижив его импульсивность. Всю ночь он ворочался и вспоминал слова Хёнджина. Спать глубоким сном было невыносимо, удалось лишь немного вздремнуть. Следующий день прошёл словно на иголках, Чонина бил мандраж и нетерпение. Мысль о том, что диакон в любой момент может поменять своё решение из-за неоправданного риска, не покидала его голову. К вечеру стало совсем дурно, и, пока он нехотя плёлся на ужин, в нём поселилось смирение – не видать ему города как своих собственных ушей. Хёнджин по обыкновению поймал его в самой тёмной части коридора и, прижав палец к губам, еле слышно зашептал: – С рассветом пойдёшь в больничное крыло, если тебя кто-то увидит, пострадай и пожалуйся на плохое самочувствие. Пройдёшь койки и зайдёшь в кабинет к лекарю, в кладовой есть запасной выход на улицу. Посидишь в ней до девяти утра, часы стоят в кабинете на столе. Как выйдешь, захлопни дверь и беги в заброшенный сад, хорошенько спрячься и жди, пока не появимся мы с Луизой. Я её отпущу и, когда она скроется с глаз, можешь идти ко мне. Всё понял? Сердце билось подобно мелкой живности в побеге от наступающего на пятки хищника. Кивая головой как болванчик, Чонин чувствовал разрывающий грудь восторг. В ту ночь от изнуряющего ожидания утра он снова не смог крепко уснуть. Часов в сиротской келье отродясь не было, поэтому Чонин из всех сил напрягал слух, лишь бы уловить далёкий крик петуха. Он прислушивался настолько внимательно, что различал каждый скрип, писк мышей за половицами и (О, благодать!) первую петушиную перекличку. До больничного крыла удалось добраться без происшествий. Чонин встретил лишь одного знакомого монаха и, драматично осведомив его о состоянии своего здоровья, спешно скрылся в помещении, наполненным запахами лекарств вместо воздуха. Среди коек была занята одна. Чонин знал человека, посапывающего в ней. То был пожилой монах, который лет девять назад учил его читать. В последние годы старика один за другим хватали приступы, и он заметно начал сдавать. Грудь отозвалась жалостью. Из всех учителей этот, пожалуй, являлся самым приятным. В кабинете горела свеча и ход часовой стрелки был настолько громким, что отвлёкшийся на неё Чонин сначала не заметил за столом человека, сгорбившегося над книгой. От страха тело замерло и окаменело. Лекарь на вид был немного старше Хёнджина. Раньше Чонин видел его всего несколько раз, болел он не часто, но на всю жизнь запомнил этот тяжёлый взгляд. Так и сейчас врач смотрел на него глазами, вешающими на плечи стальные оковы. Молчание длилось до тех пор, пока Чонин не решился еле заметно кивнуть лекарю и скрыться в тёмной кладовой. – Постой, – окликнул мужчина уставшим голосом. – «Всё пропало», – мысленно сокрушился Чонин и, зажмурив глаза, повернулся к нему по стойке смирно. – Если что-то случится, – с тенью загадочности произнёс врач, – ты можешь обратиться за помощью ко мне. Понял? – Да, сэр, – шёпотом пролепетал Чонин. Вид у собеседника хоть и был весьма озадаченным, реакция мальчишки всё же его позабавила. Ждать Чонин не стал, выйдя через чёрный ход в кладовой, он аккуратно захлопнул дверь и припустил до сада со скоростью зайца-русака. В заброшенном амбарчике, скрывающимся за высоким дубом, была спрятана лазейка. Беспризорники, знающие о ней, иногда прятались внутри, играли в запрещённые монахами игры или торговались кто чем мог. Ранним утром амбар пустовал, Чонин закатал рукава и принялся рыскать по старым сундукам. Примерно через полчаса он отыскал монашеское платье и чепец себе по размеру. Стряхнув пыль со старой одежды, ранее принадлежавшей неизвестной ему девушке, Чонин стал одеваться и думать о ней – жива ли эта монахиня и сейчас носит другой размер платья или она не пережила какое-то опасное приключение и её тело похоронили неподалёку? К тому времени, когда ноги начали нещадно промерзать, через зияющие дыры в стенах удалось разглядеть Хёнджина и удаляющуюся от него сестру Луизу. Еле вытерпев пять минут, Чонин отодвинул деревянные доски, выбрался из укрытия и бросился к диакону. – Ого, – Хёнджин вначале опешил и не признал его в образе. – Вот это маскарад. Я уж думал, ничего не получилось, и за мной послали монашку, потому что ты попался. – Мне кажется, будет странно, если диакон появится в городе в сопровождении какого-то мальчишки, – задумчиво произнёс Чонин. – Или нет, но я решил перестраховаться. Навряд ли кто-то поймёт, что я не девчонка. Диакон долго не мог оторвать от него взгляда. Повисло неловкое молчание, перетекающее в гнетущее напряжение. – Расслабься, – успокоил Хёнджин. – Просто ты потрясающе выглядишь в этой одежде. Тебе бы подошло быть монахиней. Эта фраза заставила Чонина сконфузиться и продолжить молчать. Он приподнял подол платья повыше, чтобы случайно на него не наступить и не запнуться, и ускорил шаг. До города они шли долго: сначала по грунтовой дороге, затем через лесную посадку и вдоль поля. Возможно, путь показался долгим по непривычке, в ночной тени добираться удавалось быстрее, но скоро их встретила городская суета – впереди показалась главная площадь. Сперва они посетили того самого старика, про которого ранее рассказывал Хёнджин, и забрали у него важное письмо, затем зашли в церковную лавку и приобрели товары по списку священника. – Как думаешь, письмо от кардинала или самого Папы римского? – поинтересовался Чонин, когда они отошли от лавки. – Не удивлюсь, если это любовные записки, – усмехнулся Хёнджин. – Я уже давно ничему не удивляюсь. У нас есть пара-тройка часов в запасе, что будем делать? Обычно мы обходим всякие святые места или молимся. Сомневаюсь, что ты на это согласишься. Мороз щипал нос и кончики пальцев, но несмотря на холод день выдался невероятно солнечным и ярким. Сердце наполнялось приятным желанием жить и улыбаться просто так. – Я хочу увидеть особенное место, – сказал Чонин и зажмурился от удовольствия, подставляя лицо солнечным лучам. – Особенное? – переспросил диакон. – Да, самое-самое. Город в дневном свете выглядел совсем не так, каким Чонин запомнил его во время своих ночных вылазок. Прямо сейчас пространство ощущалось шире, ярче, оживлённее, безопаснее. Стёкла торговых лавок ослепляли солнечными зайчиками и интересными товарами. Чонин каждую секунду припадал к прилавкам и разглядывал различные безделушки. Ноги бесконечно путались в подоле платья, на людях задирать его было недопустимым, и, если бы не поддержка диакона, он непременно собрал на себе всю пыль городских дорог. – Я бы хотел что-нибудь купить, – признался Чонин. – Только у меня совсем нет денег. – И что бы ты хотел? – поинтересовался Хёнджин, но в ответ получил лишь растерянное пожимание плечами. – Ладно, стой здесь. Он скрылся за дверью ближайшего прилавка всего на пару минут и, как только вернулся, вложил в руку Чонина маленькую, блестящую игрушку ярко-красного цвета. – Это что машина? – воскликнул тот от восторга. – Я таких никогда не видел! – Ага, гоночная, – дополнил Хёнджин, пресекая попытки Чонина броситься ему на шею. – Мы на людях, держи себя в руках. – Спасибо большое, но не нужно было, – с виноватым видом пробубнил мальчик и снова запутался в подоле платья. Диакон схватил его за локоть и в сотый раз поставил на ноги, приговаривая: – Ну и нерасторопная же мне досталась монашка сегодня. Иди за мной и, будь добр, не убейся. Весь путь Чонин разглядывал игрушку. Диковинная вещь, раньше у него никогда таких не было. Признаться, в детстве он играл только с палками и камнями. Время от времени ноги спотыкались или путались в платье, тогда он врезался в спину Хёнджина, извинялся и продолжал следовать за ним, а затем снова отвлекался на машинку. Стало ощутимо холоднее и потянуло рыбой. Уши уловили звуки прибоя и перезвон миллиарда гладких, выточенных водой камней. – Здесь есть море? – изумился Чонин. – Глупышка, это океан, – ответил Хёнджин, хватая его за платье, чтобы по глупости тот не бросился в воду. – Вода сейчас ледяная, опомнись. – Я никогда не заходил так далеко, – и он понял, что сказанное отражало не только побережье. – Спасибо, что привёл меня сюда. Здесь очень красиво. Блики яркого света перекатывались по лазурной водной глади и тонули под весом шуршащих волн. У океана не было конца, он расстилался до самого горизонта и даже за ним из-за своего могущества словно бы никогда и нигде не кончался. Расположившись на ближайших обвалах скал, Хёнджин устремил взгляд куда-то за горизонт – туда, где Чонин никогда не был и, вероятно, никогда и не сможет побывать. В глазах диакона таились призраки, неизвестные сироте, оттого на сердце стало как-то тоскливо. Были ли они хоть каплю по-настоящему близки? Кем они являлись друг другу? Друзьями, любовниками или просто потерявшими свет и постепенно погрязающими во тьме душами, что цеплялись друг за друга в попытках почувствовать хоть что-то, кроме омертвляющей боли? – Тебе грустно? – тихо спросил Чонин, подходя ближе, и несмело положил ладони на напряжённые плечи Хёнджина. – С тобой нет, – улыбнулся он одним лишь уголком губ и притянул Чонина за талию к себе вплотную. – Ты сводишь меня с ума. От произнесённых им слов по загривку прошлись мурашки. Так ощущался страх вперемешку с желанием, только первого было в разы больше. Хёнджин прижал сильнее, подтянул ноги Чонина и усадил его на свои колени. Поверхность скалы была холодной, тело Хёнджина – тёплым. – Ты как запретный плод Эдема, – послышался шепот напротив уха, который не смог перебить грохот океана. Чонин содрогнулся. Услышать это было сладко даже через ткань чепца. Губы Хёнджина соскользнули с щеки к шее. Он нежно прикусил адамово яблоко, укутанное в накрахмаленные монашеские одеяния. Его руки ловко проникли под длинный подол платья и заскользили по бёдрам. – Лучше бы ты их не надевал, – с усмешкой прошептал Хёнджин, намекая на брюки под юбкой. По крайней мере, так его понял Чонин, отчего густо покраснел. Казалось, они могли просидеть так до самого вечера или, если потребовалось, до следующего столетия, пока их тела не облепила бы океаническая соль и ветер не иссушил кости до окаменелостей. К сожалению, шум бьющихся о скалы волн постепенно перебил гвалт голосов. Побережье наполнил поток людей в вычурных одеяниях. – Кто это? – озадаченно спросил Хёнджин. – Может, у них карнавальная вечеринка, – предположил Чонин и пожал плечами. Люди неспешной колонной двигались по мокрому песку вдоль линии воды, что-то громко обсуждая и смеясь. – Чума-а-а-а, у вас костюмы отпад просто! – крикнул подбежавший к ним парень. – И кресты какие! Прямо как настоящие. Чума-а-а-а! – Чума-а, – неуверенно протянул Хёнджин. Он выглядел крайне растерянным, чем рассмешил Чонина. Незнакомец широко улыбнулся, похлопал диакона по плечу и со словами «Не отставайте», устремился за удаляющейся толпой. – В чём-то он прав, – смеялся Чонин. – Мы с тобой как конфетки, но только не в своих фантиках. Мы – карамельки, а прикидываемся пралине. Хёнджин его не совсем понял, нахмурил брови и прохрипел: – Нам пора возвращаться, иначе заметят моё долгое отсутствие. – Но можно ещё минуток десять здесь побыть, пожалуйста, – заныл Чонин и, получив одобрение, бросился к океану. Подол платья очень скоро наполнился различными ракушками, высохшими кораллами и разноцветными камушками, которые Хёнджин, к сожалению, не одобрил, потому пришлось высыпать их у скалы и выбрать лишь самые красивые. – Как дойдём до сада, ты спрячешься. Надеюсь, Луиза не спешила и ещё не пришла, – сказал Хёнджин. – Вернёшься тем же путём, понял? Но для безопасности посиди в больничном крыле до вечера и приходи ко мне после ночного обхода. Сегодня можешь заночевать со мной. Чонин перестал отряхивать на ходу подол от песка и споткнулся. Пройдя весь путь заново, они наконец дошли до заброшенного сада и расстались. Выполнив все наставления Хёнджина, Чонин спрятался в кладовой и просидел там до самой темноты. Он не захотел выходить в кабинет и снова встречаться с пугающим медиком. Ожидание заполнилось беспокойной дремотой и постоянным прокручиванием в голове воспоминаний о словах, касаниях и действиях Хёнджина. До самой темноты Чонин маялся, а когда совсем стемнело, набрался храбрости и вышел в кабинет посмотреть на часы. Затушенная свеча и убранная книга свидетельствовали о том, что врач куда-то отлучился. Промучившись ещё полчаса, Чонин тенью выбрался из больничного крыла и, к удивлению, не сразу понял, что совершенно забыл про надетые на себя платье и чепец. Всё-таки приноровился. По пути до кельи диакона Чонин так никого и не встретил. Хёнджин открыл в ту же секунду, как только пальцы коснулись двери. – Наконец-то ты пришёл, – прошептал он. Хёнджин был настойчив в поцелуях и ласке. Резко подхватив Чонина за бёдра, он усадил его на стол. Книги с грохотом полетели на пол, а вместе с ними чепец и все накрахмаленные платки. Избавиться от них оказалось лучшим ощущением в жизни. Руки снова скользнули под ткань юбки. Сознание вмиг стало рваным и смазанным. Хёнджин тянется к застёжке, стягивает брюки, гладит оголённые ноги. Чонин пытается натянуть подол на колени, но не справляется с напором. Пальцы сжимают его бёдра, зубы кусают шею… – Хёнджин, пожалуйста, не надо, – просит Чонин, и просьба с каждым разом звучит всё жалобнее и больнее. Это прекратилось не сразу. Диакон отстранился с видимым напряжением и отошёл в другой конец комнаты. Повисло затяжное молчание, слышалось лишь их тяжёлое дыхание. – Хочешь выпить? – неожиданно поинтересовался Хёнджин. – Что? – переспросил Чонин, несмело переместившись в сторону кровати. – В смысле, алкоголь? Я раньше пробовал его, но это было давно. Скрипнула крышка сундука, и диакон достал из его глубин металлическую флягу и стопки размером чуть больше напёрстка. Ловко разлив по ним спиртное, он протянул одну стопку Чонину и присел рядом со второй в руке. – Выпьем за все наши смертные грехи, – усмехнулся Хёнджин и, не чокаясь, опрокинул алкоголь в рот словно бывалый бармен без малейшей реакции на высокий градус. Чонин боязливо принюхался к желтоватой жидкости. Резкий запах тут же ударил в нос и сбил дыхание до удушающего кашля. – Это виски, – улыбнулся Хёнджин, его явно позабавила юношеская неопытность в пьянстве. – Лучше глотни всё сразу, если начнёшь пить глотками, будет отвратительно. Выдохнув из лёгких почти весь воздух, Чонин опустошил стопку с особым страданием. Два раза он чуть не задохнулся, виски грозился политься через ноздри, а горло жгло так, что адский огонь показался бы приятным покалыванием. Хёнджин ласково похлопал по спине, его тихий смех вибрацией передавался по всему телу. – Налить ещё? – предложил он и, не дождавшись ответа, наполнил рюмки снова. По ощущениям Чонина повело уже после первой выпитой партии. В груди вдруг стало тепло, в голове пусто, а язык совсем развязался. – Ты отказался от веры? – вылетел внезапный вопрос, опьяненному разуму не удалось его предотвратить. Диакон снова улыбнулся и отхлебнул виски прямо из горла фляги. – А ты и рад, чертёнок? – прошептал он, и градус интимности тут же накалился. – Иди ко мне. У Чонина тягостно потянуло низ живота. Алкогольное дыхание Хёнджина опьяняло сильнее, чем виски из фляги. Их влажные, пропитанные спиртом языки сплетались в самом страстном поцелуе из всех, которые они друг другу дарили. Диакон в очередной раз потянулся за флягой. Остатки спиртного наполнили стопку до краёв. Чонин почувствовал, как горячие пальцы с особой властью обхватывают и приподнимают подбородок. Хёнджин держал подрагивающую стопку прямо у его губ. Надавливания подушечек на щёки призывало Чонина открыть рот шире. Язык и горло снова обожгло, Хёнджин вливал алкоголь поспешно, часть тонкими струйками потекла по губам и подбородку. Чонин поперхнулся и закашлялся, но быстро замер из-за скользящего языка, собирающего капли виски по его лицу и шее. – Как удачно у нас всё получилось, правда? – он постарался вырваться и перевести тему. – Хорошие у тебя друзья. Хёнджин нахмурился и серьёзно ответил: – Ты не понимаешь, дружба здесь ни при чём. Ты не первый, на кого закрывают глаза. Они постоянно их закрывают и водят мальчишек по кельям. Не думал, что и я в это ввяжусь, но из-за тебя… Ты… Было непонятно и страшно. Руки Хёнджина блуждали везде, где не могли позволить себе раньше. Вскоре на пол полетела одежда, и Чонин, зарывшийся в подушки, разглядел на голой груди диакона каждый шрам. В лунном свете, пробившемся сквозь хлипкие занавески, они подсвечивались особым серебристым сиянием. – Боевые раны, – оскалился Хёнджин. И не соврал.

***

Весь рассказ Бомгю слушал молча, практически не дышал и не двигался. Оставалось лишь строить догадки, о чём он думал. – Пробуждение было поздним, Хёнджина рядом не оказалось, – продолжал Чонин голосом на грани истерики. – Как же меня мутило, всё тело ломило и трясло. Я принялся собирать события минувшей ночи по кусочкам в обнимку с алюминиевым тазом для умывания. Постепенно вспомнил, как он тёрся об меня, о мои бёдра и член, закрывал мне рот рукой, наверное, думал, что я буду стонать как проститутка, но… Не могу объяснить, я хотел целовать Хёнджина, хотел сидеть на его коленях и обниматься, но точно не хотел всего того, что произошло той ночью. Я был скован и нем словно рыба, из-за опьянения плохо соображал и почему-то даже не пытался вырваться. Слёзы полились градом. Чонин не плакал лет пятьдесят или того больше. – Помню, как он перевернул меня на живот, всё тёрся и держал меня за волосы, прижимал голову к спинке кровати. Думал, скула вылетит. Знаешь, этому конца не было. Когда ты пьян, всё ощущается так странно, будто находишься в вакууме, в космосе, поэтому я очень плохо всё запомнил. Скрипнула кровать, Бомгю молча поднялся и принялся вытирать рукой слёзы с лица Чонина. Они смотрели исключительно друг другу в глаза, и это было невыносимо, больно и странно. – Хёнджин скинул меня на пол, снял с себя бельё… Я знал, чего он от меня хотел, может, и бестолковый, но не настолько же. Заревел как белуга и давай головой крутить в разные стороны. А Хёнджин знаешь что? Начал стыдить меня, мол такой он герой, столько для меня сделал, лгал из-за меня, конфеты мне покупал постоянно. Я абсолютно не по-мужски ревел и пытался сквозь всхлипы повторять «Не надо, пожалуйста, не надо». Вскоре ему надоело, Хёнджин крепко схватил рукой мою и… Ненавижу вспоминать. Его блаженное лицо, он делает это моей рукой, а я тихо реву, рвота в горле стоит. В голове те слова, что не я первый мальчик, которого водят по кельям. Сколько ещё наших вот так… Хёнджин раскрасил мне всю грудь, когда закончил. Я вытирался какими-то тряпками и сжимался от рвотных спазмов, у меня ведь не было возможности тут же помыться. Потом так и остался на полу, сложился калачиком и забылся в беспамятстве, продрог, поэтому утром сломило не только похмельем, но и простудой. Проснулся я уже на кровати. Он уложил, даже одеялом накрыл, заботливый какой. До вечера меня полоскало, да так сильно, что все реально поверили в мою хворь. Кишки и желудок болели, постоянно тошнило, я был весь бледный и осунувшийся. И даже несмотря на то, что утром мне через силу удалось обтереться влажной губкой, ощущение и этот его запах сопровождали на протяжении дня. Казалось, от меня за километр несёт, в носу стоял просто смрад какой-то. Но... ведь всё было так чудесно, почему счастье в одночасье разбилось вдребезги и убило меня навсегда? Может, не было никогда никакого счастья? Я без конца повторял, что виноват во всём сам. Больше Чонин не смог ничего рассказать. – Мне очень жаль, что тебе пришлось пережить такое, – прошептал Бомгю и прижался своим лбом к его холодному, покрывшемуся испариной лбу. – Я бы хотел разделить эту боль, чтобы тебе хоть немного полегчало. Неожиданно разговор разрезал взмах крыльев. В комнате появился запыхавшийся Сынмин. – Эй, вы что любовники? – изумлённо заверещал он. – Так, неважно. Я наконец-то напал на след!